12 часть
приятного прочтения!
Рев мотора байка Майки был низким, уверенным гудением, а не воем безумия. Он вел байк быстро, но с хищной аккуратностью, вписываясь в повороты с инстинктивной точностью. Ветер свистел в ушах Сатоши, срывая с губ все новые попытки протеста. Он сидел сзади, вынужденно обхватив Майки за талию (игнорируя странное тепло, пробивавшееся сквозь ткань майки), и шептал ему в спину:
— Майки, слушай... Когда мы приедем... Никаких драк. Никаких угроз. Только слова. Понял? Он мастер провокаций. Не дай ему повода! И никаких твоих... выкрутасов! — Сатоши умолял, зная, что это бесполезно, но не мог молчать. Ответом был лишь легкий, почти незаметный наклон головы Майки, который можно было принять и за согласие, и за игнор ветра.
У знакомого здания Майки заглушил мотор с таким же филигранным спокойствием, с каким вел байк. Сатоши спрыгнул первым, его ноги слегка подкашивались от напряжения и боли в руке, которая ныла при каждом движении. Он молился, чтобы Хару и Рина не задавали лишних вопросов.
Дверь открыла Рина, ее лицо осветилось удивленной улыбкой при виде Майки.
— О...Майки? Неожиданно...А где Эмма? — Она заглянула за его спину, ожидая увидеть младшую сестру.
— Не с Эммой, — брякнул Майки, проходя в прихожую без лишних церемоний. Он снял кроссовки, небрежно швырнув их в сторону, и устремил свой пронзительный взгляд в глубь квартиры, словно вынюхивая цель. — Заскучал по вашему чаю. Самый лучший в Токио. — Ложь была настолько топорной и нехарактерной для обычно прямолинейного Майки, что Сатоши едва не застонал. Хару, вышедший из кухни с чашкой в руке, поднял бровь.
— Чай? — повторил он, явно озадаченный. — Рады, конечно, Майки, но... обычно ты только из-за Эммы заглядываешь. Или в этом какая-то другая причина?
— Да так, — коротко бросил Майки, уже двигаясь в сторону гостиной, явно игнорируя атмосферу легкого недоумения. Его поведение было неестественным, заряженным скрытой целью.
Сатоши поспешил за ним, схватив за локоть в коридоре, как только они скрылись из виду.
— Майки, я серьезно! — прошипел он, стараясь не повышать голос. — Никаких сцен! Он выведет тебя на эмоции, и ты... — Сатоши не успел договорить.
Дверь в комнату отца открылась. На пороге стоял Роланд. Его безупречный вид слегка контрастировал с домашней обстановкой, а холодные глаза мгновенно сфокусировались на Майки, затем на руке Сатоши, держащей локоть подростка. На его губах появилась тонкая, ледяная улыбка.
— Манджиро Сано, – произнес он гладко, с оттенком фальшивого радушия. — Какая неожиданная встреча. Как поживает твоя... банда? — Последнее слово было произнесено с легким, но отчетливым пренебрежением. Он прекрасно знал, чем занимался Майки, и презирал это, считая уличной грязью.
Майки не ответил на приветствие. Он стоял, слегка расставив ноги, руки, сжатые в кулаки, опущены вдоль тела. Его черные глаза, обычно полные дерзости или азарта, сейчас были пустыми, как угольные ямы, поглощающими свет. Он молчал, но его молчание было громче крика. Оно вибрировало в воздухе немым вызовом.
Сатоши почувствовал, как его сердце колотится как бешеное. Он видел, как напряглись мышцы предплечий Майки под майкой, как пальцы сжались так, что костяшки побелели. Он видел холодную усмешку отца, который явно наслаждался моментом, провоцируя дикого зверька.
— Отец, — начал было Сатоши, пытаясь вклиниться, но Роланд его игнорировал. Его взгляд не отрывался от Майки.
— Слышал, ты возглавил то... сборище. После Шиничиро. — Роланд сделал паузу, давая имени старшего брата Майки повиснуть в воздухе ледяным ножом. — Жаль. Он был перспективным. А ты... — Он развел руками в мнимом сожалении, но в глазах светился расчетливый холод. — Продолжаешь его славные традиции? Драки, беззаконие? Настоящий позор для семьи Сано.
