15 часть
приятного прочтения!!
Тихие дни сгорели дотла. То, что началось как напряженное затишье, превратилось в настоящий ад. Воздух в квартире Хару и Рины пропитался ядом, и Сатоши чувствовал его каждой клеткой. Ощущение было точным: Роланд и Хиро действовали в сговоре, как два хищника, поделивших добычу.
Атаки отца стали системными, расчетливыми.
Новая волна давления: Он искал малейший повод – недомытая чашка, не сразу ответил, "неправильный" взгляд. Каждая мелочь превращалась в повод для унижения.
Оружие языка: Оскорбления лились рекой, но исключительно на французском, если рядом были Хару или Рина. "Тряпка", "позор семьи", "больной выродок" – ядовитые слова шипели, как змеи, понятные только Сатоши. При родных он мог лишь бросить ледяной, уничижительный взгляд или короткую, двусмысленную фразу по-японски, заставляющую Сатоши внутренне сжаться.
Удары по больному: Смерть матери. Каито. Роланд "тыкал" в эти раны с хирургической точностью. "Помнишь, как твоя мать плакала из-за тебя?" или "Твой друг выбрал легкий путь, бросив тебя одного разбираться с последствиями?". Каждое слово – нож, поворачиваемый в ране.
Атака на комплексы: Все, над чем Сатоши годами работал, стараясь принять себя – ориентация, неуверенность, последствия отцовской "воспитательной" жестокости – выворачивалось наизнанку и преподносилось как его фундаментальное уродство. "Посмотри на себя. Кто тебя вообще захочет?" – шепотом шипел он в подходящий момент.
Сатоши держался. Он пытался:
Игнорировать: Сжимать зубы, смотреть в стену, мысленно уходить в свой мир рисунков, в анимацию, куда угодно. Не слушать. Не слышать. Он был опытным узником этой войны. Стены защиты, возведенные годами, все еще стояли, но в них появились трещины.
Рационализировать: "Это просто слова. Пустой звук. Он хочет меня сломать, чтобы я уехал. Я не уеду". Эта мантра повторялась в голове, как заклинание.
Физически избегать: Запираться в комнате, выходить из кухни, если туда входил отец, уходить в университет раньше, возвращаться позже.
И у него вроде бы получалось. Он не плакал на глазах у отца. Не кричал в ответ. Не ломался открыто. Он был ледяной статуей, медленно тающей изнутри.
Но Хиро... Хиро был другим видом яда. Он не бил открыто. Он подливал масла в огонь, разъедая защиту изнутри.
Фальшивое раскаяние: "Никки... Сатоши, прости меня. Я был слеп. Я все понял. Давай начнем все сначала?" – эти слова звучали с поддельной теплотой, с фальшивой болью в глазах. Он ловил Сатоши в коридоре, "случайно" оказывался рядом на кухне, шептал у двери его комнаты.
"Очередная сделка": Сатоши видел этот спектакль насквозь. "Отец заплатил тебе больше? Или пообещал что-то? Какая у тебя ставка в этот раз, Хиро?" – думал он, глядя в эти холодные, притворяющиеся раскаявшимися глаза. Он отказывал. Резко, холодно, иногда просто молча отворачивался и уходил. "Нет. Никогда. Отстань".
Нарушение границ: Отказы не останавливали Хиро. Он стал липнуть. "Случайно" касался руки, когда передавал чашку. "Невзначай" клал руку ему на плечо, делая вид, что интересуется рисунком на экране ноутбука. Его присутствие стало физически невыносимым. Каждое прикосновение, даже мимолетное, вызывало у Сатоши тошноту и панический спазм. Он отшатывался, как от удара током, стараясь не показать весь ужас, но Хиро видел. И улыбался своей хищной, довольной улыбкой.
"Случайные" разговоры: Он пытался заводить "безобидные" беседы – о погоде, о Токио, о фильмах. Любой повод, чтобы втереться в доверие, создать иллюзию нормальности. Сатоши молчал или отвечал односложно, сквозь зубы.
