18 часть
приятного прочтения!! ;3
Дни текли, словно густая, серая смола. Скорость была обманчивой: кажется, всё летело, но ничего по-настоящему не менялось. Вечера с группой Юньсо стали якорем, островком нормальности, где он был просто Никки. Редкие, вымученные часы в обществе Майки и его головорезов — привычным адом, где он снова был Сатоши. Роланд и его ядовитые комментарии за ужином, Хиро и его сладкие, липкие улыбки в коридоре — всё это было фоном, надоевшим, но неизменным.
Единственной новинкой в этой рутине стало тревожное семечко, которое Майки, сам того не ведая, посеял у него в груди. Как-то раз, оставшись наедине у него в комнате, он бросил небрежно, точно о погоде:
— Кстати, "Поднебесью" вызов кинул. На днях разберемся с ними.
Сатоши лишь кивнул, делая вид, что полностью поглощен настраиванием струн гитары. Его это не касалось. Он не состоял в "Тосве". Его не должно было волновать. Но позже, оставшись один, он не смог выкинуть из головы калейдоскоп образов: Больница, Дракен, находящийся за дверьми операционной, то напряжение и страх всех ребят; Майки с пустым взглядом, заносящий кулак над Такимичи; сумасшедшие глаза Кадзуторы; окровавленный Баджи... Эти неугомонные идиоты играли в войнушку, ставки в которой — жизнь. И ему, чёрт возьми, было страшно. Не за всех. За одного. За того, чей взгляд заставлял его внутренности сжиматься в комок.
Именно эта тревога, смешанная с давно зревшим решением, заставила его в один из дней отправить два коротких, зашифрованных сообщения. Не Сатоши Накомото. Не Никки. А Николаса Клиффорда.
***
Встреча была назначена в безлюдном сквере, вдали от оживленных районов. Сатоши пришел раньше и, прислонившись к стволу дерева, ждал, нервно перебирая пальцами серебряную серьгу в ухе. Он чувствовал себя уязвимым без своих обычных масок.
И вот они появились. Две фигуры, такие знакомые, что сердце сжалось от ностальгической боли. Нэо и Тору. Его правая и левая рука. Его заместители в "Солнечных змеях".
Нэо шел первой, его непослушная блондинистая шевелюра и выбритый затылок ярко выделялись в сером пейзаже. Зеленые глаза, всегда будто подернутые дымкой веселья, сейчас были удивленно распахнуты. Тору, более сдержанный, шел чуть сзади, его объемные темные волны и глубокий, серьезный взгляд казались сканером, пытающимся считать информацию.
— Ник? — Выдохнул Нэо, останавливаясь в паре шагов. — Боже... Это правда ты?
Тору молча оценивал его с ног до головы: красные волосы, пирсинг, полупрозрачные очки, весь этот новый, отточенный стиль.
— Ты... изменился, — констатировал он просто, но в его голосе читалось одобрение.
— Выживаю как могу, — парировал Сатоши, и на его губах на мгновение мелькнула старая, знакомая им ухмылка. Тот самый Николас, который мог словом ободрить или прижать к стенке. — Выглядите бодро. Не растеряли форму.
Перебросившись парой небрежных фраз, будто и не было этих лет разлуки, Сатоши почувствовал, как к нему возвращается часть старой уверенности. С ними он был лидером. С ними он был тем, кого уважали и слушались.
— Ладно, хватит ностальгии, — его голос стал жестче, деловитым. — Докладывайте. Как мои «Змеи»? Что творится?
Атмосфера мгновенно переменилась. Нэо и Тору переглянулись. Веселье и радость сменились натянутой, виноватой скованностью. Тору опустил взгляд, изучая трещины в асфальте.
— Змеи... — начал он тихо, делая мучительную паузу. — Они изменились, Ник. После того как ты... передал Хиро свой статус.
Воздух застыл. Сатоши почувствовал, как ледяная волна прокатилась по его спине. Он не двигался, лишь его взгляд, холодный и острый как бритва, метнулся от Тору к Нэо и обратно.
— В каком это смысле «передал»? — Его голос был тихим, почти шепотом, но в нем звенела сталь, от которой у обоих парней по спине побежали мурашки.