Щелчок. Невидимый, но ощутимый в воздухе. Плечи Майки дернулись вперед. Его взгляд из пустого превратился в адское пламя. Губы дрогнули, обнажая сжатые зубы. Он сделал шаг вперед.
— Майки, нет! — Сатоши бросился между ними, буквально прижавшись спиной к груди подростка, преграждая ему путь к отцу. Его собственная боль, страх, годами копившаяся ярость - все это вырвалось наружу в едином порыве. Он повернулся к отцу, и его голос, обычно сдержанный, зазвенел от гнева и презрения, которые он больше не мог сдерживать:
— Замолчи! — крикнул он, и Роланд от неожиданности отступил на шаг. — Ты не имеешь права! Не имеешь права говорить о Шиничиро! Не имеешь права судить Майки! Ты, который только и умеет, что ломать жизни? Контролировать, унижать, бить?! Ты считаешь себя лучше? Ты - жалкий тиран, который боится всего, что не вписывается в его уродливую картину мира! Ты разрушил маму, ты пытаешься разрушить меня! Но Майки? Майки сильнее тебя! Он живой! Он чувствует! Он защищает своих! А ты? Ты только прячешься за деньгами, связями и вот... — Сатоши яростно махнул рукой в сторону кухни, откуда уже доносились шаги, — за новыми куклами, чтобы прикрыть свою пустоту! Ты - трус! И ты никогда не будешь достоин памяти Шиничиро или... или того, что пытается сделать Майки! Никогда!
Сатоши задыхался. Грудь ходила ходуном, в глазах стояли слезы бешенства и давней боли. Он не видел ничего, кроме изумленного, а затем искаженного яростью лица отца. Он не видел, как Майки, стоявший у него за спиной, замер, его кулаки разжались, а в черных глазах мелькнуло нечто большее, чем ярость - шок, признание, что-то невероятно сложное.
– Роланд? Милый? Что тут происходит? – В дверь гостиной заглянула новая дама отца. Она была красивой, ухоженной, с невинным выражением лица, которое сейчас искренне отражало недоумение и легкую тревогу. Ее появление было как ушат ледяной воды.
Роланд совершил невероятное: он мгновенно стер с лица гримасу ярости, заменив ее натянутой улыбкой. Он повернулся к женщине, блокируя ее обзор на Сатоши и Майки своим телом.
— Ничего, дорогая, просто... оживленная дискуссия с сыном и его другом, — его голос снова стал гладким, бархатным, но в глазах, брошенных через плечо на Сатоши и Майки, был обещающий лед. — Пойдем, выпьем чаю на кухне.
Майки, казалось, тоже вернулся к реальности при виде женщины. Адский огонь в его глазах погас, сменившись привычной, но теперь напряженной непроницаемостью. Он не сказал ни слова, просто стоял, как каменная статуя, пока Роланд, с легким давлением на локоть, уводил свою даму обратно на кухню.
В коридоре повисла тяжелая, звенящая тишина. Сатоши дрожал, его руки сжимались в кулаки. Он только что накричал на отца. Высказал все. И теперь его охватывал не только страх, но и странное, головокружительное освобождение.
— Сатоши? Майки? — В дверь осторожно заглянули Хару и Рина. Их лица были бледны от услышанного. Они слышали крик Сатоши. Слышали его обвинения. Рина смотрела на Сатоши с неподдельным шоком и тревогой. Хару - с глубокой озабоченностью, его взгляд скользнул с дрожащего Сатоши на неподвижного, как скала, Майки.
— Что... что здесь происходит? — Спросила Рина, ее голос дрогнул. — Сатоши, ты никогда так... И Майки... — Она посмотрела на них обоих, пытаясь понять эту немыслимую картину: ее всегда сдержанный, холодный кузен, только что взорвавшийся нечеловеческой яростью, и главарь банды, стоящий за его спиной молчаливым, но явным щитом. — Когда вы... начали так дружить?
Последний вопрос повис в воздухе. Сатоши и Майки одновременно повернули головы, встретившись взглядом. Взглядом, полным невысказанного: общего врага, только что пережитого взрыва, странной солидарности перед лицом угрозы, и полного непонимания того, что делать с этим вопросом и с тем, что теперь знали Хару и Рина. Никаких объяснений не было. Никаких слов, которые могли бы описать этот хаос.
