13 часть
приятного прочтения!!
Несколько дней после ночи у дома Каито слились в одно серое, тягучее месиво горя и онемения. Похороны назначили на сегодня. Утро началось с того, что Сатоши просто не хотел существовать. Мысль о том, чтобы встать с постели, казалась невыполнимой миссией. Каждая клетка тела протестовала против необходимости двигаться, дышать, чувствовать в этом мире, где больше не было Каито.
Он заставил себя. Механически. Черная водолазка, черные брюки – выбор был предопределен. Половина его гардероба была погребальных оттенков, словно он всегда подсознательно готовился к потерям. Теперь эта подготовка обрела жуткий смысл.
Ванная комната была убежищем, где он мог спрятаться на минуту. Он оперся руками о холодный бортик раковины, глядя в зеркало. Отражение казалось чужим: бледное лицо с синяками под глазами, глубже обычного, взгляд затуманенный, без фокуса – как без очков, которые он еще не надел. Он чувствовал себя разбитым, опустошенным. Смерть Каито – незаживающая рана. Давление отца – тяжелый камень на груди. И пропущенный вчерашний осмотр у тети Йоны... Он знал, что Хару, обеспокоенный его состоянием (и не зная и десятой доли правды), наверняка уже позвонил ей. Йона Касуми, тетя по матери, врач до мозга костей, известная своей принципиальностью, точно не одобрит его наплевательское отношение к здоровью. Ее разочарование будет еще одним кирпичиком в стене его вины.
Но хуже всего была ненависть. Ненависть к себе, пронизывающая, как ледяной ветер. Она исходила из глубин, подпитываемая годами отцовских унижений – "ошибка", "позор", "недостаточно хорош". Сейчас, в этом состоянии полного краха, эти слова звучали в голове с удвоенной силой. Каждый сантиметр его тела, каждый недостаток, каждая слабость (а их, как он знал, было много) вызывали отвращение. Он был сломанным инструментом, недостойным даже скорби.
Он резко выдохнул, пытаясь вытолкнуть этот яд, и потянулся к полотенцу. Неуклюжим движением задел стаканчик с зубными щетками и пастой на краю раковины. Он с грохотом упал в саму раковину, разбросав содержимое. И среди пластиковых тюбиков и щеток что-то блеснуло. Ярко-янтарный камень на тонкой цепочке. Амулет Каито.
Сатоши замер. Он хотел сунуть его подальше, в самый темный угол, лишь бы не видеть, не вспоминать тот звонок, тот звук падения, серое покрывало. Но рука, потянувшаяся к нему, дрожала. Когда она начала дрожать? Он не помнил. Возможно, с той самой ночи. Он взял кулон. Камень был холодным, но он сжимал его в ладони, чувствуя гравировку, которую Каито когда-то показывал с гордостью. Он повернулся к зеркалу. Без очков лицо было размытым, но он видел достаточно. Видел свои глаза – полные боли и вопроса.
Если он так хотел, чтобы это было у меня...
С неуверенностью, почти робко, Сатоши накинул цепочку на шею. Кулон-камень лег холодной каплей на ткань водолазки. Тяжелый. Напоминающий. Но, возможно... обязывающий. Обязывающий помнить. Обязывающий не сдаваться, даже если самому хочется исчезнуть. Ради Каито, который верил в него до конца.
***
Похороны были морем черного и тихого плача. Воздух был густ от запаха благовоний и безысходной скорби. Сатоши стоял немного в стороне, наблюдая, как люди подходят к фотографии улыбающегося Каито на постаменте, берут тонкую палочку благовония, зажигали ее от общей свечи, складывали ладони и молились, втыкая тлеющую палочку в пепельницу, наполненную пеплом других молитв. Каждый тлеющий уголек – как частичка ушедшей жизни. Он сделал то же самое. Дым щипал глаза, но слез не было. Только пустота и тяжесть кулона на груди.
Когда церемония подходила к концу, и он уже собрался ускользнуть в тень деревьев, его остановил мягкий голос.
