16 часть
йоо, приятного прочтения!! )
Теплый свет лампы выхватывал из полумрака только лист бумаги и напряженные пальцы, сжимающие карандаш. Пейзаж – горы, окутанные туманом – должен был быть умиротворяющим. Но каждая линия давалась с усилием, будто сквозь толщу льда. Серые дни. Удушье. Побег на улицу до темноты. Возвращение в крепость врагов. И лезвие... холодный, предательский ритуал облегчения.
Вибрация телефона на столе заставила вздрогнуть. Сообщение. Не Майки. Мизуна. Сестра Каито. Имя на экране – как удар тока, смесь теплой боли и нежности.
«Сатоши-сан? Не хочешь прогуляться завтра? Развеяться?»
Он замер. Прогулка. С Мизуной. С живой, дышащей частичкой Каито. Все, лишь бы не здесь. Не в этих стенах, пропитанных ядом Роланда и Хиро. Пальцы дрогнули, набирая ответ быстрее, чем осознал решение:
«Хочу. Где и когда?»
Завтра. Пять вечера. Учеба закончится, жара спадет. Островок нормальности в море ада.
***
Он выбрал кофейный свитер – мягкий, теплый, с толстыми манжетами и подолом, надежно скрывающими бледную кожу и... следы. И почему-то было холодно, несмотря на погоду. Светлые, свободные штаны с карманами – практично. Маска нормального человека готова.
Торговый центр. И она – Мизуна. Как вспышка цвета в сером мире. Розовые волосы каскадом, карие глаза, блеск пирсинга на губе. Темно-голубые шорты, черный топик, поверх – черная рубашка с коротким рукавом и дерзкой надписью на груди. Тонкая серебристая цепочка на шее. Она сияла, увидев его, и это сияние было таким живым, таким далеким от его мрака.
Они просто... гуляли. По магазинам, смеясь над безделушками. По красивым местам, где Мизуна щебетала, как птичка, показывая любимые уголки. Кафе, от которого она была без ума – он попробовал что-то сладкое, и это было... неплохо. По-настоящему неплохо.
А потом – игровые автоматы. Мизуна азартно пыталась выиграть игрушку. Не получилось. Взгляд ее был таким огорченным, таким... похожим на Каито в минуты мелких неудач.
— Дай я попробую, — услышал Сатоши свой голос, спокойнее, чем ожидал.
Движение джойстика. Кнопка. Механический лязг. И... маленький плюшевый кот. Удача? Ирония. Удача только в мелочах, которые не спасают.
— Чертов везунчик! — Засмеялась Мизуна, возмущенно ткнув его в плечо. — Как ты это делаешь?
Он просто молча протянул ей игрушку. Ее лицо осветилось – улыбка до ушей, глаза сияли чистой, детской радостью. В эту секунду он увидел в ней эхо того счастья, которое Каито дарил ей. И ему. И стало... легче. На мгновение.
— Спасибо! — Она прижала кота к груди.
— Теперь обязан увидеть еще пару мест! Лучших! Обязан!
Прогулка продолжалась. И это было... хорошо. По-настоящему хорошо. Никаких ужасных мыслей. Никакой боли. Ни отца, ни Хиро, ни лезвия. Только он, Мизуна, и призрачное, теплое присутствие Каито где-то рядом. Воздух казался чище, цвета – ярче.
Финал – снова у кафе. Мизуна захотела латте на дорожку. Они стояли, разговаривая ни о чем и обо всем – о музыке, о странных преподавателях, о планах. Сатоши позволил себе расслабиться. Настоящее расслабление, без дрожи внутри.
И мир рухнул с характерным рокотом мотоциклов и громкими голосами.
Майки. Дракен. Бадзи. Мицуя. Компания вывалилась из ближайшего переулка, как гроза с ясного неба. Бадзи свистнул, Мицуя ухмыльнулся, Дракен поднял бровь. Майки шел впереди, его черные глаза мгновенно сфокусировались на Сатоши и Мизуне. Взгляд – острый, сканирующий, непроницаемый.
— Какие люди! — Загоготал Баджи.
— Свиданка, что ль?
Свидание. Мысль была настолько абсурдной, что Сатоши лишь моргнул. Мизуна покраснела, но смущенно улыбнулась.
