21 часть
йо, приятного прочтения!! :3
Сознание вернулось к Сатоши медленно, будто продираясь сквозь густой сироп. Первое, что он ощутил — это мерцающий белый потолок, усыпанный мелкими, слишком яркими лампочками. Затем — всепоглощающая слабость, тупая, ноющая боль в животе и легкое, фоновая пульсация в висках. Тело казалось чужим, тяжелым и ватным. Но сквозь это пробивалось одно странное ощущение — он выспался. Впервые за долгое время. Хотя сонливость никуда не делась, и он бы не отказался от еще десятка часов забытья. Скорее всего, виной тому были обезболивающие и остатки наркоза.
В палате было тихо, пока тишину не разорвал сдавленный, облегченный возглас Рины. — Сатоши! — Она бросилась к кровати и осторожно, но сильно обняла его, заставив крякнуть от внезапного давления на больной живот.
Оказалось, они с Хару были рядом все это время. Врачи, видя их искреннюю заботу, позволили им остаться. От них он узнал, что проспал несколько дней. И все эти дни его навещали не только они, но и... Майки. Одна только мысль о том, что Майки беспокоился о нем, заставляла сердце биться чаще и предательски сжиматься. Но в воздухе между ними висело невысказанное напряжение.
Взгляд Сатоши упал на его собственное запястье, лежащее поверх одеяла. Оно было аккуратно забинтовано. Значит, врачи все увидели. И, возможно, рассказали Рине и Хару. И, может быть, даже Майки. В их глазах он читал целую гамму чувств: сочувствие, грусть, злость и самое тяжелое — недоумение. Почему он молчал? Почему не попросил о помощи?
Хару открыл рот, чтобы что-то сказать, его лицо было строгим и усталым, но Рина мягко перебила его, положив руку ему на руку.
— Как ты? — Ее улыбка была слабой, но полной заботы, безмолвно давая понять брату, что сейчас не время для выяснений.
Сатоши, чувствуя себя уязвимым и прижатым к стене, ответил своей старой доброй язвительностью, маскируя смущение:
— Как выжатый лимон, которого еще и переехал каток. Но в целом, уже веселее.
Рина издала звук, нечто среднее между всхлипом и смешком, а затем наклонилась и нежно прикоснулась лбом к его лбу, проверяя температуру и просто выражая свою любовь. Хару тихо выдохнул, сдаваясь. Вся его напускная строгость растворилась в очевидном облегчении и беспокойстве за младшего брата.
---
Прошло несколько дней. Сатоши заметно окреп и уже мог сидеть, хотя врачи все еще качали головами и рекомендовали покой. В палату через жалюзи пробивались лучи солнца, ложась теплыми полосами на одеяло. Он полусидел, облокотившись на подушку, и читал книгу — попытка вернуться к нормальности.
В эти дни его регулярно навещали Рина и Хару. Приходила Мизуна, бледная, но улыбающаяся, уверявшая, что с ней все в порядке и она справится. Наведался и Юньсо, правда, в одиночку — всю его шумную компанию, конечно, не пустили бы.
В один из таких дней появились Нэо и Тору. Их визит был не только дружеским, но и деловым — как заместители, они отчитались главарю.
— Мы сдали Хиро и всех его прихвостней полиции, — тихо, но с удовлетворением сказал Тору. — Скоро на каждого будет заведено дело. Сроки будут приличные.
Сатоши кивнул, чувствуя холодное удовлетворение. Обидчики Мизуны наказаны. Справедливость восторжествовала. Но в глубине души он знал, что одна проблема все еще оставалась нерешенной — его отец.
Их разговор прервало новое присутствие. В дверях стоял Майки. Нэо и Тору, переглянувшись, быстро и тактично ретировались, оставив их наедине.
Взгляд Майки сразу же упал на книгу в руках Сатоши. — Опять в своем мирке фантазий? — Прозвучала привычная подколка, но без былой едкости.
— Кто бы говорил, — парировал Сатоши, не отрываясь от страницы, но краешком рта все же выдавая легкую улыбку. — Тот, кто считает, что главное в жизни — вовремя поесть и подраться.
Майки хмыкнул, затем его лицо стало серьезнее. — Почему молчал? — Спросил он прямо. — О том, что ты главарь. Все это время.