Почему молчат Хару и Рина? Этот вопрос горел в груди Сатоши, смешиваясь с горечью и обидой. Ответ был прост и ужасен:
Идеальная маскировка: Перед Хару и Риной Роланд и Хиро превращались в образцовых гостей. Вежливых, улыбчивых, дружелюбных. Роланд мог обсуждать с Хару искусство или политику на безупречном японском, излучая обаяние. Хиро умело поддерживал светскую беседу, делал комплименты Рине, предлагал помощь по дому.
"Мы поработаем здесь, вместе, вы не против?" – эта фраза, произнесенная с обаятельной улыбкой Роландом или с показной скромностью Хиро, была гениальным ходом. Как отказать? На каком основании? Они не шумят, не мусорят, вежливы. Подозрения Хару и Рины клубились – они чувствовали ледяную волну от Сатоши, видели, как он напрягается при их появлении, как бледнеет от "случайных" прикосновений Хиро. Но...
Японская вежливость: Открыто выгнать гостей, не имея осязаемого, грубого повода, без их явного хамства или нарушения правил – это немыслимо, это нарушение всех социальных норм, это некультурно. Их воспитанность, их уважение к гостю (даже нежеланному) стало их тюрьмой и оружием против Сатоши. Они пытались намекать, спрашивать Сатоши наедине ("Ты уверен, что с ними все в порядке? Тебе не мешают?").
Молчание Сатоши: Он молчал. Сжимал губы, отводил взгляд, пожимал плечами. "Все нормально", "Не обращайте внимания", "Они скоро уедут". Признаться означало обнажить свою боль, свою унизительную слабость, впустить их в этот грязный, постыдный мир своей войны с отцом и травмы от Хиро. А еще... боялся, что их вмешательство только разозлит Роланда, спровоцирует его на что-то более страшное. Он привык нести этот крест один.
_______________
Тишина комнаты, освещенной лишь островком света лампы, была его единственным убежищем. Карандаш скользил по бумаге с почти яростной точностью. Переделывал. Снова. Этот преподаватель... Старый пердун с ненавистью в глазах, изливавшийся на него за малейший штрих не по указке. "Не живой" – фраза резала слух. Рисунок должен был дышать, а не быть копией унылого учебника! В ярости Сатоши резко дернул рукой – карандаши, стопка черновиков, ластики грохнулись на пол. Проклятая неуклюжесть. Но... странно, именно хаос на полу помог: под сдвинутой папкой блеснул уголок нужной бумаги. Без этого падения искал бы до утра.
Он вышел в гостиную, направляясь к кухонным шкафчикам – там обычно лежали запасы. И замер на пороге.
На диване, вполоборота к окну, залитому ночной голубизной фонарей, сидел Майки. Ноги широко расставлены, одна рука брошена на спинку дивана, другая барабанила пальцами по колену. Весь его вид кричал о скуке и глубоком, раздражительном недовольстве. Как тигр в клетке перед кормежкой.
— Какими судьбами? — Сорвалось с губ Сатоши, легкая усмешка скользнула по лицу. Он поспешил к барной стойке, присел на корточки перед нижним шкафчиком, делая вид, что целиком поглощен поиском бумаги. Сердце колотилось где-то в горле, сбитое с ритма одним лишь фактом присутствия Майки. Его взгляд, даже не направленный прямо, ощущался как физическое давление.
Выяснилось быстро: Эмма забыла какую-то ерунду у Рины (дежурная история), и Майки был послан за ней. Ждал. И ждать ненавидел.
Разговор завязался сам собой. О чем-то неважном – о фестивале, о тупости заданий в универе, о том, как Эмма вечно все теряет. Сатоши, найдя бумагу, не спешил уходить. Слова лились легко, парадоксально снимая часть тяжести с души. Он ловил редкие, едва заметные искорки в глазах Майки, легкие сдвиги в уголках губ – настроение младшего, вопреки ожиданиям, чуть поднялось. Эта хрупкая нить понимания, натянутая между ними в шумной гостиной при свете дня, теперь вибрировала в тишине вечерней квартиры. Сатоши позволил себе расслабиться на долю секунды, оперевшись локтем о стойку.
И все рухнуло.
Дверь открылась, впустив Рину и... Хиро. Тот сиял дружелюбием, как фальшивая новогодняя гирлянда. Легкий поклон, теплые слова Рине, благодарность. Он взял забытую Эммой вещицу (какую-то сумочку?) из рук Рины, передал Майки с улыбкой, которая не достигала холодных глаз. Внимание хищника мгновенно переключилось на Сатоши, застывшего у барной стойки.