— Сатоши-кун... — Мать Каито стояла перед ним. Ее лицо было опухшим от слез, но в глазах была не только скорбь, но и... стыд. Глубокая, изматывающая усталость.
— Я... я хотела извиниться, — начала она, голос дрожал. — За... за тот вечер. За моего мужа. За его слова... за удар... — Она опустила взгляд, не в силах смотреть ему в глаза. — За твои очки. Это... это было ужасно. Непростительно. — Она порылась в сумочке и протянула ему конверт.
— Пожалуйста... Это... чтобы возместить ущерб. Хотя я понимаю, что это не возместит...
Сатоши смотрел на конверт. Деньги. Оплата за разбитые очки. Это казалось таким... мелким. Таким нелепым на фоне гробовой ямы, куда только что опустили Каито. Он не мог их взять. Это было бы как... как сдача за смерть.
— Пожалуйста, не надо, – тихо сказал он, отстраняя руку. — На мне уже запасные. Все в порядке.
Но женщина настаивала. Ее глаза наполнились слезами снова. — Пожалуйста. Прими. Иначе... иначе мне будет еще тяжелее. Я должна хоть что-то... — Ее голос сорвался.
Сатоши увидел в ее глазах ту же беспомощность, то же отчаяние, что и у него самого. Только ее вина была иного рода. Он молча взял конверт, чувствуя его нелепую тяжесть в руке. Он не собирался тратить эти деньги. Возможно, отдаст Мизуне позже, когда страсти улягутся. Он глубоко, почтительно поклонился.
— Спасибо, — произнес он. Это был не только ответ на деньги. Это была благодарность за извинение, за попытку. И в глубине души – жалость. Жалость к ней, к ее мужу, к их сломанной жизни, к их невосполнимой утрате, в которой они сами были виноваты, но нести этот груз было невыносимо.
Женщина смотрела на его поклон, на его безупречную осанку, на сдержанность, с которой он принял конверт. И вдруг, сквозь пелену горя, на ее лице промелькнуло что-то вроде удивления.
— Ты... ты точно не из Японии? — Спросила она тихо, с легкой, печальной улыбкой. — Ты так хорошо знаешь все правила... язык... поклоны... Ты говоришь и ведешь себя... как истинный самурай из старых времен.
Сатоши выпрямился. Он видел искреннее недоумение в ее заплаканных глазах. Он отвел взгляд, смотря куда-то в сторону памятника Каито.
— Я... достаточно часто бывал здесь, — ответил он уклончиво, его голос был ровным, но внутри что-то дрогнуло. — Вот и привык, наверное. — Он поймал себя на том, что уголки его губ непроизвольно, слабо, неловко приподнялись. Смущенная, грустная полуулыбка. Комплимент, пусть и странный, в такой момент, застал его врасплох. Его мать, японка до кончиков пальцев, впитывавшая культуру и этикет с молоком матери, учила его этому с детства. Учила гордиться своей кровью, своим умением вести себя правильно даже в самой сложной ситуации. Она была его проводником в мир, который отец презирал. Теперь эти уроки, усвоенные когда-то для нее, звучали эхом в словах убитой горем женщины, потерявшей сына из-за непонимания в своем собственном доме. Ирония была горькой, как пепел от благовоний.
Он еще раз кивнул, глубже обычного, чувствуя, как кулон прижимается к груди холодным напоминанием о другом уроке – уроке потери и о том, что даже самые острые языки и безупречные манеры бессильны против тишины после падения. Он развернулся и пошел прочь, оставив мать Каито среди черных одежд и запаха тления, унося в кармане деньги за разбитые очки и на шее – амулет мертвого друга, как единственный якорь в море пепла и собственной ненависти.
Дни после похорон Каито текли как густая, соленая вода – медленно и больно. Поддержка Рины и Хару была тихой, ненавязчивой, но ощутимой: лишняя чашка чая, поставленная рядом с учебниками, молчаливое плечо рядом на диване вечером, лишние пять минут сна по утрам без упреков. Даже Майки, в своем странном, собственническом понимании поддержки, пару раз звал "прогуляться". Сатоши не отказывался. Шумные улицы Токио, мотоцикл, ревущий под ним, даже глупые комментарии Майки о прохожих – все это было грубым, но действенным отвлечением от тихой пустоты внутри и вездесущей тяжести кулона на шее. Он не радовался, но хотя бы не тонул в собственных мыслях каждую секунду.