Майки первым отвел взгляд. Он резко кивнул в сторону двери, всем своим видом показывая, что уходит. Сатоши, все еще дрожа, машинально двинулся проводить его. Они прошли мимо ошеломленных Хару и Рины в гулком молчании.
У самой двери, надевая кроссовки, Майки бросил последний, быстрый, нечитаемый взгляд на Сатоши. В нем не было ни осуждения за крик, ни обещания мести отцу. Было что-то другое. Что-то тяжелое и значительное.
Рина стояла в прихожей, глядя им вслед, ее вопрос все еще витал в воздухе: "Когда вы начали так дружить?"
Ответом было только хлопнувшая дверь и гулкая тишина, наполненная обломками прошлого и зловещей неизвестностью будущего. Дружба? Это было что угодно, но не дружба. Это был военный союз, скрепленный синяками, ненавистью к общему врагу и невысказанной, опасной связью, которая только что прошла свое первое, огненное испытание. И Хару, и Рина теперь знали, что лед между их кузеном и Майки Сано растаял не в дружелюбии, а в пламени конфликта, который только разгорался.
Дни после взрыва в коридоре текли густой, тревожной смолой. В доме Хару и Рины витало напряжение. Они не задавали прямых вопросов о крике Сатоши, об Роланде или о внезапном "союзе" с Майки, но их взгляды стали осторожнее, полнее невысказанной тревоги. Роланд и его дама вели себя безупречно - холодно вежливые, не нарушающие границ, но их присутствие само по себе было ядовитым облаком. Сатоши чувствовал себя как на минном поле: каждое слово, каждый взгляд отца мог быть ловушкой. Майки не появлялся, но его молчаливое обещание "Я с тобой" висело в воздухе тяжелой, невидимой гирей. Ожидание новой вспышки было изматывающим.
Единственным светом в этом мраке оставался Каито Миура. Но и этот свет начал мерцать тревожно.
Каито был островком спокойствия в бушующем море жизни Сатоши. Они познакомились еще детьми, в те редкие, почти идиллические годы, когда мать Сатоши была жива, и они ненадолго жили в Японии. Каито, с его мягкой улыбкой и вечно немного грустными глазами, стал первым, кто принял Сатоши без вопросов, без насмешек над акцентом или болезненностью. Их дружба пережила отъезд Сатоши во Францию, смерть его матери и мрак отцовского дома, выстояла в его возвращении в Японию как беглеца. Каито был его якорем в университете, его тихой гаванью. Тот, с кем можно было молчать или говорить часами о чем угодно - от сложных лингвистических теорий до глупостей. Тот, кто знал его. Настоящего. Со всеми трещинами.
Но Каито нес свой собственный крест. Его семья была ядом другого сорта. Отец – холодный, критикующий, никогда не довольный сыном. Мать – слабая, растворяющаяся в муже. Младшая сестра была светлым пятном, но слишком юной, чтобы что-то изменить. Каито, умный, чуткий, невероятно добрый, постоянно сталкивался с обесцениванием, с ощущением собственной ненужности. Это выливалось в мрачные шутки о собственной никчемности, в разговоры о смерти как об избавлении, в тонкие, едва заметные шрамы от самоповреждений, которые Сатоши однажды случайно увидел на его предплечье. Каито отмахивался: "Фигня, понервничал", "Не обращай внимания", "Просто бред несу". Но для Сатоши это не было бредом. Это был крик души, который его пугал до глубины. Он не мог потерять Каито. Не этого человека. Того, кто первым протянул руку в детстве, кто был его опорой в темные времена, кто понимал без слов. Сатоши стал для Каито защитником, голосом разума в его мрачных мыслях, якорем, не дающим утонуть. Каито, в свою очередь, был для Сатоши живым доказательством, что в мире есть искренняя доброта, что доверие возможно.