— О, Сатоши! Как раз ты! — Хиро сделал шаг к нему, излучая фальшивое тепло. — Я как раз хотел спросить, что ты думаешь о новой выставке в...
Сатоши уже разворачивался, резко, как от удара, направляясь к коридору. «Нет. Только не сейчас. Не здесь».
— Не в настроении, Хиро, — бросил он через плечо, голос натянут как струна.
Но Хиро был уже на ходу, прилипая к нему тенью. Они миновали гостиную, вошли в коридор. Майки, получивший свое, наблюдал за этим шествием с каменным лицом, его пальцы сжимали ткань вещицы. Рина, стоявшая рядом, нахмурилась, ощущая фальшь, но связанная вежливостью.
— Ну, Сатоши, не будь таким! — Хиро догнал его у поворота к комнате, голос стал навязчиво-сладким, но уже с металлической ноткой. — Мы же можем просто поговорить? Как раньше? Помнишь, в Париже... — Его рука потянулась, будто для дружеского хлопка по плечу.
Сатоши резко отшатнулся, как от гадюки: «Отстань. Я сказал».
Они были в пустом коридоре. Тень поворота скрыла их от гостиной. Маска «дружелюбия» слетела с лица Хиро, как грязная тряпка.
Игра кончилась.
Хиро не просто шагнул вперед – он загородил путь к двери Сатоши, вплотную прижав его спиной к стене. Его тело стало твердой преградой, запах дорогого одеколона смешался с запахом угрозы. Ладонь с размаху шлепнулась на стену рядом с головой Сатоши, не касаясь, но запирая его в клетке из собственного тела. Вторую руку он поднес к своему виску, пальцы сжались в кулак, притворно потирая его.
— Знаешь, что я действительно помню? — Голос Хиро стал тихим, шипящим, ядовитым. – Как ты сопротивлялся. В Париже. Как кричал. Как звал мамочку. — Он наклонился ближе, его дыхание обожгло щеку Сатоши.
— Она ведь так и не пришла, да? Потому что сдохла. От стыда за тебя? Или от того, что родила такое... ублюдк... –
— Заткнись. — Рывок. Сатоши попытался оттолкнуть его, но Хиро был сильнее, тренированнее. Он лишь вдавил Сатоши в стену сильнее, его колено уперлось Сатоши в бедро, не давая двинуться.
— А твой дружок? Как там его... Каито? — Хиро продолжал, его глаза сверкали холодным безумием, наслаждением от боли на лице Сатоши. — Он выбрал выход. Легкий. Бросил тебя в этом дерьме одного. Потому что понял – с тобой ничего хорошего не светит. Ты – проклятие. Твой отец... он прав насчет тебя, Никки. Ты – ошибка. Болезнь. И единственное, что тебе остается... — Его голос стал шепотом, сладострастным и смертельно опасным, — ...это сдаться. Вернуться с ним. Ко мне. Или... последовать за Каито. Раз уж ты так его любишь.
Янтарный кулон на шее Сатоши казался раскаленным углем. Глаза за очками горели не страхом, а белой, ледяной яростью. Он задыхался, но не от страха. От ненависти. От желания разбить это красивое, мерзкое лицо. Но тело предательски дрожало, зажатое, парализованное физической силой и токсичным потоком слов.
— Пошел... к черту... — выдохнул Сатоши, голос хриплый, сдавленный.
Хиро усмехнулся, наслаждаясь моментом. Его рука со стены медленно поползла вниз, к лицу Сатоши.
Дверь в комнату была так близко. И так недостижимо далеко. Ад материализовался в тесном коридоре, в виде человека с пепельными волосами и глазами змеи. И Майки, единственный, кто мог бы разорвать этот круг насилия, оставался в гостиной, за поворотом, сжимая в руке забытую Эммой сумку.