Единственным островом льда в этом хрупком море относительного спокойствия был Роланд. Он наблюдал за горем сына с холодным, почти презрительным равнодушием. Смерть "какого-то дружка" была для него не трагедией, а досадной помехой, задержавшей в Японии его собственность дольше запланированного. Его терпение, и без того тонкое, явно подходило к концу.
Вечер. Знакомая картина: гостиная, смежная с кухней. Роланд и его дама полулежат на диване, ведут тихий, ни к чему не обязывающий разговор. Хару склонился над ноутбуком за журнальным столиком, лицо освещено мерцающим экраном – работа. Рина на кухне возится с посудой, легкий звон тарелок – единственный ритмичный звук. Сатоши сидит за барной стойкой, учебники по лингвистике разложены перед ним, но взгляд скользит по строчкам, не цепляясь за смысл. Тишина была не комфортной, а звенящей, как натянутая струна.
И Роланд ее оборвал.
— Сынок, — его голос прозвучал неестественно громко, слащаво-добродушным тоном, который заставил Хару на мгновение оторваться от экрана, а Рину замереть у раковины. — Ты ничем не хочешь поделиться с нами? — Он улыбался во весь рот, но его глаза, холодные и оценивающие, были прикованы к Сатоши.
Сатоши медленно поднял голову. Сердце учащенно забилось, предчувствуя беду. Он встретился взглядом с отцом, стараясь сохранить внешнее спокойствие.
— Например? — Его голос был ровным, почти бесстрастным, хорошо поставленным барьером.
В глазах Роланда вспыхнула ярость, мгновенная и ослепительная. Они сузились до щелочек, испепеляя сына немым обещанием расплаты за неповиновение. Но мастер маскировки взял верх. Улыбка не дрогнула. Он плавно поднялся с дивана и подошел к Сатоши. Движения были плавными, почти ласковыми. Для наблюдателей – жест заботливого отца.
— Например, что ты сам решил уехать отсюда? — Роланд облокотился руками на плечи Сатоши. Для Хару и Рины это выглядело как отеческое ободрение. Но пальцы Роланда впились в мышцы Сатоши с такой силой, что тот едва сдержал стон. Боль была острой, унизительной. Это был не жест, а капкан. Предупреждение, переданное через боль. — Ты же сам об этом мне говорил, я ведь прав? — Голос Роланда оставался медово-сладким, но каждое слово было отточенным клинком. Соглашайся. Скажи "да". Или пожалеешь.
Сатоши почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине под футболкой. Искушение было огромным. Сказать "да". Уклониться. Избежать немедленной расправы. Сдать позиции ради сиюминутной безопасности. Мысль о возвращении во Францию, в тот ад контроля, унижений и боли, вызывала физическую тошноту. Но мысль о капитуляции, о том, чтобы снова стать той сломленной тенью, которой он был раньше, была еще невыносимее. Он вспомнил слова, брошенные отцу Каито. Вспомнил холодную ярость, давшую ему силу тогда. Вспомнил кулон на груди – последний дар друга, который не смог сбежать от своих демонов, но попросил его жить.
Пустота внутри внезапно заполнилась не страхом, а ледяным гневом. Гневом за все украденное детство, за мать, за Каито, за себя здесь и сейчас. Он не сбежал в Японию, чтобы снова склонить голову.
— Нет, — сказал Сатоши громко, четко. Его голос прозвучал непривычно твердо в тишине комнаты. Хару и Рина замерли, почувствовав неладное. — Я передумал. Я остаюсь здесь. В Японии. — Он не отводил взгляда от Роланда. В его светло-голубых глазах, обычно таких сдержанных, горел вызов.