Сатоши пожал плечами, избегая прямого взгляда. — Не срослось. Не было подходящего момента.
Настоящая причина — недоверие, их прошлая вражда, его собственный стыд и страх — осталась невысказанной. Ему до сих пор было неловко и страшно с ним говорить.
— А настоящее имя? — Не отступал Майки.
— Хиро называл тебя... Николас?
— Николас Клиффорд, — тихо ответил Сатоши, внутренне косясь на Майки за его избирательную память. — Да, именно так.
Майки кивнул, запоминая. Его взгляд на мгновение скользнул по забинтованным запястьям Сатоши, но он промолчал. Затем он поднялся, чтобы уйти, но на пороге задержался.
— Движения у тебя хорошие, — бросил он через плечо, делая вид, что изучает дверной косяк. — Удары точные. Но над выносливостью надо поработать.
И с этими словами он вышел, намеренно или нет оставив за собой самое главное — никаких упоминаний о том неловком признании. И странным образом, Сатоши почувствовал не разочарование, а облегчение. Может, эта рана могла затянуться молчанием.
---
Еще через пару дней палату Сатоши заполнила шумная компания. Вошли Майки с Эммой и почти весь цвет Тосвы: Дракен, Баджи, Мицуя, Чифую. Они ввалились с подколками и ухмылками, но их глаза светились неподдельным восхищением и облегчением.
— Наша ледяная королева ожил! — Провозгласил Баджи.
— И не говоришь, что так круто умеешь шевелить конечностями! — Добавил другой. — Да уж, главарь «Змей»... Никогда бы не подумал.
И самый точный удар нанес Баджи, его глаза хитро сверкнули: — Ну что, острый язычок на месте? Или вместе с кишками наружу вывалился?
Сатоши, не моргнув глазом, парировал, наращивая свою старую броню: — На своем месте. Готов и тебе помочь вывалиться, если что. Хочешь проверим?
В ответ раздался общий хохот. И в этот раз, впервые, Сатоши почувствовал, что его колкости встретили не со злостью или раздражением, а с чем-то вроде уважения и даже легкой нежности. Он был своим. Несмотря ни на что.
---
Дни в больнице тянулись медленно и однообразно, наполненные скукой, прерываемой лишь визитами медсестер и монотонным гулом аппаратуры. Сатоши уже почти свыкся с этим режимом, когда его покой решили нарушить.
Первым пришел Хару. Их разговор сначала был ни о чем — обычные осторожные вопросы о самочувствии, о еде, о сне. Но затем старший брат не выдержал и перешел к главному. Его голос стал тише и серьезнее. — Руки, Сатоши... И эта банда. Ты же сам говорил про Майки, что все эти разборки — глупые подростковые забавы. Почему молчал? Почему не сказал нам?
Сатоши отвел взгляд, глядя на полоски света от жалюзи на стене. Врать полностью не стал, но и вываливать всю правду — о страхе, о предательстве Хиро, о необходимости силы — не был готов. — Были свои причины, — пробормотал он уклончиво. — Не хотел втягивать вас. Думал, справлюсь сам. Это было... ошибкой.
Хару смотрел на него, и в его глазах читалась не злость, а усталая грусть и то самое предательское недоумение. Но он не стал давить.
Позже пришла тетя Йона. Ее визит поначалу ничем не отличался от обычного осмотра — она проверила температуру, аккуратно осмотрела заживающие швы, задала вопросы о головокружении. Но затем ее взгляд стал пристальным и профессионально-неумолимым. — Сатоши, — начала она мягко, но твердо. — Мы должны поговорить о твоих руках. И о том, что заставляет тебя это делать.
Сатоши внутренне сжался. Он знал, что этот разговор неизбежен.
Тетя Йона не кричала и не угрожала. Она спокойно, как констатацию факта, объяснила ему, что его состояние — и физическое, и психологическое — требует наблюдения специалиста. — Ты будешь ходить к психологу, Сатоши. Это не обсуждается. Чтобы ничего подобного больше не повторилось. Чтобы эти мысли не возвращались.
Воспоминания нахлынули на него волной — школьный кабинет психолога, фальшивая улыбка женщины, обещавшая конфиденциальность, и звонок отцу в тот же день. Предательство и унижение. — Нет, — его голос прозвучал резко и почти панически.