Но между ними встала тень. Нежная, но непроходимая. Каито влюбился. Глубоко, безответно. В Сатоши. И Сатоши, с его пониманием своей ориентации и зарождающимися, пусть и абсурдными, чувствами к Майки, не мог ответить взаимностью. Он пытался быть тактичным, избегать намеков, но Каито чувствовал. И эта неразделенная любовь стала еще одной раной на его и без того израненной душе, еще одной причиной для мрачных мыслей. Их общение, прежде такое легкое и доверительное, приобрело оттенок натянутости, неловких пауз. Сатоши чувствовал вину. Вину за то, что не может дать Каито того, что тому нужно. Вину за то, что его собственное сердце увлеклось кем-то другим - к тому, кто был полной противоположностью тихому, ранимому Каито.
Сатоши до сих пор помнил, как несколько недель назад, в один из особенно тяжелых вечеров, когда тень отца сгущалась, а Майки молчал, Каито сделал нечто. Он снял с шеи тонкую серебряную цепочку в виде небольшого янтарно-красного камня, защищенного серебряным, металлическим «куполом». Кулон был старый, потускневший от времени, но явно очень ценный для него. Каито никогда его не снимал.
С тех пор Каито стал еще более отстраненным. Он редко появлялся в университете, отменял их обычные встречи за кофе после пар, отказывался, чтобы Сатоши его провожал вечером ("Не волнуйся, я справлюсь", "Мне нужно побыть одному", "Не усложняй"). Но когда они все же пересекались - в аудитории, в столовой - он был... прежним. Улыбался своей мягкой улыбкой, шутил, болтал о лекциях или новых книгах. Как будто той ночи с кулоном не было. Как будто его мрачные мысли и отстраненность были игрой. Но Сатоши знал лучше. Эта веселость была маской, натянутой до предела. Он видел тени под глазами Каито, глубже обычного, видел легкую дрожь в его руках, когда тот брал стакан, слышал едва уловимую хрипотцу в его обычно мягком голосе. Каито уходил. Уходил в себя, в свою боль, и старательно изображал, что все в порядке.
Сегодня, в университетской столовой, Сатоши не выдержал. Солнечный свет, льющийся через высокие окна, казался насмешкой. Каито сидел напротив, ковыряя салат, рассказывая что-то смешное про эксцентричного преподавателя философии. Его улыбка была яркой, но не дотягивалась до глаз. Сатоши сжал в кармане холодный металл кулона.
— Каито. — Прервал он его, голос звучал резче, чем он планировал. — Вот. Возьми обратно. — Он протянул руку, разжав ладонь. Алый камень лежал на ней, ловя солнечные блики. — Он твой. Ты же им дорожишь. И... и он тебе нужен.
Каито замолчал на полуслове. Его улыбка замерла, затем медленно сползла с лица. Он посмотрел на кулон, потом на Сатоши. В его глазах мелькнуло что-то - боль? Разочарование? Усталость?
— Нет, — сказал он тихо, но твердо. Отвернулся, снова ткнув вилкой в салат. — Он у тебя. Пусть остается.
— Но почему? — Настаивал Сатоши, чувствуя, как паника поднимается по горлу. — Каито, посмотри на меня!
Каито поднял глаза. В них не было ни злобы, ни упрека. Только глубокая, бездонная усталость и что-то... отрешенное.
— Потому что я так хочу, Сато, — произнес он просто. Его голос был плоским, как поверхность мертвого озера. — Не усложняй. Все нормально. — Он встал, отодвинув стул. — Мне пора. У меня... кое-что.
Он ушел, оставив на столе почти нетронутый салат и Сатоши с холодным кулоном в руке и ледяным ужасом в сердце. "Все нормально". Эти слова звучали как приговор. Как последнее прощание.
Сатоши сжал кулон в кулаке так, что металл впился в ладонь. Предчувствие беды, уже знакомое по отцу, теперь сгущалось вокруг Каито, принимая новую, еще более страшную форму. Он спас Баджи от внешней угрозы. Майки обещал быть щитом против отца. Но как спасти Каито от демонов внутри него самого? Как пробиться сквозь эту стену отстраненности и натянутой улыбки? Кулон на его ладони был не талисманом удачи, а немым криком о помощи, который он не мог расшифровать и на который не знал, как ответить. Потерять Каито... Этого он не пережил бы. Но как остановить то, что уже пришло в движение? Как бороться с невидимым врагом, имя которому - отчаяние?
Дни после отказа Каито забрать кулон превратились в мучительную пытку для Сатоши. Тот хрупкий мост доверия и тепла, что еще связывал их, теперь покрылся колючим льдом. Каито не исчез полностью, но его присутствие стало призрачным, отравленным.