Холодная стена впивалась в спину, дыхание Хиро обжигало щеку – липкий, ядовитый туман. Его поцелуи были не лаской, а меткой собственника, холодными точками на коже, которые жгли сильнее огня. Пальцы знали слабые места – изгибы шеи, основание черепа – и использовали их как рычаги, неумолимо ведя Сатоши по коридору к чужой комнате, отведенной Хиро. Дверь распахнулась, темнота глотнула их. Сильный толчок в грудь – и Сатоши полетел на спину на чуждую постель. Хиро навис над ним, силуэт против тусклого света из коридора, его глаза – два узких серых лезвия.
Первый миг – ступор. Оцепенение жертвы. Но потом... Ярость. Белая, режущая, как лед. Не страх. Ненависть. Она вырвалась наружу криком, которого никто не услышал – Сатоши впился зубами в нижнюю губу Хиро, чувствуя соленый привкус крови. Хиро вскрикнул от неожиданности и боли, его хватка ослабла. Этого мига хватило. Рывок, выкручивание – тело вспомнило давние уроки борьбы, отчаяние придало силы. Он вырвался, как угорь из рук рыбака, скатился с кровати.
На полу у порога – его папка с бумагой, выроненная в борьбе. Он схватил ее, якорь в этом кошмаре. Выбежал в коридор, задыхаясь, сердце колотясь так, что вот-вот разорвет грудную клетку. И наткнулся.
На него. Роланд стоял в дверном проеме своей комнаты, залитый светом. Не удивленный. Ожидающий. Его взгляд – холодный, оценивающий скальпель – прошелся по растрепанному сыну, по его раздувающимся ноздрям, по капле чужой крови на его губе. Этот взгляд говорил громче слов: «Ты что здесь забыл? Почему не там, где тебе место?» План дал сбой. И виноват в этом он, Сатоши.
В этот миг ненависть достигла апогея. К отцу. К Хиро. К самому себе. Она сожгла все остальное – страх, стыд, боль. Оставив только пепел и ледяное решение. Он прошел мимо отца, не опустив взгляд, не сбавив шаг. Спина прямая, хотя внутри все дрожало. Дверь его комнаты захлопнулась с гулким щелчком замка.
Стена. Скольжение вниз. Пол. Холод паркета под коленями. Тишина, разрываемая только его собственным прерывистым дыханием и гулом в голове. Гул превратился в хор. Хор голосов, знакомых и ненавистных.
- «Ты – мусор». (Отец, презрительный шепот на французском).
- «Жалок». (Хиро, смеясь, когда Сатоши упал на тренировке).
- «Безнадежен». (Собственный голос в зеркале).
- «Уродец». (Шепот одноклассников в Париже).
- «Слабак». (Каито, устало, перед тем как...).
- «Моя собственность». (Хиро, его пальцы на его коже).
- «У тебя нет права». (Преподаватель, швыряя рисунок).
- «Ты рисуешь ужасно. Переделывай». (Тот же старый пердун).
- «Да кто на тебя засмотрится?». (Снова отец).
- «Каито тебя оставил». (Собственный мозг, ночью).
- «Мать не любила». (Тень в памяти, неясная, но больная).
- «Больной». (Роланд, глядя на его медкарту).
- «Ошибка». (Финальный вердикт, выжженный в душе).
Вещь. Собственность. Игрушка. Всегда. Он пытался угодить отцу – рисунками, оценками, молчанием. Напрасный труд. Он жаждал любви – от матери, от отца. Получил лишь призраки и предательство. От Хиро – яд, замаскированный под мед. Он поклялся – больше никому не открываться. Ни в кого не влюбляться. Запретить сердцу биться чаще.
Но стоило лишь ему появиться – этому дикому, взрывному, нелепому Манджиро... Сердце срывалось в бешеный галоп. Слова путались. Щеки предательски розовели. Этот хаос внутри... раздражал. Пугал. Был слабостью. Уязвимостью. А уязвимостью здесь пользуются.
Он резко вскочил. Не здесь. Не в этой комнате, где стены давили воспоминаниями. Ванная. Прохлада. Вода. Нужно остыть. Опустить температуру кипящего внутри ада.
Струя ледяной воды на лицо, на шею, на запястья. Дыхание глубокое, прерывистое. Минуты текли. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Не помогало. Ад не остывал. Ярость не уходила, ненависть не стихала. Давление в висках, ком в горле, невыносимая тяжесть во всем существе.
Сдался.