Майки подошел ближе. Его взгляд скользнул с Мизуны на Сатоши и обратно. Уголок губ дернулся в нечто, отдаленно напоминающее усмешку, но в глазах не было веселья. Была холодная оценка. И что-то еще... колючее.
— Теперь понятно, почему не отвечал, — произнес он хрипло, его голос был низким, почти без интонации. Он достал свой телефон, показал экран с несколькими пропущенными вызовами/сообщениями.
— Занят был.
У Сатоши дыхнуло. Телефон! Он выключил звук еще в универе, чтобы не слышать возможных "напоминаний" от отца или Хиро, и забыл!
— Звук выключен, — быстро пояснил он, избегая прямого взгляда Майки. — Не слышал.
Майки медленно кивнул. «Я понял». Но это «понял» было тяжелым, как камень. Затем его выражение лица сменилось. Напряжение ушло, сменившись знакомым, опасным озорством. Он шагнул еще ближе к Сатоши, игнорируя Мизуну.
— Так у тебя, значит, подружка есть, Сатоши? — Голос стал нарочито ехидным. Он наклонился, его дыхание почти коснулось уха Сатоши. — У нашей ледяной королевы кто-то нашелся? Не ожидал, художник. Прогресс.
В словах была шутка, но в интонации – сталь. И что-то... ревнивое? Или это показалось?
Жаркая волна стыда, раздражения и... чего-то еще ударила в лицо Сатоши. Без раздумий, на чистом импульсе, он резко вскинул руку и врезал Майки подзатыльник. Не сильно. По-дружески? Или как старший младшему? Или просто чтобы заткнуть этот рот, извергающий яд под маской шутки?
— Заткнись, придурок... — выдохнул он, стараясь звучать спокойно, но внутри все дрожало. От злости? От близости Майки? От нелепости ситуации?
Если бы он встречался с Мизуной... Мысль промелькнула, абсурдная и горькая. Ему бы светила только тюрьма за такие мысли о сестре Каито. Да и... не по девушкам же. Эта последняя мысль пронеслась ясно и четко, как оправдание перед самим собой. И перед этим колючим, невыносимым, сводящим с ума взглядом Майки, который все еще буравил его, несмотря на подзатыльник.
Латте Мизуны оказалось забытым. Воздух накалился до предела. Вечер, начавшийся как глоток свободы, закончился на острие ножа под насмешливыми взглядами Тосвы и невыносимо тяжелым взором Манджиро Сано. Янтарный кулон на шее Сатоши внезапно снова стал ледяным.
Проводы компании Тосвы висели в воздухе тяжелым, невысказанным вопросом. Знакомство с Мизуной прошло на автомате: короткие кивки, сдержанные "Приятно познакомиться" от Дракена и Мицуи, оценивающий взгляд Бадзи, и... взгляд Майки. Тот самый – острый, неотрывный, будто просвечивающий насквозь, прежде чем он резко отвернулся с каменным лицом и махнул рукой: "Пошли". Они растворились в вечерней толпе, оставив заряд неразряженного напряжения.
Сатоши проводил Мизуну до остановки. Но он был уже другим. Не тем относительно спокойным человеком, что гулял с ней час назад. Внутри бушевал хаос. Мысли метались, как перепуганные птицы, выбитые выстрелом. Майки. Его внезапное появление. Его слова: "Подружка?", "Ледяная королева". Его взгляд – сначала холодный, оценивающий, потом нарочито озорной, но с той самой стальной ноткой в глубине. И самое страшное – физическая реакция. Учащенное сердцебиение. Предательский румянец (который, он надеялся, списали на злость от подзатыльника). Ощущение жара под кожей, когда Майки наклонился так близко. И... тошнота. Легкая, подкатывающая к горлу. Знакомая. Слишком знакомая.
Как с Хиро.
Не та острая, парализующая паника, а это... тошнотворное смешение влечения и отвращения к самому себе. К своей слабости. К этой неконтролируемой реакции на другого человека. Хиро вызывал чистый ужас и ненависть. Майки вызывал... все. И страх этой всеобъемлющности был парализующим. Чувства к Майки были яркими, болезненными, желанными и пугающими одновременно, и эта путаница отзывалась в теле тем же предательским спазмом, что и воспоминания о прикосновениях Хиро. Тело не различало источник стресса – лишь интенсивность реакции. "Я снова не принадлежу себе" – пронеслось в голове с ледяной ясностью.