Игнорирование.
Он мог пройти мимо Сатоши в коридоре университета, не заметив, уткнувшись в телефон или внезапно свернув в дверь. Когда Сатоши звонил или писал, ответы приходили с задержкой в часы, а то и дни - короткие, безличные: "Занят", "Все ок", "Потом".
Холод.
Их редкие разговоры лишились тепла. Каито отвечал односложно, избегал взгляда, его улыбка, если и появлялась, была натянутой, как маска. Никаких старых шуток, никаких общих воспоминаний, которые раньше заставляли их смеяться до слез. Будто разговаривал с вежливым, но чужим человеком.
Отталкивающие поступки.
Однажды Сатоши увидел, как Каито оживленно болтал и смеялся с группой однокурсников, с которыми раньше был лишь на "привет-пока". Когда их взгляды встретились, смех Каито резко оборвался, лицо стало каменным, и он отвернулся. В другой раз Сатоши попытался сесть за его столик в столовой - Каито встал, недоеденным, со словами: "Извини, мне нужно к другим". Это было не просто отстранение - это было намеренное, демонстративное отторжение. Как будто Каито старался изо всех сил показать: "Ты мне больше не нужен. Уйди".
Это не вызвало в Сатоши ненависти или обиды. Это вызвало панику. Глухую, сжимающую горло, леденящую живот. Он знал Каито. Знал его годами. Этот лед, эта искусственная жестокость - это было не его. Это была броня. Отчаянная, саморазрушительная попытка оттолкнуть того, кто слишком близко, кто видит боль, которую Каито теперь так яростно пытался скрыть. Каждое игнорирование, каждый холодный взгляд кричали Сатоши не "ненавидь меня", а "спаси меня, но я не могу попросить".
"Что я сделал?" - этот вопрос стал навязчивой мелодией в голове Сатоши. Он перебирал каждое их последнее взаимодействие, каждое слово, сказанное за последние недели. Может, он был слишком холоден, поглощенный своими проблемами с отцом и Майки? Может, неосознанно обидел? Может, его отказ от любви ранил Каито глубже, чем он думал, и теперь тот просто не может быть рядом? Вина грызла его, смешиваясь с беспомощностью. Он был готов на все: извиниться, исправиться, стать лучше, тише, незаметнее - лишь бы вернуть хоть каплю прежнего тепла, хоть намек на доверие.
Он решил действовать. Нельзя было оставлять это так. Не с Каито.
Он выследил его после лекции по литературе. Каито выходил из аудитории в потоке студентов, его плечи были ссутулены, взгляд устремлен в пол. Сатоши шагнул ему навстречу, блокируя путь.
— Каито. Пожалуйста. Нам нужно поговорить. Хотя бы пять минут. — Голос Сатоши звучал тише обычного, без привычной сдержанности. В нем была мольба.
Каито вздрогнул, поднял голову. Его глаза, обычно теплые и мягкие, были пустыми, как замерзшие озера. Он попытался обойти.
— Я спешу, Сато.
— Куда? — Сатоши не отступил. — К тем "другим"? К тем, с кем ты так весело смеялся, пока не увидел меня? — В его голосе прорвалась боль. Он тут же пожалел. Это было не то, что нужно говорить.
Каито сжал губы. На его лице мелькнула тень – что-то между стыдом и раздражением.
— Это не твое дело. Просто... отстань. Пожалуйста.
— Я не могу отстать! — Сатоши схватил его за рукав, не задевая руки. — Смотри на меня! Что происходит? Что я сделал не так? Скажи! Я исправлюсь! Я... — Он запнулся, ища слова. — Я не хочу терять тебя, Каито. Ты... ты мой друг. Мой единственный настоящий друг. — Голос сорвался на последних словах. Он чувствовал себя уязвимым, раскрытым, но это не имело значения. Только Каито имел значение.
Каито посмотрел ему прямо в глаза. И в этом взгляде Сатоши увидел не злость, а... изнеможение. Глубокую, бесконечную усталость и что-то, похожее на отчаяние.