Как Каито. Единственный способ, который тот нашел заглушить свою боль. Способ, который Сатоши всегда отвергал. Считал слабостью. Бегством. Но сейчас... бежать было некуда. Стену боли нужно было пробить. Физически.
Точилка для карандашей. Металл холодный в руке. Маленькое, острое лезвие. Небольшое. Контролируемое. Он вынул его. Рука не дрожала. Внутри было пусто. Холодно.
Запястье. Белая кожа, видны голубые прожилки вен. Резкое движение. Быстрое. Точное. Как разрез скальпелем. Неглубоко. Тонкая алая линия. Жжение. Потом... странное облегчение. Физическая боль – острая, чистая, понятная – затмила хаос в голове. Еще движение. Еще одна линия. Рядом. Еще.
Алые струйки. Не густые. Не пугающие количеством. Они стекали по бледной коже, капали на белоснежную раковину, куда он облокотился, глядя в зеркало на свое отражение. На широкие, пустые глаза за круглыми очками. На капли воды, смешивающиеся с кровью. Боль гудела в запястьях, ритмично, навязчиво. Но внутри... тише. Хаос отступил, приглушенный этим монотонным, знакомым сигналом.
Легче. Нехорошо. Неправильно. Но... легче.
Ему было плевать. Плевать на осмотр тети Йоны в следующем месяце. Он его пропустит. Как и предыдущий. Плевать, что она будет злиться. Плевать на последствия для здоровья, которые она обязательно прочтет в анализах (если он вообще когда-то их сдаст).
Другие? Хару? Рина? Майки? Они не заметят. Он – призрак в черном. Длинные рукава, высокие воротники, отстраненность – его броня. Подозрений – ноль. Шрамы? Они будут мелкими. Белыми. Скрытыми. Он переживет и это. Как пережил все остальное.
Он посмотрел на алые капли в раковине, на тонкие дорожки на коже. Губы тронула кривая, безрадостная усмешка. В какой-то степени... у него все схвачено. Контроль. Пусть и такой. Пусть через боль. Но его контроль. Его выбор. Его способ пережить ад, который устроили ему другие. Он вытер запястья холодной мокрой тряпкой, смыл следы в раковине. Надел кофту. Кнопка замка щелкнула, выпуская его обратно в свою комнату. Наступила тишина. Временное перемирие с самим собой, купленное ценой алых полос на коже.
Дни превратились в тягучий, серый кошмар. Цикл повторялся, как проклятый ритуал:
1. Мрачное утро: Просыпаться под гнетом ожидания новых унижений. Быстро одеваться, избегая глаз в зеркале. Завтрак под ледяными взглядами отца или липким вниманием Хиро, если они были на кухне. Глотать еду, словно песок.
2. Нудная, раздражающая учеба: Аудитории казались клетками. Преподаватель-тиран продолжал терзать его работы, каждое замечание – игла в и без того воспаленное самолюбие. Рисунок, некогда страсть и убежище, стал полем боя, где он всегда проигрывал. Он сидел с каменным лицом, сжимая карандаш до боли в пальцах, глотая ком горечи и злости.
3. Побег: После пар – прямо на улицу. Не домой. Никогда домой раньше времени. Он брел по городу без цели. Парки, набережные, шумные улицы, тихие переулки – все было лучше, чем возвращаться в ту квартиру-тюрьму. Он наблюдал за людьми, за жизнью, которой не чувствовал себя частью. Иногда просто сидел на скамейке до темноты, пока холод не пробирал сквозь одежду, а желудок не начинал ныть от голода. Возвращался поздно. Когда шанс столкнуться с отцом или Хиро в гостиной был минимален. Проскользнуть в свою комнату, как тень.
И в этой тюрьме из серых дней, единственный, кто выбивался из графика, единственный свет – был Майки.
Но свет этот был двойственным. Спасением и... новой формой пытки.
Лезвие как ритуал: Стресс копился, как яд. Давление отца, навязчивость Хиро, унижения в универе, постоянное чувство собственной ничтожности и вины... Когда становилось невыносимо ужасно, когда мир сжимался до точки боли в груди и гула в ушах, он знал один способ перевести дух. Один способ почувствовать контроль. Лезвие стало его тайным, ужасающим ритуалом. Раз за разом. На смену старым, едва зажившим белым линиям приходили новые, алые. Запястья, предплечья – места, скрытые черной тканью. Каждый раз – обещание себе, что последний. Каждый раз – горькое осознание, что это ложь. Это был его личный ад, выжженный на коже.
