17 часть
приятного прочтения!!
Встреча с Юньсо стала точкой опоры в хаосе. Их переписка – редкие островки спокойствия среди поисков университета, где строки требований и списки экзаменов сливались в монотонную муть. А потом пришло то самое сообщение: «Готов встретить группу? Студия, сегодня вечером. Не бойся, они кусаются редко». Шутка, но в ней – обещание чего-то нового.
Сатоши выбрал черное. Свободный свитер, на размер больше, как броня, как кокон. Обтягивающие черные штаны – привычный камуфляж. Он встретил Юньсо у станции, и тот, кивнув с той же спокойной уверенностью, повел его по боковым улочкам к неприметной двери с граффити музыканта на стене. За ней – царство звука и хаоса.
Студия. Небольшая, немного захламленная проводами, гитарами, барабанной установкой, но живая. И в ней – они.
Юньсо представил их просто, без пафоса:
1. Риота Огава (20, Япония): Взрыв энергии в бетонных тонах волос. Светло-серые глаза сверкали азартом, уши блестели пирсингом. Молочная футболка, синяя кофта, серые спортивные штаны, две цепочки на шее. Он первым бросился вперед, широко улыбаясь: «О, новенький! Привет! Я Риота! Любой движ – я в деле!». Шумный, как фейерверк, но тепло излучал физически.
2. Альфред Келлер (25, Германия): Высокий, с каштановыми волнами «штор» и темно-карими глазами, излучавшими спокойную мудрость. Черная водолазка, клетчатая бордовая рубашка, темно-серые джинсы. Его рукопожатие было твердым, голос – бархатным баритоном: «Альфред. Добро пожаловать. Надеюсь, Риота тебя не напугал». «Дед», якорь команды.
3. Эндрю Вуд (19, Канада): Непослушные черные волосы в хвосте, лисьи темные глаза смотрели оценивающе, с легким вызовом. Черная водолазка, зеленая кофта, черные обтягивающие штаны. Он лениво оперся о стену: «Эндрю. Только не вздумай трогать мой бас, новичок». Грубоватый, но беззлобный. Близнец...
4. Нелли Вуд (19, Канада): ...который тут же получил легкий тычок в бок от сестры. Длинные черные волосы, изумрудные глаза той же лисьей формы, но с теплым огоньком. Белый тонкий свитер, светло-фиолетовая кофта, цепочка с камушком. «Не слушай его, он ворчун. Я Нелли. Рады тебя видеть!» – ее улыбка развеяла строгость первого впечатления. Добрая душа, замаскированная под серьезностью.
5. Сакура Кавамото (20, Япония): Тихая фея со светлыми волнистыми волосами и серыми глазами. Светло-голубая кофта и штаны с белыми полосками, изящные серьги. Она робко улыбнулась из-за спины Альфреда, едва слышно пробормотав: «Сакура... приятно познакомиться». Застенчивая, но доброта читалась в каждом жесте.
6. Мирослава Белкина (22, Россия): Энергия в черных очках и черной одежде (топ, кофта, джинсы). Длинные черные волосы, темно-зеленые глаза за стеклами сверкали любопытством. Черные наушники на шее – как знамя. «Мирослава! Или просто Слава!» – она почти подпрыгнула. – «Юньсо говорил, ты гитарист? Круто! Покажешь?». «Язва», искатель приключений, но в лучшем смысле.
Их реакция на Сатоши была... молниеносной и искренней. Восхищение его внешностью (особенно контраст черной одежды и красных волос, светлых глаз) прозвучало хором. А когда по его акценту и речевым оборотам они вычислили француза... Девушки взорвались.
— О, мон шер! — Фальшиво, но восторженно пропела Мирослава.
— Ты из Парижа? Это же город любви! — Всплеснула руками Нелли, ее изумрудные глаза сияли.
— Такой стильный... и француз! — Сакура покраснела, но не отводила восхищенного взгляда.