— Сатоши-сан? — Голос Мизуны, тихий, но настойчивый, выдернул его из водоворота. Она остановилась, повернувшись к нему. Ее карие глаза, обычно такие живые и веселые, сейчас были полны внимания и тревоги. – С тобой все в порядке? Ты... будто не здесь. С того момента, как они ушли.
Он замер. Словно ее взгляд был тем самым скальпелем, который вскрыл его хрупкую защиту. Воздух выходил из легких медленно, со свистом. Он посмотрел на нее – на сестру Каито, на человека, который сегодня подарил ему несколько часов почти-нормальности. В ее глазах не было осуждения. Только искренняя забота. И что-то еще... понимание? Знакомое с детства понимание, когда Каито ловил его на лжи или попытке скрыть боль.
Доверие. Хрупкое, как первый лед. Опасное. Но... альтернатива – снова замкнуться, снова остаться наедине с этим хаосом – казалась невыносимой.
Он отвел взгляд, уставившись куда-то в темнеющее небо над крышами домов. Голос прозвучал тише, хриплее, чем он хотел:
— Это... Майки. Манджиро Сано.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями, с духом. Как объяснить необъяснимое?
— Когда он рядом... — Сатоши сжал кулаки в карманах штанов, ощущая, как ногти впиваются в ладони. — Все внутри... переворачивается. Сердце колотится. Слова забываю. Чувствую себя... глупо. Слабо. — Он рискнул взглянуть на Мизуну. Ее лицо было серьезным, внимательным. Ни тени насмешки. — И это... бесит. Пугает. Потому что я не... не контролирую это. Как будто это что-то... чужое. Навязанное. И от этого... — Он коснулся пальцами собственного горла, жестом, полным немого отчаяния. —
...тошнит. Буквально. Как от... чего-то очень мерзкого и опасного.
Он не сказал "как от Хиро". Не мог. Это было слишком личное, слишком постыдное, слишком связанное с другой, более глубокой раной. Но он сказал достаточно. Сказал о чувствах. О неконтролируемой реакции. О страхе и отвращении к собственной слабости.
Мизуна не ответила сразу. Она смотрела на него, ее розовые волосы колыхались на легком вечернем ветерке. Потом она мягко, очень осторожно, положила руку ему на предплечье – не хватая, не удерживая, просто прикасаясь. Тепло ее ладони просочилось сквозь ткань свитера.
— Сатоши-сан, — ее голос был тихим, но твердым, как скала. — Это... нормально. Чувствовать что-то сильно. Даже если это пугает. Даже если ты не понимаешь, почему именно этот человек.
Он замер, пораженный. Ни осуждения. Ни паники. Ни банальных утешений. Просто "нормально".
— Майки-сан... — Мизуна слегка нахмурилась, подбирая слова. — Он... особенный. Сильный. Яркий. Как солнце. И смотреть на солнце без защиты – больно. Оно может и ослепить, и обжечь. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но это не делает твои чувства плохими или грязными. И уж точно не делает тебя слабым. Это делает тебя... живым. После всего... — Ее взгляд стал чуть печальнее, говоря о том, о чем они оба знали, но не произносили – о Каито, о боли. — ...разве это плохо? Чувствовать что-то, кроме... льда?
Ее слова не сняли весь груз. Не убрали страх, неконтролируемость или тошноту. Но они... ослабили хватку. Как будто кто-то принес факел в темную, душную комнату его души. Неяркий, но реальный свет. Поддержка. Понимание. Признание его чувств действительностью, а не безумием или слабостью.
Он не смог сказать ничего в ответ. Просто кивнул, сжав губы, чувствуя, как неожиданная влага предательски подступает к глазам. Он быстро опустил голову, делая вид, что поправляет очки.
— Спасибо, Мизуна, — выдохнул он, голос сорвался на шепоте. — Правда.
Она сжала его предплечье чуть сильнее, тепло ее ладони стало еще ощутимее.
— Держись, Сатоши-сан. И... не бойся чувствовать. Даже если страшно. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от ее брата – та же стойкость, та же способность видеть свет в кромешной тьме. — Каито-ни... он бы тебя понял. И поддержал.