— Я не пойду. Я не доверяю им. Это бесполезно. Все равно что со стеной разговаривать.
Но тетя Йона была непреклонна. Ее взгляд не оставлял пространства для споров.
— Это необходимо. Ты прошел через слишком многое. Тебе нужна помощь, чтобы это переработать. И ты ее получишь.
---
Через пару дней с него наконец-то сняли швы и выписали. Воздух за стенами больницы показался ему самым сладким на свете. Он был свободен от надоевших белых стен, запаха антисептика и больничной скуки. Но ощущение свободы было недолгим — его ждал дом и другая, куда более сложная проблема: отец.
Первые дни дома прошли в напряженном, звенящем молчании. Роланд никак не отреагировал на возвращение сына, на его ранение, на всю историю. Ни единого слова беспокойства, ни одного вопроса. Где-то в глубине души Сатоши, к его собственному удивлению, шевельнулась глупая, наивная надежда, что хоть теперь, хоть после всего, этот человек очнется. Но нет. Стена оставалась стеной.
И вот момент настал. Они остались одни в гостиной. Рина с Эммой ушли в ее комнату, Хару закрылся у себя, дама отца занималась своими делами.
Тишину первым нарушил Роланд. Его голос, холодный и привычно-снисходительный, зазвучал с другого конца комнаты. Очередные упреки. Очередные обвинения в слабости, в неподобающем поведении, в том, что он опозорил имя семьи.
Но на этот раз Сатоши не взорвался. Он не стал кричать. Он поднял на отца взгляд и ответил тихо, но так, чтобы каждое слово било точно в цель. Его голос был низким, ровным и полным ледяной, незнакомой Роланду уверенности.
Он говорил. Говорил о том, что он больше не тот маленький мальчик, которым можно помыкать. Что он совершеннолетний человек со своими правами, своей волей и своим правом на ошибки. Что его чувства, его боль, его желания имеют значение. Он не угрожал напрямую, но каждое его слово было обнаженной правдой, которая била больнее любой угрозы. Он припомнил все — мать, Каито, Хиро, годы молчаливого отчаяния.
Роланд слушал, и его лицо, обычно непроницаемое, стало меняться. Глаза сузились, в них мелькнуло сначала изумление, затем — ярость, и наконец — что-то похожее на расчетливую переоценку обстановки. Он открыл рот, чтобы парировать, чтобы подавить эту внезапную дерзость, но... не сделал этого. Он сдержался. Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, замер на сыне, будто видя его впервые.
Прошла неделя. Наступил день первой консультации у психолога. Сатоши собирался с крайней неохотой, копаясь в своей комнате в поисках наушников — ему нужно было хоть как-то отгородиться от мира по дороге.
В доме были Эмма и Майки. Их присутствие стало уже привычным, но неловкость после того злополучного признания все еще висела в воздухе плотным одеялом. Сатоши старался не смотреть в сторону Майки, чувствуя на себе его тяжелый, нечитаемый взгляд.
Пробегая через гостиную в кухню в поисках наушников, он замер. Роланд что-то собирал у книжного шкафа, его дорожный несессер лежал на диване. Сердце Сатоши неприятно сжалось. Он остановился в дверном проеме, облокотившись о косяк.
— Вы уезжаете? — Спросил он на французском, на языке их ссор и унижений. Но на этот раз в его голосе не было вызова, лишь холодное любопытство.
Роланд обернулся. Его взгляд скользнул по сыну. — Дела. — Ответил он коротко. Повесил паузу. — Твои... слова... ни при чем.
Он солгал. И Сатоши это знал. Он видел это по легкому напряжению в его плечах.
Роланд взял свой несессер и направился к выходу. Поравнявшись с Сатоши, он остановился. Повисло напряженное молчание. И тогда Роланд, словно движимый какой-то неведомой силой, медленно поднял руку и... мягко, почти нерешительно похлопал Сатоши по макушке.
Жест был настолько неожиданным, настолько чуждым их отношениям, что Сатоши буквально остолбенел. Это не было лаской. Это было что-то другое — признание? Сдача? Неловкая попытка чего-то, для чего у Роланда не было ни слов, ни навыков.
Не сказав больше ни слова, мужчина развернулся и вышел в коридор, его шаги затихли за дверью лифта.