На лице Роланда на долю секунды исказилась гримаса чистой, неконтролируемой ярости. Пальцы на плечах Сатоши сжались так, что кости затрещали, заставляя его стиснуть зубы от боли. Роланд наклонился чуть ближе, его губы почти коснулись уха сына. И тогда прозвучал шепот. На родном, ненавистном французском, полный леденящей душу угрозы:
— Советую одуматься, мальчишка. Иначе я сделаю так, что ты здесь и месяца не проживешь. Ты думаешь, твои японские родственнички и друзья тебя спасут? Я раздавлю их, как букашек, и тебя вместе с ними.
Сатоши не отстранился. Он повернул голову на сантиметр, чтобы встретиться с безумным, обещающим расправу взглядом отца. И ответил так же тихо, на том же французском, его голос был низким, спокойным и невероятно твердым:
— Делай, что хочешь.
Он видел, как зрачки Роланда сузились до булавочных головок. Видел, как по лицу отца пробежала тень настоящего, первобытного шока, смешанного с бешенством. Он знал, что отец не блефует. Роланд Накомото имел деньги, связи, темное прошлое и абсолютную аморальность, чтобы выполнить угрозу. Но Сатоши больше не боялся. Вернее, боялся, но этот страх теперь уступал место чему-то большему. Гневу за Каито. Гневу за мать. Гневу за себя. И решимости стоять до конца. Он предпочел открытый бой бегству обратно в ад.
Роланд медленно выпрямился. Его улыбка вернулась, еще более натянутой, еще более жуткой. Он похлопал Сатоши по плечу – то самое, которое только что сжимал до боли – с театральной нежностью.
— Ну что ж, — сказал он громко, по-японски, обращаясь ко всем. — Видимо, сынок еще не определился! Юность... Понимаете, бунтарский дух! — Он фальшиво рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья.
— Ничего, подумает еще. Пойду-ка я, освежусь перед ужином. — Он развернулся и направился в ванную, его походка была такой же уверенной, но теперь в ней чувствовалась сдерживаемая ярость тигра.
Сатоши сидел неподвижно. Боль в плечах пульсировала. Шепот угрозы звенел в ушах. Но внутри него, вместо страха, бушевала странная, холодная ярость и... облегчение. Он провел черту. Он сказал "нет". Пусть это "нет" стоило ему всего, что у него еще могло остаться – безопасности, возможно, даже жизни в этом доме. Но он сказал его. Впервые в жизни открыто бросил вызов тирану.
Он почувствовал взгляд Хару – вопрошающий, тревожный. Взгляд Рины с кухни – испуганный и понимающий больше, чем можно было сказать. Он не стал ничего объяснять. Не сейчас. Не перед ними.
Он медленно собрал учебники. Его руки дрожали, но движения были точными. Он встал, ощущая тяжелый, немигающий взгляд отца, упертый ему в спину. Он прошел мимо Хару, мимо Рины, не глядя на них, и направился в свою комнату. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.
Он стоял посреди комнаты, дыша прерывисто. Плечи горели от синяков, которые наверняка уже проступали под тканью. Угроза отца висела в воздухе, ядовитая и реальная. Страх пытался пробиться сквозь лед ярости. Но сильнее страха было другое чувство – своя земля под ногами. Он начертил линию в песок. И пусть Роланд грозился смести ее, Сатоши знал: отступать дальше некуда. Япония была его последним рубежом. Его последним шансом. И за этот шанс он будет бороться. До конца.
Он поднес руку к груди, нащупав под футболкой холодный металл кулона Каито. "Я остаюсь", — подумал он, обращаясь к памяти друга. "Я буду бороться. За нас обоих". Линия была проведена. Война объявлена. И Сатоши Накомото, наконец, был готов к ней.
Несколько дней после открытого бунта против Роланда прошли в гнетущем ожидании. Угроза отца висела в воздухе плотным, ядовитым туманом. Сатоши чувствовал себя как узник, приговоренный к казни, но не знающий даты. Он замыкался еще больше, погружаясь в учебники и тишину своей комнаты, единственное место, где мог хоть ненадолго отгородиться. Кулон Каито на груди казался тяжелее свинца.