Повисла гробовая тишина, полная непонимания и нарастающего ужаса. И в эту тишину пазл сложился сам собой, с оглушительным, ядовитым щелчком. Картина была кристально чистой. Хиро. Этот лживый, коварный ублюдок. Он не просто играл в свои игры рядом с ним. Он украл у него самое ценное, что у него было здесь, помимо памяти о Каито. Он украл его людей.
— Он сказал, — Нэо заговорил первым, его обычно расслабленный голос дрожал от ярости, — что ты передал ему все полномочия. Что ты не вернешься и доверяешь только ему. Мы... мы хотели написать тебе, спросить, но он отговорил. Сказал, что ты очень занят и не хочешь, чтобы тебя беспокоили по пустякам.
Тору сжал кулаки, его костяшки побелели.
— Мы поверили. Прости, Ник. Мы... мы просто поверили.
Ненависть, едкая и обжигающая, подкатила к горлу Сатоши. Он видел их виноватые лица, видел ту боль и разочарование, которые причинил им его уход и эта ложь. Но его гнев был направлен не на них. Он медленно выдохнул, снимая очки и потирая переносицу. Этот простой жест был знаком собранности, возвращения контроля.
— Успокойтесь. Вы не в чем не виноваты, — его голос снова обрел привычную твердость, и они инстинктивно выпрямились, слушая. — Меня обманули. Вас обманули. Он обманул всех.
Он посмотрел на них, и в его светло-голубых глазах, обычно скрытых стеклами, заплясали опасные искры. Уголки его губ дрогнули, складываясь в выражение, которое они хорошо знали. Выражение хладнокровного, расчетливого плана.
— Если этот придурок так жаждет игр... — прошипел Сатоши, и его слова повисли в воздухе, словно отточенные лезвия, — будет ему игра.
Нэо и Тору замерли, затаив дыхание.
— Будем играть по его правилам. Пока что, — он снова надел очки, и его глаза стали нечитаемыми. — Вы возвращаетесь и делаете вид, что ничего не знаете. Потакаете ему. Слушаетесь. Выполняете его приказы. Но вы - мои глаза и уши. Вы следите за каждой его затеей, за каждым шагом. И докладываете лично мне. Всё.
Нэо и Тору переглянулись. И на их лицах, сменяя вину и ярость, медленно поползли ухмылки. Оскалы волков, почуявших, что настоящий вожак вернулся и ведет их на охоту.
— Понятно, босс, — почти синхронно бросили они.
Сатоши кивнул, его лицо было серьезным.
— И ни намека. Ни слова о нашей встрече. Ни единого намека, что я вернулся в игру. Для всех, даже для самых близких «змей», я всё еще в отъезде. Я - призрак. Понятно?
— Понятно, — без тени сомнения ответил Тору.
— Будет исполнено, — тут же парировал Нэо, и в его зеленых глазах зажегся знакомый азартный огонек.
Сатоши повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо:
— И, парни... Добро пожаловать обратно.
Он ушел, оставив их двоих в сквере. Игра началась. И на кону было уже не просто его душевное спокойствие. На кону была его честь, его наследие и месть тому, кто посмел всё это украсть. Николас Клиффорд вышел из тени.
Перед решающей битвой с "Тенжоку" Майки решает посетить могилу своего старшего брата, Шиничиро Сано. Это место силы и памяти для Майки, где он ищет поддержки перед лицом надвигающегося конфликта. Его сопровождают Эмма и Сатоши, который, хотя и не был напрямую связан с "Тосвой", чувствовал личную связь с семьей Сано через свое знакомство с Шиничиро.
По прибытии на кладбище группа становится свидетелем напряженной сцены. У могилы Шиничиро уже находятся Такимичи Ханагаки, Инуи и незнакомый парень, с которым Инуи вступает в конфликт. Инуи, схватив его за воротник, с яростью обвиняет в том, что тот "насильно забрал Коко". Незнакомец — Изана Куракава, лидер банды "Тенжоку" — остается поразительно спокоен, его пустые фиолетовые глаза будто смотрят сквозь происходящее. Тот одет в ярко-красное пальто с черными надписями на рукавах и опознавательным знаком на спине. Его обесцвеченные светлые волосы уложены в модельную стрижку, а в ушах — серьги-ханафуда. Загорелая кожа выдает его филиппинское происхождение. Его рост почти совпадает с ростом Майки, но он излучает совершенно другую, более хаотичную и отстраненную энергетику.