Сатоши все еще стоял в проеме, пытаясь осмыслить произошедшее. Его вывел из ступора голос Хару, сухой и деловой:
— Сато. — Старший брат стоял в другом конце комнаты, скрестив руки на груди. — Я тебя сейчас лично за ручку поведу на прием. Желаешь?
Сатоши скривился, с отвращением представив эту картину. — Мечтай, — буркнул он, наконец-то заприметив свои наушники на столешнице — предательски лежавшие прямо рядом с Майки.
Он резко шагнул вперед, схватил их, стараясь не смотреть в сторону гостя, и почти бегом ретировался из комнаты, оставляя за собой смешанные взгляды и невысказанные вопросы. Дверь в его комнату захлопнулась с тихим, но решительным щелчком.
---
Кабинет психолога находился в том же крыле больницы, что и отделение, где он лежал. Ирония судьбы — выбраться из этих стен, чтобы добровольно вернуться в них снова. Сатоши пришел заранее, минут за пять до назначенного времени. Логика была проста: войти пораньше, начать пораньше — значит, быстрее закончить этот маскарад.
Он толкнул дверь, ожидая увидеть строгую даму в очках и белом халате. Но за столом сидела молодая женщина, лет двадцати пяти, с добрыми, чуть раскосыми глазами и мягкой улыбкой. Она была приятной и, как сразу стало ясно, общительной. Это почти разочаровало — со строгой теткой было бы проще отмалчиваться.
— Сатоши Накомото? — Она посмотрела на него без тени оценки, лишь с легким любопытством. — Проходите, присаживайтесь. Вы немного рано, но это даже лучше.
Он кивнул и занял место в кресле напротив, чувствуя себя как на допросе. Сеанс прошел ровно так, как он и предполагал. Психолог — ее звали Аяка — задавала мягкие, обтекаемые вопросы о его самочувствии, о том, как он справляется со стрессом, что чувствует после недавних событий. Сатоши отвечал вежливо, но односложно. «Нормально». «Ничего». «Справляюсь». Он воздвигал между ними стену из кратких, ничего не значащих фраз, стараясь сохранять подобие учтивости, но не давая ни малейшей зацепки.
Он видел, что Аяка понимает его игру, но не давит. Она принимала его правила, лишь изредка нежно пытаясь копнуть чуть глубже, но наталкиваясь на все тот же ледяной барьер. Когда время истекло, он почувствовал облегчение, будто сдал сложный экзамен, отсидевшись в задних рядах.
— На следующей неделе в то же время? — Спросила она, протягивая ему визитку с записью.
Он молча кивнул, взял карточку и вышел, сунув руки в карманы. Дело было сделано. Галочка поставлена.
По пути к выходу он зашел в кабинет тети Йоны, как она и просила. Врач как раз заканчивала осмотр другого пациента и, увидев его, улыбнулась.
— Ну как? Выжил? — Пошутила она, убирая стетоскоп.
— Пока да, — он пожал плечами, стараясь выглядеть невозмутимым.
— А со специалистом поговорил? — Наконец спросила она, глядя на него поверх очков.
— Поговорил, — кивнул он, избегая ее взгляда.
— И? — В ее голосе прозвучало мягкое, но настойчивое любопытство.
— И все хорошо. Договорились встретиться на следующей неделе. — Буркнул Сатоши, пожимая плечами и делая вид, что изучает график прививок на стене.
— Голова не кружится? Шов не беспокоит? — Она отложила ручку, которой ранее что-то записывала в своей тетради, давая ему понять, что ждет развернутого ответа.
— Нет, все в порядке. Ноет иногда, но терпимо.
Йона внимательно посмотрела на него, и он почувствовал, как под этим взглядом ему хочется снова надеть свою маску. — Аяка-сан — хороший специалист. Попробуй ей довериться. Хотя бы попробуй, — сказала она не как врач, а почти как старшая родственница. В ее голосе сквозь привычную сухость пробивалась тень заботы.
— Я попробую, — солгал Сатоши, потому что это было проще, чем спорить. Он поспешно попрощался и вышел, чувствуя, как с его плеч падает тяжелое бремя этого визита. Снаружи было пасмурно, но воздух казался гораздо свободнее, чем в тех стенах.