Единственное, что вырвало его из этой добровольной изоляции – настойчивость Хару. Кузен, встревоженный его физическим и душевным состоянием (бледность стала почти прозрачной, тени под глазами – фиолетовыми, аппетит отсутствовал, а кашель участился), тайно договорился с тетей Йоной и буквально силой вытащил Сатоши из дома на осмотр.
— Нет, Хару, не сейчас, — бормотал Сатоши, упираясь, когда кузен почти втолкнул его в лифт. — Я не хочу... Я в порядке...
— Ты не в порядке, — отрезал Хару, его голос был мягким, но непреклонным. В его глазах читалась тревога и усталость от всей этой ситуации – от Роланда, от горя Сатоши, от своей беспомощности. — Йона-сан ждет. И ты пойдешь. Ради меня. Пожалуйста.
Сатоши сдался. Бороться не было сил. Да и Хару, всегда бывший его опорой, заслуживал хоть какой-то уступки. По дороге в больницу Сатоши машинально отметил странность: Роланд в последние дни стал еще более замкнутым и... активным. Частые, тихие разговоры по телефону в своем номере (они с дамой сняли квартиру неподалеку, но Роланд часто бывал у них), внезапные отлучки «по делам». Сатоши отмахнулся. Работа. Или новые интриги. Неважно. Пусть копит свои силы для удара. Он был готов. Или пытался себя в этом убедить.
Больница встретила их стерильным запахом антисептика и тихим гулом. И тут же, словно яркое пятно в этом монохромном мире, появилась она. Йона Касуми. Невысокая, хрупкая на вид, но с осанкой самурая. Ее рыжеватые волосы были собраны в небрежный пучок, а пряди у лица – выгоревшие до почти белого – создавали эффект седины, хотя ей было едва за сорок. Ее темно-карие глаза, обычно такие живые и острые, сейчас смотрели на Сатоши с укором, смешанным с глубокой озабоченностью.
— Ну вот и наш непослушный пациент, — произнесла она без предисловий, ее голос был низким и немного хрипловатым, как всегда после долгого рабочего дня. Она кивнула Хару: — Спасибо, что привел. Подожди, пожалуйста, в холле. Нам нужно поговорить наедине.
Йона развернулась и пошла по коридору, не оглядываясь, уверенная, что Сатоши последует. Он и последовал, покорно, как на эшафот.
Кабинет Йоны был островком знакомого мира. Книги по медицине на японском и английском, аккуратно расставленные на полках, компьютер, заваленный бумагами стол... и непременный запах. Чай. Крепкий, травяной, с легкими нотами цитруса и имбиря. Этот запах всегда витал здесь, согревая и успокаивая. Он был связан с детскими воспоминаниями Сатоши, когда мать приводила его к сестре для плановых осмотров. Запах безопасности. Запах дома, которого больше не было.
Йона закрыла дверь и указала на кушетку.
— Садись.
Она не села за стол. Она прислонилась к нему, скрестив руки, и смотрела на него так, что он почувствовал себя под микроскопом.
— Пропуск осмотра, Сатоши, — начала она, и в ее голосе зазвучали стальные нотки. — Это не просто неуважение ко мне, как к врачу. Это неуважение к себе. К своему здоровью, которое, напомню, никогда не было железным. Что случилось? — Она не повышала голос, но каждый звук резал воздух.
Сатоши опустил взгляд. Что он мог сказать? "У меня умер лучший друг, я только что похоронил его, а мой отец-тиран угрожает уничтожить меня и моих единственных родственников, которые дали мне приют"? Слишком много. Слишком лично. Слишком... слабо.
— Я... забыл, — пробормотал он, самый простой и беспомощный ответ.
— Забыл, — Йона повторила плоским тоном. Она вздохнула, резко, и прошлась рукой по выгоревшим прядям у виска. — Хару-кун позвонил мне. Он рассказал... не все, я уверена. Но достаточно. Про твоего друга. Про... атмосферу дома. — Она сделала паузу, ее взгляд смягчился, но не потерял проницательности. — Я понимаю, что ты переживаешь тяжелые времена, Сатоши. Но твое тело – не мусорный бак, куда можно сбрасывать весь стресс и игнорировать его крики о помощи. Особенно твое тело. Астма, ослабленный иммунитет, склонность к бронхитам – это не шутки. Игнорируя осмотры, ты играешь с огнем. Ты это понимаешь?