Ее автобус подъехал. Она отпустила его руку, поправила сумку с плюшевым котом внутри.
— До связи? — Спросила она, уже заходя в автобус.
— До связи, — кивнул он.
Он стоял на остановке, пока автобус не скрылся из виду. В груди было странно: все еще тесно от нахлынувших чувств и страха, но... тепло. Тепло от поддержки. От того, что его услышали. Не осудили. Янтарный кулон на шене больше не леденил кожу. Возвращаться домой все еще было страшно. Мысли о Майки все еще пугали своей интенсивностью. Но теперь у него было одно знание, маленький огонек в темноте: его чувства не делают его уродом. Не делают ошибкой. Они делают его живым. И в этом аду, который устроили ему отец и Хиро, это знание было оружием. Хрупким, но его.
Теплота вечера с Мизуной испарилась, как только ключ повернулся в замке квартиры. Холодный воздух встретил Сатоши, пропитанный знакомым ядом. Он сбросил обувь, двинулся к своей комнате – островку относительной безопасности.
— Сатошик! — Голос Рины из гостиной остановил его. Она и Хару сидели на диване, на столе – чашки с недопитым чаем. В их глазах – смесь усталости и искреннего интереса. — Гулял долго. Где был? С кем?
— С Мизуной, — ответил он коротко, останавливаясь в дверном проеме. Произнести имя сестры Каито было одновременно больно и... чисто.
— Мизуна-тян... — Рина вздохнула, ее лицо смягчилось печалью. — Как она? Держится? И ты... как ты, Сатошик? — Ее взгляд стал пристальным, изучающим. Они чувствовали его напряжение, его боль, но масштабов не знали.
Сатоши хотел сказать "нормально", отмахнуться. Но слова застряли. "Нормально" было ложью.
— Она... сильная, — произнес он вместо этого о Мизуне. — А я... — Он пожал плечами, избегая прямого ответа о себе. Выживаю.
Идиллия рухнула с появлением его. Роланд вышел из своей комнаты, будто почуяв слабину. Его холодный взгляд скользнул по кофейному свитеру Сатоши, по светлым штанам.
— А, вернулся наш Казанова, — голос прозвучал ледяной насмешкой на французском, понятной только сыну.
— Свидание удалось? Хотя, судя по твоей... ориентации, наверняка опять с каким-нибудь мальчишкой? — Он презрительно фыркнул. — Или опять рисуешь свои жалкие каракули? Надеюсь, хоть на свидании не позорился с альбомом?
Сатоши сжал челюсти до боли. Игнорировать. Просто игнорировать. Он резко повернулся, направляясь к своей комнате. Но в коридоре его поджидала другая тень – Хиро. Тот улыбнулся своей сладковато-липкой улыбкой.
— Сатоши! Как прогулка? Хочешь поговорить о...?
— Нет. — Отрезал Сатоши, не останавливаясь, резко обходя его. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь, щелкнул замком. Баррикада. Спина прижалась к прохладному дереву двери. Тяжелый, раздраженный, почти животный выдох вырвался из груди. "Держаться. Просто держаться".
Взгляд упал на стол. На незаконченный пейзаж. Туманные горы. То, что должно было быть убежищем. Воспоминания нахлынули волной: слова отца. "Жалкие каракули". Слова преподавателя-тирана. "Мертво. Безжизненно. Переделывай!" Голоса слились в один ядовитый хор осуждения.
Он подошел к столу. Долго смотрел на рисунок. На штрихи, в которые вложил тоску по свободе, по чистому воздуху. А увидели только... недостатки. Несоответствие. Как и в нем самом.
Резким движением он схватил лист. Раз. Грубый разрыв сверху вниз. Два. Еще раз. Три. Бумага рвалась легко, с тихим шелестом протеста. На мелкие, неровные, уродливые клочья. Он сгреб их в ладонь и швырнул в мусорное ведро под столом. Конец.
Он больше не вернется туда. Не вернется к унижению, к попыткам угодить тому, кто видит в искусстве лишь повод для издевательства. Хватит.
Мысль пронеслась ясно, как вспышка: Переводчик. Языки. Четкие правила. Структура. Логика. Никакой "жизни" на бумаге, которую можно назвать "мертвой". Знания. Практичность. Деньги. Контроль. Да, контроль.
