Глава 26
Адель
— Ты должна это сделать, — Тина поставила холст на мольберт прямо посреди моей комнаты. — Серьёзно, Адель. Ты раньше так любила рисовать.
— Это было в школе, — отмахнулась я. — Я даже кисти в руки не брала три года.
— Тем более пора вспомнить, — Лана разложила краски на столе, аккуратно расставив их по цветам. — Знаешь, психологи говорят, что творчество помогает пережить...
— Что? — я подняла бровь. — Ты теперь психолог?
— Я теперь тот, кто заказал вам обеим пиццу, — улыбнулась Лана. — И тот, кто считает, что тебе нужно выплеснуть всё это наружу. Не в подушку, а на холст.
Я смотрела на белое полотно. Пустое. Чистое. Таким же был мой внутренний мир три месяца назад — до того, как Зейн вошёл в него. А теперь там была мешанина из боли, любви, страха и вопросов без ответов.
— Я не знаю, что рисовать, — тихо сказала я.
— Начни с первого, что придёт в голову, — посоветовала Тина, устраиваясь на моей кровати с телефоном. — Мы не будем смотреть. Ну, может, краем глаза.
Я взяла кисть. Пальцы дрожали.
Первый мазок получился робким — серый, размытый. Второй — густой, чёрный. А потом рука понеслась сама. Я не контролировала движения — просто позволяла краскам ложиться так, как они хотели. Тёмно-синий. Бордовый. Пепельно-белый. Фиолетовый, почти чёрный на гранях.
— Ого, — выдохнула Лана через полчаса.
Я отступила на шаг.
На холсте проступило лицо. Не его — моё. Но разбитое на тысячи осколков, как треснувшее зеркало. В каждом осколке отражалось что-то своё: его глаза, его руки, его слова — «я убивал, и буду убивать».
Слёзы текли по моим щекам, но я их не вытирала.
— Это... это больно смотреть, — прошептала Тина.
— Это правда, — ответила я.
Мы молчали втроём. А потом Лана подошла и обняла меня за плечи.
— Ты умница, — сказала она. — Ты смогла это выпустить. А теперь... может, попробуешь нарисовать что-то, что приносит тебе покой?
Я кивнула, вытирая слёзы.
Второй холст я писала уже не так отчаянно. Медленно, почти медитативно. Лавандовое поле — то самое, за городом, куда мы ездили с бабушкой в детстве. Небо на закате — золотисто-розовое. И маленький домик на горизонте.
Когда я закончила, Тина и Лана переглянулись.
— Это... другое, — осторожно сказала Тина.
— Это дом, — ответила я. — Там, где безопасно.
В тот вечер я заснула раньше обычного. И впервые за три месяца не плакала перед сном.
---
Зейн
— Она начала рисовать, — доложил Джафар, заходя в кабинет.
Я поднял голову от бумаг, которые не читал уже час.
— И что?
— Подруги принесли ей краски. Она написала две картины за день.
Я отвернулся к окну. В груди снова заныло.
— Пусть рисует. Это лучше, чем сидеть взаперти.
— Я думаю, вам стоит это увидеть, — тихо сказал Джафар.
— Зачем? — я резко обернулся. — Чтобы сделать мне больнее?
— Возможно, чтобы понять, что происходит у неё внутри.
Он протянул мне телефон — фотографию, сделанную через окно её комнаты с большого расстояния. Размыто, но видно. На первом холсте — треснувшее лицо. Её лицо. Разбитое.
Я сжал телефон так, что побелели костяшки.
— Убери.
— Босс...
— УБЕРИ, Я СКАЗАЛ.
Джафар забрал телефон и вышел. А я остался один.
Я знал, что причинил ей боль. Но видеть это — воочию, даже на размытом фото — было как удар под дых.
«Прости, Ангел», — мысленно повторял я снова и снова. — «Прости меня за то, что не умею любить иначе. За то, что моя любовь — это всегда защита через расстояние».
Я закрыл глаза и представил её улыбку. Ту самую — настоящую, когда глаза светятся, а на щеке появляется ямочка.
Я усмехнулся собственной мысли. Любовь. Я, человек, который совершил столько грехов, это была бы привилегия для меня, Смешно.
В тот день, впервые за долгое время, мне удалось быстро заснуть.
Но почему-то в ту ночь мне приснился не привычный сон. Мне приснилось лавандовое поле. И она — смеющаяся, бегущая по траве, раскинув руки, как крылья.
Я проснулся в холодном поту. Но впервые за три месяца — не от ужаса, а от того, что слишком сильно хотел, чтобы этот сон оказался реальностью.