Сатоши кивнул, не поднимая глаз. Он понимал. Но понимание не делало легче необходимость заботиться о себе, когда внутри все кричало о том, что он этого не заслуживает.
Йона оттолкнулась от стола.
— Хорошо. Разговоры разговорами. Давай посмотрим, как ты на самом деле. Снимай кофту. Садись ровно. Дыши. Глубоко. — Она взяла стетоскоп, ее движения были точными, профессиональными. Холодный металл диска коснулся его спины под тонкой тканью футболки.
Осмотр был тщательным, почти болезненно внимательным. Йона слушала его легкие, заставляла дышать определенным образом, прощупывала лимфоузлы, смотрела горло, измеряла давление (которое, предсказуемо, было пониженным). Она задавала короткие, конкретные вопросы о сне, аппетите, кашле. Сатоши отвечал односложно, машинально подчиняясь. Его мысли были далеко. Он чувствовал холод стетоскопа, профессиональные пальцы тети, ее сосредоточенное лицо. Но внутри была только пустота и тяжесть кулона на груди.
Когда она закончила и отложила стетоскоп, в кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и далекими звуками больницы. Йона смотрела на него, ее лицо было серьезным.
— Легкие чистые, хрипов нет, что радует, — констатировала она. — Но ты истощен, Сатоши. Физически и, я не сомневаюсь, морально. Давление низкое. Аппетит, как я понимаю, на нуле. Ты спишь? — Она не дождалась ответа, зная его. — Организм на пределе. Стресс – твой главный враг сейчас. Больше, чем любой вирус.
Она подошла к небольшому столику в углу, где стоял термос и две керамические чашки. Знакомым движением налила густого, янтарного чая. Запах усилился, заполняя кабинет теплом и уютом, так контрастирующим с больничной стерильностью.
— Пей, — она протянула ему чашку. — Горячий. С медом и имбирем. Поможет немного прийти в себя.
Сатоши взял чашку. Тепло обожгло ладони. Он сделал маленький глоток. Горячая сладковато-острая жидкость обожгла горло, но потом разлилась призрачным теплом по груди. Он закрыл глаза на мгновение.
Йона села напротив него, держа свою чашку.
— Я не буду тебя пилить, — сказала она тихо, глядя не на него, а на пар, поднимающийся из чашки. — Хару рассказал достаточно, чтобы понять, что пилить бесполезно. Ты взрослый. И ты в очень сложной ситуации. — Она сделала паузу. — Но помни: ты не один. У тебя есть Хару. Рина. Даже этот... бандит со светлыми волосами, который, по словам Хару, внезапно стал твоей тенью. — В ее голосе мелькнула тень чего-то, что могло быть усталой иронией или попыткой разрядить обстановку. — И у тебя есть я. Не только как врач. Как семья. Если нужно будет... убежище, помощь, просто поговорить – звони. В любое время. Понял?
Сатоши кивнул, не в силах говорить. Комок в горле мешал. Ее слова, простые и лишенные пафоса, тронули что-то глубоко внутри, под толщей льда и ненависти к себе. Он сделал еще глоток чая. Тепло распространялось, но не могло растопить весь холод.
Йона допила свой чай и встала.
— Я выпишу тебе витамины и легкое успокоительное на травах. Не геройствуй, принимай. И старайся есть. Хотя бы немного. — Она подошла к столу, начала писать рецепт. — И, Сатоши? — Она обернулась, ее темно-карие глаза встретились с его светло-голубыми. — Береги себя. Ради тех, кому ты небезразличен. И ради себя самого. Потому что ты заслуживаешь заботы. Независимо от того, во что тебя заставил поверить этот... человек. – Она не назвала Роланда по имени, но презрение в ее голосе было очевидно.