Поздней ночью, когда в квартире воцарилась тишина, он постучал в комнату Хару. Тот читал при свете настольной лампы.
— Хару... — Голос Сатоши звучал непривычно тихо, но твердо. — Я... ухожу из универа. Из анимации.
Хару отложил книгу, его умные глаза за очками внимательно изучали племянника.
— Почему, Сатошик? Ты же так талантлив...
— Там... — Сатоши сделал паузу, подбирая слова. — Там нет места для моего таланта. Только для моих ошибок. Я хочу... начать заново. Переводчик. Языки. — Он не стал говорить о преподавателе-тиране, о сломанных карандашах, о порванном рисунке. Хару и так видел его изможденность, его боль.
Хару долго смотрел на него. Потом тяжело вздохнул и кивнул.
— Если это то, что тебе нужно... — Он встал, подошел, положил теплую руку на плечо Сатоши. — Тогда действуй. Я поддержу. Помогу с документами, если надо. Главное – чтобы ты... нашел свой путь. Без боли.
"Без боли". Слова прозвучали как благословение. Сатоши кивнул, ком в горле мешал говорить. Поддержка. Еще один маленький огонек в темноте.
Через пару дней заявление на отчисление было подано. Дни превратились в монотонное сидение за ноутбуком. Поиски нового университета, факультета переводов. Заявки, требования, экзамены... Голова гудела от информации. Стены комнаты снова начали давить. Нужен воздух. Нужно тишина.
Темной ночью он вышел. Без цели. Ноги сами понесли его туда, где было тише всего. На кладбище. Пустынное, окутанное ночным туманом и тишиной, нарушаемой только шелестом листьев. Он шел между рядами памятников, как между молчаливыми стражами прошлого. Нашел его. Каито. Простой камень, чистое имя.
Он присел на корточки перед холодным камнем. Поклонился. Сложил руки в молитве. Закрыл глаза. Старался привести мысли в порядок, но они кружились вихрем: "Почему ты ушел?" "Как я мог не помочь?" "Прости..." Горечь подкатывала к горлу, холодная и знакомая. Он глотал ее, стискивая зубы.
Небо хмурилось, и вскоре первые тяжелые капли дождя упали на камень, на землю, на его плечи. Он не шелохнулся. Пусть промокнет. Пусть холод проберет до костей. Физический дискомфорт был предпочтительнее душевной бури. Он закатал мокрый рукав свитера, машинально глядя на бледную кожу запястья. На тонкие, белые линии – шрамы прошлых сражений с самим собой. Символы контроля. И боли.
— Ого...
Голос прозвучал так неожиданно и так близко, что Сатоши вздрогнул всем телом, как от удара током. Сердце бешено заколотилось. Он резко повернул голову.
В нескольких шагах стоял парень. Невысокий, но с сильной статью. Черные волосы, коротко стриженные, с асимметричной челкой, зачесанной набок. Серые глаза – спокойные, глубокие, с легкой искоркой любопытства – смотрели на него без осуждения, но с невероятной внимательностью. На вид – за двадцать. В руке он держал прозрачный зонт, типично японский, и уже направлял его над Сатоши, защищая от дождя.
Сатоши вскочил, смущенный, пойманный врасплох. Дождь тут же начал стекать по его лицу.
— Не стоит!.. – пробормотал он неловко, отшатываясь от зонта, как от чего-то опасного. Он закатил рукав обратно, пряча запястье, но было поздно. Взгляд незнакомца уже заметил. Упал именно туда. Не с презрением. Не с жалостью. С вопросом. Чистым, немым, глубоким интересом: "Зачем?"
Серые глаза встретились со светло-голубыми через пелену дождя. В них не было ничего, кроме этого вопроса и странного, тихого понимания. Как будто он видел. Как будто знал. Без слов. Без осуждения. Только тихий дождь, холодный камень Каито и этот незнакомец с прозрачным зонтом и взглядом, который видел слишком много.
Незнакомец не отвел взгляда от запястья, хотя рукав уже скрыл шрамы. Дождь стучал по прозрачному куполу зонта, создавая уединенный мирок вокруг них. Его серые глаза, казалось, просвечивали Сатоши насквозь, но не кололи, а... принимали. Он медленно покачал головой, не в ответ на отказ от зонта, а будто на что-то большее.