— Ты ничего не сделал, Сато, — произнес он тихо, почти шепотом. Его рука повисла в захвате Сатоши безвольно. — Это... я. Во мне. Все разваливается. И я... — Он резко дернул руку, освобождаясь. — Я не могу сейчас. С тобой. С кем-либо. Просто... оставь меня в покое. Это лучше для всех. Особенно для тебя.
Он отшатнулся, его взгляд снова ушел в пол. Он не стал убегать. Он просто медленно развернулся и пошел прочь по коридору, растворяясь в толпе, но при этом казался абсолютно одиноким, отгороженным невидимой стеной от всего мира.
Сатоши остался стоять, словно парализованный. Слова "Это лучше для всех. Особенно для тебя" отозвались в нем ледяным эхом. Это звучало как окончательное прощание. Как приговор.
Он сунул руку в карман, сжимая холодный металл камня. Он не исправил ничего. Не помог. Он только увидел бездну отчаяния в глазах друга и услышал его отказ от помощи. Страх за Каито перерос в ужасающую уверенность: тот уходит. Уходит в темноту, и Сатоши не знает, как его остановить. Не знает, как пробиться сквозь эту ледяную стену, возведенную из боли и убеждения, что он - обуза.
Впервые за долгое время Сатоши почувствовал себя абсолютно, беспросветно одиноким. Отец, Майки, Хару, Рина - все они были частью его хаотичного мира, но Каито был... тихой гаванью. Теперь гавань исчезла, оставив его одного посреди бушующего шторма, с леденящим предчувствием неминуемой катастрофы, которую он был бессилен предотвратить. И единственным напоминанием о друге оставался чужой кулон в его кармане, тяжелый, как камень на сердце.
Вечер в квартире Хару и Рины тек с привычной, тягучей напряженностью. Воздух был густ от невысказанных слов. Роланд и его дама сидели на диване в гостиной, погруженные в тихий, фальшивый разговор. Роланд бросал скользящие, оценивающие взгляды в сторону кухонной зоны. Хару сидел в кресле неподалеку, делая вид, что читает книгу, но напряжение в его позе было очевидно. За барной стойкой, отделявшей гостиную от кухни, Сатоши сидел с учебниками и ноутбуком. Свет лампы падал на страницы конспектов, но слова расплывались перед глазами. Он пытался сосредоточиться на домашнем задании по лингвистике, но мысли постоянно возвращались к Каито. К его ледяному взгляду, к словам "оставь меня в покое". К кулону-камню, который сейчас лежал у него в кармане джинсов, холодный и тяжелый, как предчувствие.
На кухне Рина с легким звоном посуды и ароматом готовящегося ужина пыталась создать видимость нормальности. Она нервно поглядывала на часы. Скоро должны были прийти Эмма и Майки. Их визиты были редким светлым пятном в последнее время, особенно для Рины, которая души не чаяла в младшей Сано. Их дружба, несмотря на разницу в возрасте, была искренней и шумной.
Сатоши вздохнул, откинувшись на спинку стула. Он потянулся за чашкой остывшего чая, когда в кармане завибрировал телефон. Сердце екнуло. На экране горело имя: Каито.
Необычно. Каито не звонил уже... недели. Сатоши быстро поднес трубку к уху, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания отца.
— Каито? — Спросил он, надежда и тревога смешались в его голосе.
Ответом был не голос, а... ветер. Сильный, ровный, монотонный гул, наполнявший трубку. Он звучал так, будто Каито стоял на открытом пространстве, очень высоко. На крыше? У Сатоши похолодело внутри.
— Каито? Где ты? Что случилось? — Он приглушил голос еще больше, почти шепотом, но в нем прозвучала паника. Он инстинктивно отвернулся от гостиной, к окну кухни, погруженному во тьму.
И тогда из трубки, поверх воя ветра, донесся голос Каито. Он звучал странно: ровно, спокойно, но... отрешенно. Безжизненно.
— Сатоши... — начал Каито. — Я просто хотел сказать... спасибо. За все. Ты... ты был лучшим, что со мной случилось. По-настоящему.
Слова благодарности. Такие теплые. Такие... окончательные. Сатоши почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Ледяной ужас сжал его горло.
— Каито, нет! — Прошептал он отчаянно, вцепившись в телефон. — Где ты?! Скажи мне! Я приеду! Пожалуйста! Не делай глупостей! Обещай мне!