Маскировка: Ирония была в том, что это работало. Окружение не замечало. Хару и Рина видели его усталость, замкнутость, но списывали на учебу, на напряжение с отцом (которое они чувствовали, но не понимали масштабов). Майки видел его колкость, отстраненность, иногда – странную бледность. Но шрамы? Нет. Черные рукава, привычка держать руки в карманах или скрещенными на груди – его броня была надежна. Эта незамеченность приносила странное, извращенное облегчение. Значит, он все еще хорошо играет свою роль. Значит, его тайный крах – только его.
Майки: Спасение и Пытка: И вот он – луч. Неожиданный, резкий, как удар тока. Сообщения, приходящие чаще всего ночью:
«Прогуляться не хочешь с нами?» (Под «нами» обычно подразумевалась Тосва или просто ближний круг – Дракен, Баджи, Мицуя).
«Покатаемся?» (На байках, по спящему городу, под вой ветра в ушах).
Эти приглашения были глотком чистого воздуха. Вырваться! Уйти из дома под предлогом (даже если это была 2 часа ночи)! Окунуться в хаотичную, шумную, но живую энергию Майки и его мира. В эти моменты Сатоши чувствовал себя почти... нормальным. Почти свободным. Смех (пусть редкий и сдержанный), острые ощущения от скорости, даже колкие перепалки с Бадзи или Дракеном – все это было лекарством.
Но вместе с этим... чувства росли. Бесконтрольно. Мучительно.
Он начал ловить себя на том, что:
Замечает малейшие детали: Как Майки поправляет челку резким движением головы. Как его пальцы обхватывают руль байка. Как он жует цепочку от куртки, когда задумывается или злится. Тон голоса, когда он злится, когда шутит (этот редкий, хриплый смешок), когда отдает приказ. Форму его губ, изгиб брови, тень ресниц на скулах при свете фонарей.
Восхищается: Его дикой, необузданной силой. Его абсолютной, пугающей уверенностью. Его странным, искренним (хоть и жестким) кодексом чести. Даже его глупостью и импульсивностью – потому что это было настоящее.
Засматривается: Крадущимися взглядами. Когда Майки не видит. На профиль, когда они мчатся на байках. На спину, когда он идет впереди. Сатоши ловил себя на этом и резко отводил глаза, чувствуя, как предательский румянец жжет щеки даже в темноте.
Любуется: Как неким опасным, прекрасным явлением природы. Ураганом в человеческом обличье. Он ловил себя на этих мыслях и тут же гнал их прочь – стыдясь своей сентиментальности и слабости.
Задумывается: О нем. Постоянно. Что он делает? Что думает? Почему зовет его, Сатоши, этого замкнутого, колючего «художника»? Это просто прихоть? Жалость? Или... что-то еще? Эти мысли крутились в голове, смешиваясь с тревогой и безнадежной надеждой.
Это стало новой формой боли. Не острой, как лезвие, а ноющей, постоянной. Чувства к Майки были запретными, пугающими, несущими угрозу. Они делали его уязвимым. А уязвимость – это то, чем пользовались Роланд и Хиро. Любовь (даже если он боялся назвать это так) казалась роскошью, на которую у него нет права. Он – «мусор», «ошибка», человек с руками, испещренными шрамами. Майки – солнце, вокруг которого вращается целая вселенная. Какое он имеет право на эти чувства? Какое право мечтать?
И все же... эти ночные вылазки, эти редкие сообщения, этот луч внимания – были единственным, что заставляло сердце биться не от страха или ненависти, а от чего-то живого. Пусть это и была новая, сложная, страшная боль. Это была боль, которая напоминала ему, что он еще не совсем мертв.
Так и шли дни: серые, удушающие, с тайными ранами на коже и новой, цветущей раной в душе. Механическое существование, прерываемое вспышками адреналина и тепла в ночи и отравляемое невозможностью и страхом перед собственными чувствами. Лезвие и луч. Отчаяние и навязчивая, опасная надежда.