Она протянула ему рецепт. Сатоши взял его, его пальцы слегка дрожали. Запах чая, слова поддержки, редкое проявление заботы от кого-то, кроме Хару и Рины... Это было как глоток воздуха для утопающего. Маленький, но такой важный.
— Спасибо, Йона-сан, — прошептал он.
Она кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на грустную нежность.
— Не пропускай больше осмотры. Следующий – через месяц. Запишу тебя сама. И передай Хару, чтобы зашел ко мне на минутку перед уходом.
Сатоши вышел из кабинета, сжимая в руке рецепт. Запах чая все еще витал вокруг него, смешиваясь с больничными ароматами. Он чувствовал себя немного менее опустошенным. Немного более... увиденным. Но в кармане его телефона, отключенного на время визита к врачу, могли уже ждать сообщения. Сообщения от Роланда. Или от тех, кого он нанял. Тетя Йона дала ему немного сил и напомнила, что он не один. Но война была далека от завершения. И следующая битва могла начаться в любой момент. Он пошел искать Хару, неся с собой тепло чая и холод предчувствия.
Зима окутала Токио хрустящим снежным покрывалом, приглушая городской гул. Улицы сверкали гирляндами, витрины магазинов манили рождественскими скидками, воздух был наполнен предвкушением праздника и легкой суетой. Но в квартире Хару и Рины праздничное настроение не прижилось. Оно разбивалось о ледяную стену напряженного перемирия.
Роланд Накомото, после того вечера, когда Сатоши открыто отказался уезжать, словно затаился. Он не устраивал сцен, не пытался больше наедине давить или угрожать. Он вел себя... корректно. Холодно вежливо. Он часами разговаривал по телефону в своей комнате, голоса были приглушенными, но интонации – деловыми, расчетливыми. Иногда он выходил, обменивался с дамой парой фраз, бросал на Сатоши быстрый, нечитаемый взгляд – как будто оценивая мишень – и снова исчезал. Эта тишина была неестественной. Зловещей. Как затишье перед ураганом. Сатоши знал – отец что-то замышляет. И это «что-то» будет страшнее прямых угроз.
Сегодня вечером Хару и Рина уехали по срочным делам, связанным с предпраздничной работой Хару и волонтерством Рины. Квартира опустела, если не считать Роланда и его вечной спутницы, запершихся в своей комнате. Сатоши нашел относительное укрытие в своей спальне. Он сидел на широком подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном кружились первые серьезные снежинки, пушистые и медленные. В наушниках гремела агрессивная, почти механическая музыка – щит от внешнего мира, от мыслей, от вечного чувства вины и ненависти к себе, которое, казалось, только усилилось после смерти Каито и открытого бунта против отца. Кулон-полумесяц лежал холодным пятном на груди под черной футболкой.
«Спокойствие?» — мысленно усмехнулся он. "Иллюзия. Ловушка."
И тут звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Сатоши нахмурился, не снимая наушников. Не Хару и Рина – у них ключи. Не Майки – тот сегодня гонял где-то с парнями. Не Эмма. Значит, не к нему. Какое ему дело? Он попытался вернуться к созерцанию снега и грохоту басов.
Но звонок повторился. И еще раз. Настойчивее. Потом в дверь его комнаты осторожно постучали. Вошла дама Роланда. Она выглядела слегка взволнованной.
— Сатоши, дорогой, извини, что беспокою... — начала она с фальшивой слащавостью.
— Не мог бы ты открыть дверь? Там кто-то пришел... по работе к Роланду. А мы... мы немного заняты, понимаешь? — Она многозначительно кивнула в сторону их комнаты, откуда действительно доносились приглушенные голоса – Роланда и еще кого-то? Сатоши не разобрал. Открыть дверь было некому, кроме него.
Сатоши сдержал раздраженный вздох. Заняты. Конечно. Он нехотя снял наушники, отложил телефон и слез с подоконника. В душе он молился, чтобы это был какой-нибудь скучный деловой партнер отца, с которым можно будет отделаться парой фраз.