Появление Майки ненадолго разряжает обстановку. Инуи отпускает Изану, но напряжение никуда не уходит. Майки, желая оградить сестру от возможной опасности, приказывает Такимичи взять Эмму и отойти к выходу с территории кладбища. Сатоши остается в стороне, становясь немым свидетелем разворачивающейся драмы.
Прежде чем уйти, Ханагаки бросает на Сатоши настороженные, полные вопросов взгляды. Его инстинкты и опыт путешествий во времени, вероятно, заставляют его подсознательно чувствовать угрозу или необычность исходящую от Сатоши, который всеми силами старается игнорировать этот немой допрос.
Внезапно тишину кладбища нарушает нарастающий рев мотоциклетного двигателя. Звук доносится с дороги, куда отошли Эмма и Такимичи. Майки, Сатоши и остальные мгновенно реагируют, устремляясь на звук. То, что они видят, заставляет их кровь стынуть в жилах.
На дороге лежит Эмма. Рядом с ней на коленях находится Такимичи, его лицо искажено паникой и ужасом. Он трясет ее, пытаясь привести в сознание. Из раны на виске у девушки течет алая кровь, резко контрастируя с бледностью ее кожи. Неподалеку стоит мотоцикл, но нападавшего уже нет.
Как выясняется позже, нападение совершил Тэтта Кисаки — манипулятор, стремящийся контролировать Майки через боль и потерю. Он проехал мимо на мотоцикле и нанес Эмме удар бейсбольной битой по голове.
Лицо Майки мгновенно становится пустым и каменным. Шок парализует все эмоции. Но именно эта пустота позволяет ему действовать с леденящей душу эффективностью. Он не кричит и не плачет. Он молча снимает с плеч свою белую куртку, приседает спиной к Такимичи и отдает тихий, четкий приказ: "Сажай ее на меня. Скорее". Его спина, готовая принять на себя тяжесть сестры, становится символом обреченного долга и последней надежды.
Такимичи находится в состоянии полной паники. Он только что стал свидетелем того, как история, которую он пытался предотвратить, происходит у него на глазах. Его трясет, он пытается говорить с Эммой, не в силах смириться с происходящим. Его беспомощность — это отражение ужаса перед неумолимостью рока.
А Сатоши... замирает, наблюдая за сценой. Его собственные травмы и страх потери (особенно связанные с смертью Каито) мгновенно оживают. Он видит, как рушится последний оплот "нормальности" Майки, и предчувствует, какая тьма последует за этим. Его внутренняя тревога, которую он испытывал ранее, материализуется в самый кошмарный из возможных исходов.
Инуи замирает в замешательстве, но затем его мозг переключается в режим действия. Он разворачивается и бежит оповестить остальных членов "Тосвы", что Майки не будет на битве. Его действия — это попытка структурировать хаос, найти хоть какую-то точку опоры в рушащемся мире.
Но реакция Куракавы — полная противоположность всем. Он окидывает всю сцену холодным, почти скучающим взглядом. Без единого слова он разворачивается и спокойно, медленной походкой, уходит в противоположном направлении, вглубь кладбища.
---
Дорога в больницу казалась бесконечной. Майки шел, почти не чувствуя под собой ног, вся его воля была сосредоточена на двух вещах: чтобы его шаги были плавными, и чтобы голос не дрогнул. Тихо, почти шепотом, он начал говорить, обращаясь к бесчувственной сестре на своей спине.
— Держись, Эмма... Всё будет хорошо... — его слова повисли в холодном ночном воздухе, больше похожие на молитву. — Помнишь, в детстве? Ты подвернула ногу... Я тогда точно так же нес тебя на спине... Ты плакала, а я говорил, что всё будет хорошо... И ведь прошло же, правда?
Он замолчал, пытаясь сглотнуть ком в горле, и продолжил, уже рисуя в своем воображении картину, в которую отчаянно хотел верить.