Они буквально окружили его, пища от восторга, задавая вопросы о Франции, о Париже, о том, как он оказался в Японии. Риота весело подбадривал их, Альфред с улыбкой наблюдал, Эндрю фыркнул: «Очередная жертва франкофилии», но без злобы. Юньсо стоял чуть в стороне, его серые глаза светились тихим удовлетворением.
Сатоши, оглушенный этим шквалом позитива и внимания, чувствовал, как жар поднимается к щекам. Он пытался отвечать сдержанно, но их открытость и отсутствие всякого осуждения или подвоха (которое он ждал подсознательно) сбивало с толку. И в этот момент, глядя на эту пеструю, интернациональную компанию – японец, немец, канадцы, японка, русская и кореец (Юньсо) – у него просто вылетело:
— Вы все... — он оглядел их, легкое недоумение смешалось с искренним интересом, — ...на каком-то сайте знакомств нашли друг друга?..
Тишина. На долю секунды. Потом грохот хохота потряс студию.
— Блин, Сатоши, ты гений! — Закатился Риота, хватаясь за живот.
— Лучшее описание нашей тусовки! — Мирослава чуть не упала со стула от смеха.
— Официальная версия! — Подхватил Эндрю, его грубость растворилась в веселье. – «Искали музыкантов, нашли сброд со всего света».
— Почти угадал! — Улыбнулся Альфред, вытирая слезу смеха. — Не сайт, но... интернет-форумы для музыкантов-экспатов, чаты в барах, куда все забрели в разное время... Да, по сути, так и есть! Хаос, который сросся в группу.
— И лучшего хаоса не найти! — Твердо заявила Нелли, все еще хихикая.
Сатоши стоял, сначала смущенный, потом его губы сами собой растянулись в настоящую, широкую улыбку. Такую, какой не было давно. Они не обиделись. Они приняли. Его колкость, его недоумение – все. И ответили с юмором и теплотой. В этой шумной, разношерстной компании, среди гитар, барабанов и смеха, под добродушный вой Риоты и тихое хихиканье Сакуры, Сатоши почувствовал что-то забытое: принадлежность. И это было куда громче любой музыки. Юньсо поймал его взгляд и кивнул, как бы говоря: «Видишь? Я же говорил – прикольный. И они это видят». Атмосфера студии, пропитанная творчеством и принятием, обняла его теплее любого свитера.
Студия гудела смехом и музыкой. Гитара в руках Сатоши ожила – пальцы, привыкшие к карандашам и лезвиям, нашли новую магию в струнах. Он сыграл отрывок по нотам, которые ему сунула Мирослава. Чистый, чуть меланхоличный звук заполнил пространство. Тишина после последнего аккорда длилась секунду, а потом взорвалась искренним восторгом.
— Боже, Сатоши! — Риота вскочил, чуть не опрокинув табурет. — Да ты гений! Талант!
— И где ты прятался?! — Мирослава захлопала в ладоши, ее черные очки съехали на нос. — Такой дар – и бездельничал? Непорядок!
— Очень... душевно, — тихо улыбнулась Сакура, ее серые глаза сияли.
Альфред одобрительно кивнул, Эндрю неохотно пробормотал: «Неплохо... для новичка». Нелли сияла, как солнце. Юньсо наблюдал сбоку, его обычная сдержанность сменилась теплой гордостью.
Принятие. Оно обволакивало теплее свитера. Сатоши чувствовал, как щеки горят, но на этот раз – не от стыда, а от смущения и... счастья. Редкого, хрупкого.
Именно в этот момент Нелли, ее изумрудные глаза полные неподдельного интереса, а не осуждения, наклонилась вперед:
— Сато... если ты француз, то почему имя японское? Какое твое настоящее?
Вопрос повис в воздухе. Подхватили взгляды других. Любопытство. Никакой подвох. Сатоши помолчал, глотая комок в горле. Старая боль, старый стыд.