Он поплелся в прихожую, чувствуя тяжесть в ногах. Включил свет. Подошел к двери. Повернул замок. Открыл.
— Отец занят, сейчас он не может поговорить... — начал он автоматически, недовольно закатывая глаза и поднимая взгляд на гостя. И... замер. Слова застряли в горле. Весь мир сузился до фигуры в дверном проеме.
Это был не бизнесмен. Не курьер. Не кто-то ожидаемый.
Хиро Айкава.
Бывший. Тот самый. Призрак самого болезненного предательства в его жизни. Человек, чье появление он не хотел, не желал и боялся больше всего на свете.
Хиро выглядел... опасным. Высокий, подтянутый, в дорогом, но слегка небрежном кожаной куртке. Его пепельные волосы были искусно уложены и покрашены в стиле «перьев» угольно-черными прядями, верхние собраны в небрежный хвостик, нижние ниспадали вьющимися прядями на плечи. Слегка смуглая кожа, четкие черты лица. На видимой части шеи и кистях рук – тонкие, изящные татуировки, похожие на паутину теней. Ухо было утыкано серебряными серьгами. Но больше всего поражали глаза – светло-серые, как дымчатое стекло, холодные, проницательные и... узнающие. Они скользнули за спину Сатоши, словно проверяя обстановку в прихожей, а затем медленно, оценивающе, прошлись по нему самому – с ног до головы. Взгляд был как прикосновение скальпеля.
— Вот как? — Хиро слабо фыркнул, уголок его губ приподнялся в едва уловимой, знакомой до боли усмешке. — Занят, значит? — Его голос был низким, бархатистым, как тогда. Но теперь в нем слышалась не юношеская игривость, а уверенность хищника. Он сделал паузу, давая шоку Сатоши достичь пика. — Давно не виделись... Никки.
Имя «Николас» прозвучало как пощечина. Удар ниже пояса. Настоящее имя, данное отцом, имя, от которого он сбежал вместе с Францией, имя, связанное с унижением и контролем. Хиро знал, как бить точно. Он улыбнулся. Та самая улыбка – обманчиво теплая, нежная, в которой когда-то утонул четырнадцатилетний Сатоши. Улыбка лжеца. Улыбка человека, которого нанял Роланд, чтобы «вылечить» сына от «мерзкой» любви к мужчинам. Год лжи. Год притворной дружбы, притворной нежности, притворной любви. Год, пока Сатоши не подслушал разговор и не увидел, как Хиро берет у отца пачку денег со словами: «Он почти сломан. Еще немного, и ваша проблема будет решена».
С того дня Сатоши поклялся: никогда больше не доверять. Никогда не влюбляться, пока не проверит человека вдоль и поперек. Клятва, которую сейчас испытывал на прочность дерзкий, инфантильный, непредсказуемый Манджиро Сано... и вот теперь перед ним стоял живое воплощение причины этой клятвы.
Волна тошноты, гнева и абсолютного, леденящего отвращения накатила на Сатоши. Его пальцы непроизвольно впились в косяк двери.
— Пошел на хрен, — вырвалось у него тихо, резко, почти без сознания. Голос был хриплым от сдавленных эмоций. Он не стал смотреть, какое впечатление произвели его слова. Он просто резко развернулся и зашагал обратно в коридор, к своей комнате. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Пришли не к нему. Его задача – открыть дверь. Он открыл. Все.
Но за спиной он услышал мягкий, насмешливый смешок Хиро. И тихие шаги, последовавшие за ним в квартиру. Призрак прошлого не собирался оставаться на пороге. Роланд начал свою игру. И фигура на доске под названием «Сатоши Накомото» только что получила самый опасный ход. Хиро Айкава был здесь. И Сатоши знал: его хрупкое спокойствие, его попытки выстроить новую жизнь, его зарождающиеся, абсурдные чувства к Майки – все это теперь находилось под прицелом самого искусного манипулятора, которого он когда-либо знал. Зима только началась, но самый холодный ветер дул не с улицы. Он дул из прошлого, принесенный человеком с пепельными волосами и глазами цвета ледяного дыма.