Но Каито не отвечал на его вопросы. Он просто продолжал, как будто не слыша мольбы друга, как будто читал заученный текст:
— Я дорожу тобой. Больше всего. Пожалуйста... помни это. И... прости меня. За все.
— Каито! — Имя сорвалось с губ Сатоши громче, чем он планировал. Он увидел, как Хару насторожился, как Роланд повернул голову в его сторону с холодным любопытством. Рина замерла у плиты, ложка в руке. — Слушай меня! Где ты?! Ответь!
Ответом было только завывание ветра. Потом... резкий, глухой звук. Как будто телефон ударился о что-то твердое – асфальт? Бетон? И... тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Связь не прервалась, но из трубки больше не доносилось ничего. Ни ветра. Ни дыхания. Ничего.
Сатоши замер. Телефон прилип к его уху. Мир вокруг – кухня, гостиная, отец, Хару, Рина – поплыл, потерял очертания и смысл. В голове пронеслись обрывки: ледяной взгляд Каито, его слова "оставь меня", демонстративное отторжение, кулон... Этот звонок. Благодарность. Прощание. И этот звук... Этот ужасающий, финальный звук падения.
Он не мог. Он же обещал... не уходить. Он обещал бороться! Они же... они же должны были...
Отрицание, яростное и бессильное, сменилось осознанием. Холодным, режущим, как стекло. Все это время... все это странное, отталкивающее поведение... Это был не просто холод. Это был долгий, мучительный путь к краю. И он, Сатоши, не смог его остановить. Не смог пробиться. Не смог спасти.
— Сатоши? — осторожно позвала Рина. — Что случилось?
Отец фыркнул: — С друзьями поссорились? Какие проблемы в вашем возрасте...
Но Сатоши уже не слышал. Адреналин, ледяной и жгучий, хлынул в кровь. Он вскочил так резко, что стул с грохотом упал на пол. Он не видел ничего, кроме расплывчатой картины в голове - крыша, ветер, падение. Он должен был туда! Сейчас! Может, еще не поздно? Может... ошибка? Может, телефон просто разбился?
Он метнулся в прихожую, на ходу схватив первую попавшуюся легкую кофту с вешалки. Его пальцы дрожали, натягивая рукава. Он должен был найти Каито! Сейчас!
Дверь из гостиной распахнулась, и он рванул к выходу. Но в этот момент входная дверь открылась извне, и Сатоши врезался во что-то твердое и невысокое.
— Ой! Эй, куда прешь, Француз? — Раздался знакомый, слегка раздраженный голос.
Майки. Он стоял на пороге, только что пропустив вперед Эмму. Его черные глаза, обычно полные дерзости, сейчас отражали удивление. За ним виднелась Эмма, тоже смотревшая на Сатоши с недоумением.
Сатоши едва зарегистрировал их. Он отшатнулся, его взгляд был диким, невидящим, полным нечеловеческого ужаса.
– Прости, – глухо пробормотал он, звук едва вырвался из пересохшего горла. Он попытался обойти Майки, его тело уже было развернуто к выходу, к лестнице, к улице.
Майки схватил его за плечо. Хватка была сильной, цепкой.
— Куда ты, как угорелый? — Спросил он, и в его голосе уже не было раздражения, а появилась резкая настороженность. Он смотрел в лицо Сатоши, в его расширенные от паники светло-голубые глаза за очками, в абсолютную бледность. Он видел это выражение только однажды – на той драке, когда Сатоши встал перед Баджи. Но сейчас было что-то... большее. Глубже. Страшнее. — Сатоши? Что случилось?
Но Сатоши уже не отвечал. Он вырвался из хватки Майки (удивительно легко, словно тот на мгновение ослабил ее от шока) и бросился вниз по лестнице. Его шаги гулко отдавались в подъезде, быстро удаляясь. Он бежал. Бежал, как одержимый, не зная точно куда, но зная, что должен бежать. Бежал от страшной правды звонка, от собственного бессилия, от этой квартиры с ее ядовитой атмосферой, навстречу ледяному ветру, который только что унес голос его лучшего друга. Бежал, не понимая, что он может сделать, но не в силах остаться на месте.