— Настоящее... Николас, — выдохнул он, отводя взгляд. — Просто... не очень нравится. Вот и все. — Умолчал про отца. Про "сделано на отвали". Про то, что имя "Сатоши" было попыткой убежать, стать другим здесь, в Японии.
Но их реакция... оглушила.
— Николас?! — Мирослава ахнула. — Это же потрясающе! Такой стиль! Такой шарм!
— Оно тебе идеально подходит! — Поддержала Нелли. — Сильное. Красивое.
— Николас... — Риота прищурился, играюще. — Значит, ты у нас теперь самый младшенький? Никки! Звучит же мило, да? Никки-чан! — Он засмеялся.
— Можно тебя так называть? — Вклинилась Мирослава, ее взгляд за стеклами очков был искренним. — По-настоящему? Оно же правда крутое!
"Никки". Имя, которое жгло, как клеймо предательства, когда его произносил Хиро. Имя, от которого сжималось все внутри. Но здесь... в этих глазах, полных тепла и восхищения, без тени злорадства... Оно звучало по-другому. Как ключ к чему-то новому. Безопасному.
— ...Можно, — услышал Сатоши свой голос, тихий, но четкий. Он сам не понял, почему согласился. Но с ними... он чувствовал открытость. Свободу быть собой. Даже той частью себя, которую ненавидел.
Дни с новой компанией текли, как теплая река. Они сближались. Говорили о музыке, о глупостях, о жизни. И однажды, в моменте тишины между репетициями, Сатоши невольно проговорился. О своих чувствах. О том, что ему "не по девушкам". О том, что он влюблен... в "какого-то мелкого подростка", и что это сложно, страшно, запутанно.
Реакция? Поддержка. Чистая, безоговорочная.
— Любовь – она разная, Никки, — сказал Альфред, его бархатный баритон звучал как аксиома. — Главное, чтобы честно.
— Держись! — подмигнул Риота. — Мы болеем за тебя!
— Да все лучшее парням достанется! — Фыркнула Мирослава, но в ее глазах не было насмешки, только озорная солидарность.
Шутки стали частью их общения. Легкие, не злые. Парни подхватили:
— Никки, да я бы тебя сейчас расцеловал за такой рифф! — Кричал Риота после удачного пассажа.
— Отойди, я первый! — Вторил ему Эндрю, хотя в его "ворчании" уже не было прежней колкости, а было... принятие.
С ними Сатоши... расцвел. Улыбка стала чаще, осанка – увереннее. Он учился парировать их шутки, чувствуя, как ледяная броня внутри понемногу тает. Но другая часть его жизни, связанная с Майки, оставалась напряженной нитью.
***
Поздний вечер. Парк у озера. Огни Токио отражались в черной воде, как рассыпанные алмазы. Утки тихо крякали где-то в камышах. Они приехали сюда после ночной поездки на байке Майки – адреналин сменился тишиной. Майки стоял у самой воды, его профиль был резок в лунном свете. Сатоши – чуть поодаль, прислонившись к стволу старого дерева, наблюдал за ним. За его спиной, за его силой. За тем хаосом, который он воплощал и которым невольно притягивал.
— Кисаки... — неожиданно начал Майки, не оборачиваясь. Голос был низким, сдавленным, как будто слова давили изнутри. — Выгнал. Предатель. Обвел вокруг пальца Ханагаки и его зама. — Он резко пнул камень в воду. Круги разошлись по гладкой поверхности. — А теперь... какое-то "Поднебесье". Мутные типы. Никто о них раньше не слышал. А они... — его кулаки сжались, — ...напали. На Такемучи. На весь его отряд. На Мицую. На Пеяна. Твари...
Сатоши замер. "Поднебесье". Название звучало зловеще. Он знал о нападении лишь по обрывкам слухов, но услышать это от Майки, почувствовать ярость и холодную тревогу в его голосе... было иначе. Опасность была реальной, близкой.