— Слушай... У нас всё будет здорово в будущем. Мы все будем вместе. Веселиться... Дракен... — его голос на мгновение дрогнул на этом имени, — он сделает тебя счастливой. Вы поженитесь. И... и у вас родится ребенок. Красивый и здоровый малыш... Так что держись. Ради этого будущего.
Эти тихие, полные отчаянной надежды слова пронзили не только ночную тишину, но и сердце Сатоши, который шел рядом. Его собственная тревожность, подпитываемая воспоминаниями о Каито, отступила перед этой хрупкой верой. На секунду ему и самому показалось, что, возможно, всё действительно обойдется.
---
Но в больнице надежда начала таять, как лед на солнце. Стерильные белые стены, резкий запах антисептика и гнетущая тишина в ожидании новостей. Первыми были Майки, Сатоши и Ханагаки. Позже, запыхавшийся и бледный, ворвался Дракен — его глаза сразу же устремились на дверь реанимации. Появилась и Хина, чтобы поддержать подругу и Такимичи.
Такимичи пытался что-то говорить Майки, тыча в него пальцем и говоря о драке, о Тосве, о том, что их ждут. Но Майки не реагировал. Он сидел, уставившись в одну точку, его лицо было маской, под которой бушевало море боли.
Сатоши стоял в стороне, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к полу, но казалось, он прожигает в нем дыру. Внезапно тишину нарушил хриплый голос Дракена:
— Майки. Пойдем. Поговорим. Подышим воздухом.
Фраза прозвучала как приговор. И Ханагаки, и Сатоши мгновенно почувствовали неладное. В тоне Дракена не было просто беседы — там была свинцовая тяжесть и боль, ищущая выхода. Майки молча поднялся, готовый идти, будто ему было всё равно, ведут ли его на разговор или на край света.
Такимичи уже сделал шаг, чтобы вмешаться, но опоздал. Быстрее него с места сорвался Сатоши. Он резко встал между Майки и Дракеном, заслонив собой первого, и его голос, холодный и острый, как лезвие, разрезал напряженный воздух:
— Вы оба, идиоты, вообще головой думать не пробовали? — Его слова прозвучали с такой язвительной прямотой, что оба лидера на мгновение опешили. — Врачи там борются за её жизнь, а вы тут собрались на дуэль идти? Чтобы потом, если что, винить друг друга до конца своих дней? Вы ей такую память готовите?
Он презрительно фыркнул, окинув их обоих уничижительным взглядом.
— Результатов ещё нет. Значит, она борется. И пока она борется, вы будете сидеть тут и ждать. Как цивилизованные люди, а не как два придурка, нарывающихся на проблемы. Поняли? Или мне вам по рогам настучать, чтобы дошло?
Грубые, резкие слова, не оставлявшие места для споров, подействовали как ушат ледяной воды. Напряжение в плечах Дракена немного спало, а взгляд Майки хоть на секунду оторвался от внутренней пропасти и метнулся на Сатоши. Логика, пусть и поданная в такой токсичной упаковке, дошла до них. Пока не было точного вердикта, оставался шанс. И этот шанс нельзя было осквернять глупой дракой.
Убедившись, что до них пока можно не опасаться, Такимичи, с тяжелым сердцем, ушел. Ему предстояло провести эту битву в одиночку.
Позже в больницу прибежали Рина и Хару. Их лица были искажены ужасом. Для Хару, давшего promise Шиничиро присматривать за младшими Сано, это был личный провал. Для Рины — боль за близкую подругу.
---
И вот, спустя мучительный час, дверь открылась. Вышел врач, снимая маску. Вся небольшая группа замерла, затаив дыхание, ловя каждый его взгляд.
— Она жива, — эти два слова прозвучали как божественная музыка. — Вы успели вовремя. Если бы промедлили еще на несколько минут... — врач лишь покачал головой, и всем стало ясно, что именно он имел в виду. — Сейчас всё зависит от нее. Кризис миновал.
Горе, которое уже готово было обрушиться на них, отступило. Осталась лишь вымотанная, щемящая легкость и тихая, осторожная надежда. Самое страшное удалось предотвратить.