— Промокнешь до костей, — его голос был спокойным, низким, без нажима. Он сделал маленький шаг вперед, настойчиво, но не агрессивно, снова накрывая Сатоши зонтом. — А холод... он только глубже загоняет ту боль, что и так уже внутри. Не так ли?
Его слова не были вопросом. Это было констатацией. Как будто он читал его мысли у камня Каито. Как будто видел тени под глазами, напряжение в плечах, ту горечь, что Сатоши пытался смыть дождем.
Незнакомец наклонил голову, его взгляд скользнул на могильный камень, потом вернулся к Сатоши. В его глазах мелькнуло что-то... знакомое. Глубокая, старая печаль.
— Приходить сюда ночью под дождь... — он тихо вздохнул, и в этом вздохе было больше понимания, чем во всех словах Хару и Рины вместе взятых. — Значит, потерял кого-то очень важного. Кого-то, кого до сих пор несешь здесь. — Он слегка коснулся пальцами собственной груди, над сердцем. — И пытаешься заглушить одну боль... другой. — Его взгляд снова, на миг, метнулся к скрытому теперь запястью Сатоши. — Но боль – странный союзник. Она не уходит. Она просто... меняет форму.
Тишина повисла тяжелее дождя. Сатоши не ответил, лишь отвел взгляд – в землю, в мокрые травинки у подножия камня Каито, куда угодно, только не в эти проницательные серые глаза. Признать вслух то, что незнакомец так ясно прочитал по его коже и позе? Невозможно.
Молчание длилось пару минут, наполненных только стуком дождя по зонту и собственным гулким стуком сердца в ушах Сатоши. И тогда незнакомец нарушил его, его голос прозвучал тихо, но четко сквозь шум воды:
— Пойдем ко мне. Посидим. Чай попьем. Поговорим. Холодно же.
Сатоши резко поднял взгляд, настороженность вспыхнула снова. Старый рефлекс. Доверять? Незнакомцу? На кладбище ночью?
— А если ты... маньяк какой-нибудь? — Срвалось у него, попытка отшутиться, спрятать уязвимость за колкостью. Голос звучал хрипло.
Незнакомец не смутился. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, но острой ухмылке.
— Тогда тебе уже нечего терять, раз согласился разговаривать с незнакомцем на кладбище в полночь, верно? — Парировал он, и в его серых глазах мелькнул холодный, но понятный огонек самоиронии. Язвительность была, но без злобы. Скорее... вызов.
И странно – эта шутка понравилась Сатоши. Ее горьковатая, циничная правда. Да. Что ему терять, в самом деле? Он кивнул, коротко, решительно.
— Ладно. Пошли.
По пути, под прозрачным куполом зонта, выяснилось, что незнакомца зовут Юньсо. И что он родом из Кореи, но уже давно живет в Японии. Сатоши лишь кивал, впитывая информацию. Корея... объясняло его слегка иное, но безупречное произношение японского, его сдержанную манеру.
Квартира Юньсо оказалась... стильной. Минимализм, но с душой. Дерево, металл, нейтральные тона, несколько ярких акцентов в виде постеров с незнакомыми Сатоши корейскими группами и абстрактных картин. Чистота и порядок, но без стерильности. Было уютно.
— Стильно... — невольно вырвалось у Сатоши, пока он снимал промокшие кроссовки.
Юньсо усмехнулся, коротко и тепло:
— Спасибо. — Он махнул рукой в сторону гостиной. — Присаживайся, я чай поставлю. Будешь ждать?
Сатоши кивнул, прошел в гостиную, опустился на низкий диван с серым чехлом. И тут... белая молния. Из приоткрытой двери другой комнаты вылетела кошка. Не просто вышла – примчалась с легким мурлыкающим урчанием, которое моментально перешло в громкое мурчание. Пушистый комок ослепительно-белой шерсти, огромные зеленые глаза. Она не шипела, не выгибала спину. Она подбежала к Сатоши, осторожно, но настойчиво ткнулась носом в его руку, потом в запястье, которое он машинально вытянул. Потом начала тереться о него всем телом, мурлыча так, будто завелся маленький моторчик. Особенно настойчиво она терлась о его запястья, как будто чувствовала скрытую под тканью боль, тепло и пушистостью пытаясь ее унять.