— А еще... — Майки наконец повернулся, его черные глаза в полумраке были как лезвия, уставленные на Сатоши. — ...появился один тип. Хиро. Назвался. Пытается... подлизаться. Подружиться. — Он фыркнул, презрительно. — Говорит, он "студент", выглядит... как сопляк. — Его взгляд стал еще острее. — Но ты... ты его знаешь. Знаю по твоей реакции. Ты его как огня боишься. Почему? Кто он? И что ему надо от меня?
Ловушка. Сердце Сатоши упало. Хиро. Он полез к Майки. Используя свою моложавость, свою маску. Зачем? Чтобы добраться до него, Сатоши? Чтобы использовать Майки как рычаг? Чтобы навредить Тосве? Все варианты были ужасны.
— ...Давние знакомые, — выдохнул Сатоши, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он оторвался от дерева, сделал шаг вперед, навстречу этому колющему взгляду.
— Майки... слушай. Не отвечай ему. Игнорируй. Заблокируй. Что угодно. — В его голосе прозвучала настоящая, ледяная тревога. — Он... мастер манипуляций. Опасный. Если он... если он втереться к тебе в доверие... — Сатоши сглотнул, представляя последствия. — ...Тосве не поздоровится. Поверь мне.
Он смотрел в глаза Майки, умоляя без слов поверить. Не спрашивать больше. Не копать глубже. Не заставлять вытаскивать на свет тот ужас, который связывал его с Хиро. Он боялся за Майки. За его банду. За хрупкое равновесие, которое мог разрушить этот хищник в обличье подростка. И в этом страхе смешалась вся гамма его чувств – тревога, желание защитить, и та самая мучительная, запретная тяга, которая заставляла сердце биться чаще даже сейчас, под ледяным дождем предупреждений.
Майки смотрел на него долго, не мигая. Его лицо было непроницаемой маской. Читал ли он ложь в словах "давние знакомые"? Чувствовал ли глубину страха? Он не сказал ни слова. Просто держал его в поле зрения своего тяжелого, аналитического взгляда. Тишина между ними гудела громче ночного города. И только утки на озере нарушали ее своим мирным кряканьем, не ведая о буре, которая назревала в сердцах двух людей у воды.
Прошлый разговор с Майки висел в воздухе тяжелым, неразрешенным вопросом. Сатоши вернулся домой с ледяным комком тревоги под ребрами. И на следующий день, когда Хиро снова материализовался в квартире под предлогом "дел", исчезнув в своей комнате, Сатоши не выдержал. Он ворвался туда без стука, захлопнув дверь за спиной.
— Какие черти тебя дернули? — Выдохнул он, голос низкий, сдавленный яростью. — На кой черт ты лезешь к Майки? Чего тебе от него нужно? Конкретно!
Хиро, небрежно развалившийся на кровати с книгой, лишь поднял брови с фальшивым удивлением. Маска "доброжелательного студента" не дрогнула.
— Сатоши, милый, о чем ты? Я просто пытаюсь завести нового друга. Манджиро-кун интересный парень. Энергичный.
— Ври лучше! — Сатоши шагнул вперед, сжимая кулаки. — Это все продолжение твоей больной игры! Сломить меня? Заставить молить о возвращении во Францию? Так вот знай – не выйдет. Майки не твоя пешка. Он тебя насквозь видит!
Хиро усмехнулся, медленно вставая. Его глаза, такие же холодные, как всегда, скользнули по лицу Сатоши с насмешливым сочувствием.
— Насквозь? Ох, Никки, ты так наивен. Людей, особенно таких... импульсивных, как твой Майки, легко направить. Достаточно найти нужный рычажок. А я мастер в этом.
— Он сделал шаг ближе. — Последний твой оплот, да? Этот дикарь? Как трогательно. И как... глупо. Когда он отвернется от тебя, поверив мне... что тогда? Останешься совсем один. Тогда и побежишь обратно, к папочке. Добровольно.
Точного ответа не последовало, как и ожидалось. Но суть была ясна: Хиро цеплялся за Майки, как за последний рычаг давления. Цель – сломить Сатоши, разрубив последнюю его связь с Японией, которая давала ему силу сопротивляться.