---
Напряжение в больничном коридоре сменилось натянутым, но облегченным затишьем. Пока Хина, с присущим ей упрямством, уговаривала Майки и Дракена ехать на драку — они всё же были лидерами, и их отсутствие могло обернуться катастрофой, — Хару придержал Сатоши за рукав.
— Сато, минутку, — его голос был тихим, но в нем не было места для возражений.
Сатоши, уже настроившийся на уход, обернулся с нахмуренным лицом. Внутри всё закипало от предчувствия.
— Сейчас не время для твоих нравоучений, Хару, — буркнул он, пытаясь высвободить руку.
Но Хару лишь крепче сжал хватку, его обычно добрые глаза стали жесткими. — Тетя Йона звонила. Интересовалась, почему ты пропустил плановый осмотр. Дважды, — он выдохнул, и его следующая фраза прозвучала обезличенно-холодно: — Дома поговорим.
Ледяная волна пробежала по спине Сатоши. Он резко дернул руку, на этот раз Хару отпустил. Больше не было сказано ни слова. Они молча, втроем, пошли домой, и этот путь показался Сатоши длиннее, чем дорога в больницу.
---
Дома атмосфера сгустилась до предела. Едва переступив порог, Хару, не снимая куртки, повернулся к нему.
— Так что это было, Сатоши? Объяснись. Тетя Йона волнуется.
Рина заняла свою привычную позицию — где-то рядом, на периферии, готовая в любой момент вмешаться, если Хару перегнет палку. Ее взгляд мягко умолял Сатоши быть сговорчивее.
— Я сказал, не время, — сквозь зубы процедил Сатоши, отворачиваясь и снимая обувь с преувеличенной медлительностью. — У меня и так был не лучший месяц, если ты не в курсе. Каито, отец, этот ублюдок Хиро... Голова кругом. Просто забыл.
Он не врал. Всё это и правда давило на него, как бетонная плита. Но это было лишь половиной правды. Вторая половина — это всепоглощающее отвращение к больницам, к врачам, к их жалостливым взглядам и шепоткам за спиной.
— Я понимаю, что тебе тяжело, — голос Хару смягчился, но в нем по-прежнему звучала стальная решимость. — Но это не повод забивать на свое здоровье. Ты делаешь себе только хуже. Ты не железный.
Эти слова, сказанные с заботой, сгоряча воспринялись как упрек. Как очередное напоминание о том, что он не такой, как все. Что он хрупкий. Сломанный.
— Оставь меня в покое со своим нытьем! — Сатоши резко выпрямился, и его глаза, обычно скрытые за стеклами очков, вспыхнули голубым огнем ярости и боли. — Мне никто не нужен! Никакие врачи! Я сам справлюсь! Перестаньте все меня опекать, как какого-то беспомощного инвалида!
Он выкрикнул это на одном дыхании, его голос сорвался на крик. Сказав это, он резко развернулся и, не дав Хару возможности ответить, затворился в своей комнате, громко щелкнув замком.
---
Тишина комнаты оглушила его. Адреналин ярости угас, сменившись гнетущей, знакомой пустотой. Он прислонился лбом к прохладной двери, пытаясь отдышаться, но ком в горле не проходил.
Слова Хару эхом отдавались в голове: «Ты не железный». «Делаешь себе только хуже».
Со злостью он сдернул с запястьев свои напульсники и тонкие кожаные браслеты, которые всегда носил, не снимая. И взгляд его упал на кожу.
Свежие, розовые полосы. Рядом с ними — тонкие белые шрамы, уже зажившие. Карта его собственного бессилия и боли, нарисованная его же рукой.
Он сжал кулаки, чтобы они не дрожали. Может, Хару и прав. Может, он и вправду слаб. Неспособен справиться с болью как нормальный человек. Неспособен быть сильным, как Майки, или надежным, как Дракен. Вместо этого он загоняет всё внутрь, а потом режет свою плоть, пытаясь выпустить наружу хоть каплю того ада, что творится у него в душе.
Он слаб. Уязвим. И от этого осознания становилось только хуже.
Он рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Но плевать. Плевать на всё. На врачей, на осмотры, на заботу Хару, на его собственную слабость. Ему было слишком больно, чтобы принимать чью-то помощь. Даже свою собственную.
ох... «подарочек» в честь последнего дня лета...🙌