Юньсо вернулся с подносом и двумя дымящимися кружками. Увидев сцену, он замер на пороге, брови чуть приподнялись в немом удивлении.
— Кажется, ты ей понравился... — проговорил он наконец, голос мягкий, с легким недоумением. Уголок его рта дрогнул в слабой, но искренней ухмылке. Он подошел, поставил кружку с ароматным травяным чаем перед Сатоши на низкий столик.
— Серьезно. Это... необычно.
— Говоришь так, будто она на всех «бросается», — усмехнулся Сатоши, осторожно проводя пальцами по мягкой шерсти кошки. Та в ответ лишь громче заурчала, уткнувшись головой ему в ладонь.
— Так и есть, — усмехнулся в ответ Юньсо, садясь в кресло напротив. Он протянул руку, кошка лениво потянулась, позволила почесать за ухом, но не оставила Сатоши.
— Юки – дама с характером. Гостей... терпит. Обычно сидит на шкафу и смотрит свысока. Или шипит, если кто-то слишком навязчив. Но тебя... — Он покачал головой, глядя на кошку, которая теперь умостилась на коленях Сатоши. — ...она приняла мгновенно. Как старого знакомого. Видимо, чует что-то.
Разговор завязался сам собой. Неспешный, под аккомпанемент мурлыканья Юки и тихого потрескивания дождя за окном. Чай был горячим и согревающим. Юньсо не лез с расспросами, но задавал их аккуратно, ненавязчиво, давая понять, что видит – видит усталость, видит боль, видит шрамы (теперь открыто, ведь кошка так и норовила лизнуть запястье). Он не осуждал. Не жалел сюсюканьем. Он интересовался. Как равный. Рассказывал и о себе – о переезде, о трудностях, о том, как искал свое место здесь. Сатоши, к своему удивлению, стал отвечать. Сначала скупо, потом все свободнее. Не о самом страшном – не об отце, не о Хиро. Но о потере Каито. О том, как тяжело. О том, как он пытался заглушить боль... другими способами. О том, что бросил анимацию. О поисках нового пути. Юки на его коленях мурлыкала, как живой грелкой согревая не только тело, но и что-то внутри.
Было... спокойно. Непривычно, почти пугающе спокойно. Никакой ненависти. Никакого осуждения. Никакого напряжения, как с Майки, или липкого страха, как с Хиро. Просто... тихий разговор двух людей, которые, кажется, поняли друг друга без лишних слов.
Потом Юньсо упомянул, как бы между прочим, разглядывая обложку одного из своих постеров:
— А еще у меня с друзьями... небольшая группа. Музыкальная. Так, хобби. Играем для души в основном, иногда в маленьких клубах.
Сатоши оживился мгновенно. Глаза, обычно такие усталые или скрытые за стеклами очков, вспыхнули настоящим, живым интересом.
— Правда? — Спросил он, и в его голосе прозвучал энтузиазм, которого не было давно. — Это... здорово! Я... я тоже на гитаре немного играю. Раньше чаще, сейчас... редко.
Юньсо улыбнулся, заметив эту перемену. Он наклонился вперед, его серые глаза загорелись.
— Да? — Он задумался на секунду, взгляд стал оценивающим, но в хорошем смысле.
— Знаешь что? Как-нибудь тебя с ребятами познакомлю. Думаю, ты... впишешься. Ты же... прикольный. — Он произнес это просто, без пафоса, как констатацию факта.
Слово "прикольный" прозвучало так неожиданно и так... правильно в устах этого сдержанного корейца. После всего, что Сатоши о себе слышал ("мусор", "ошибка", "урод"), это было как глоток чистого воздуха. Юки громко замурлыкала у него на коленях, будто подтверждая слова хозяина.
В гостиной Юньсо, заваренный чай, мурлыкающая белая кошка и простое слово "прикольный" создали островок абсолютного покоя. Надолго ли? Сатоши не знал. Но в этот момент, впервые за долгие месяцы ада, он почувствовал, что не один. Что где-то есть люди (и кошки), которые могут увидеть в нем не только боль и шрамы, но и что-то... живое. Что-то стоящее. И это знание, хрупкое, как первый лед, было бесценным.