Но Сатоши плевать. Он вспомнил Майки у озера: ледяной взгляд, сжатые кулаки, презрительное фырканье при упоминании Хиро. "Пытается подлизаться... выглядит как сопляк". Манджиро не был в восторге. Он противился. Он был слишком горд, слишком подозрителен, слишком... "собственничен" по своей природе, чтобы легко купиться на сладкие речи. "Он не поверит. Не должен..." – эта мысль стала его щитом.
***
Через пару дней – встреча у храма Мусаши. Место собраний Тосвы, но сейчас – тихое, припорошенное тонким слоем подтаявшего, грязноватого снега. Странная японская зима: то холод, то оттепель, то снова снежок. Сейчас было холодно, дыхание превращалось в пар. Майки был в простой одежде – белая куртка, треники, без привычной бандановской атрибутики. Разговаривали о чем-то отвлеченном, но напряжение от прошлого разговора еще витало в воздухе.
Их прервал резкий оклик:
— Майки!
К ним шел парень. Инуи Сейшу. Сатоши его не знал, но шрам на лице и жесткая осанка говорили сами за себя. Не из мирных. Сатоши автоматически отступил на шаг назад, давая место, но оставаясь в пределах слышимости. Наблюдатель.
Инуи говорил четко, по делу: про "Черных драконов". Про то, что они восстанавливаются. Про то, что нужен новый лидер. И про то, что Ханагаки Такимичи – идеальный кандидат. Что он согласен. Что он не уйдет из Тосвы, останется капитаном первого отряда...
Майки слушал молча. Лицо – каменная маска. Потом взрыв:
— Эй, я первый его нашел, не ты. — Голос громыхнул, эхом отозвавшись от каменных стен храма. — Он – мой и я его не отдам.
В словах была дикая, почти детская ревность. Утверждение собственности. "Мой!" Сатоши почувствовал, как внутри него самого резко, язвительно вспыхнуло что-то горячее и колючее. Ревность. Острая, несправедливая, разъедающая. К этому хлюпику? К этому вечно растерянному Ханагаки? Которого Майки называет "моим" с таким пылом? Сатоши резко сглотнул, вцепившись ногтями в ладони, спрятанные в карманах. "Глупости. Контроль". Он заставил лицо оставаться бесстрастным.
Инуи, похоже, ожидал такой реакции. Он парировал спокойно, настойчиво. Повторял аргументы. "Он согласен". "Не уйдет из Тосвы". Майки бушевал, но буря понемногу стихала, уступая место холодному расчету. Он понимал логику. Понимал потенциал Таки. Наконец, скрепя сердце, он согласился. Кивок был резким, неохотным. "Ладно. Пусть возглавляет".
Инуи ушел, дело было сделано. Майки стоял, сжав кулаки, все еще излучая недовольство. Сатоши подошел ближе. На его губах играла слабая, саркастическая усмешка.
— Слышал бы это сам Ханагаки... — произнес он тихо, глядя вслед удаляющемуся Инуи, — ...в обморок бы грохнулся. Твои слова. "Он – мой". — Сатоши фыркнул, и в этом звуке была не только ирония над реакцией Таки (которую он, действительно, мог представить – растерянность, румянец до корней волос, запинающиеся оправдания), но и горьковатая тень своей собственной, только что задавленной ревности. — Бедняга. Его сердце, наверное, не готово к таким... громким заявлениям о собственности.
Он посмотрел на Майки. На его все еще нахмуренный лоб, сжатые губы. На этого "дикаря", который только что ревновал своего капитана к целой банде, но согласился отпустить его в эту авантюру. Мир Майки был другим – жестоким, территориальным, но в своей странности... честным. И в этой честности, даже когда она причиняла боль, была какая-то жуткая притягательность. Холодный воздух обжигал легкие, снег хрустел под ногами, а слова "Он – мой" все еще висели между ними, приобретая в тишине храма какой-то новый, двусмысленный оттенок.