Майки остался стоять в дверях, глядя вслед исчезающей в темноте лестничного пролета фигуре. На его лице застыло выражение не просто удивления, а глубокой, инстинктивной тревоги. Он видел глаза Сатоши. Он слышал этот сдавленный, полный чистого ужаса голос. Что-то случилось. Что-то ужасное.
В гостиной за спиной раздался голос Роланда, полный фальшивого спокойствия: — Юношеские драмы. Наверное, с девушкой поссорился. Не обращайте внимания.
Но Майки знал: это была не драма. Это было что-то, от чего его "Француз" бежал, как от смерти. И это "что-то" только что ворвалось в их и без того переполненный хаосом мир, принеся с собой леденящий душу предвестник беды. День, начавшийся обычной напряженностью, теперь навсегда окрасился в цвет ужаса и невосполнимой потери. И Сатоши, сжимая в кармане холодный кулон, мчался навстречу этой потере, уже понимая, что опоздал, но отказываясь в это верить.
Ноги несли Сатоши сквозь ночной город, подгоняемые адреналином чистого ужаса. Он не думал о маршруте - его тело, знакомое с дорогой к дому Каито за годы дружбы, двигалось на автопилоте. В ушах все еще звенела та звенящая тишина после глухого удара. Ошибка. Должна быть ошибка. Телефон упал. Он споткнулся. Он жив. Он ДОЛЖЕН быть жив.
Он свернул за знакомый угол, и сердце его остановилось.
Перед многоэтажным домом, где жила семья Миуры царил хаос, освещенный мерцающими синими огнями полицейских машин и яркими фарами "скорой". Плотное кольцо перепуганных соседей, любопытных прохожих и журналистов с камерами (уже? как они успели?!) окружало место происшествия. Желтая лента оцепления хлопала на ветру, как зловещий флаг. Воздух был наполнен гулким гулом голосов, треском раций, пронзительными сиренами, которые вдруг смолкли, оставив после себя гнетущую, тяжелую тишину.
Сатоши замер на краю толпы, как вкопанный. Его дыхание, ранее учащенное и хриплое, застряло в горле. Глаза, широко раскрытые за стеклами очков, устремились туда, куда смотрели все - к подъезду.
Врачи в темно-синей форме аккуратно, с неестественной, ритуальной медлительностью, катили каталку. На ней, под плотным, безликим серым покрывалом, очерчивался контур человеческого тела. Слишком неподвижный. Слишком... маленький. Рядом с каталкой шел полицейский, его лицо было каменным, профессионально бесстрастным. Медперсонал "скорой" метались, собирая разбросанное оборудование, их движения были резкими, но какими-то... опустошенными. Миссия завершена. Не той победой, на которую надеются.
Нет. Нет. Нет. Нет. Слово стучало в висках Сатоши, сливаясь с бешеным ритмом сердца. Это не он. Не может быть. Он же... он же обещал...
Позади него послышались тяжелые, запыхавшиеся шаги, а затем - более легкие, быстрые. Хару, лицо его было бледным, искаженным тревогой и непониманием, схватил Сатоши за плечо.
— Сатоши! Что случилось?! Ты... — Его голос оборвался, когда он увидел картину перед домом Миура. Он понял. Сразу. Его рука на плече Сатоши сжалась, пытаясь удержать, поддержать, но сам Хару казался вот-вот рухнет.
Чуть поодаль остановился Майки. Он не подбежал, не тронул Сатоши. Он просто стоял, наблюдая. Его черные глаза сканировали сцену: полицию, скорую, покрывало на каталке, которое медленно задвигали в открытые двери реанимобиля. Его лицо, обычно выражающее либо дерзость, либо ярость, либо скуку, было пустым. Неподвижным. Как маска. Но в его позе, в сжатых кулаках вдоль бедер, чувствовалась чудовищная концентрация, как у хищника, оценивающего угрозу, которую нельзя разбить кулаками.
Сатоши не видел их. Он видел только серое покрывало. Он видел врачей, которые больше не торопились. Он видел окончательность. И внутри него что-то рвалось, кричало, отрицало с безумной силой. Он должен был знать! Должен был услышать, что это ошибка!
И тогда он увидел ее. Мизуна. Сестра Каито. Она стояла чуть в стороне от толпы, прислонившись к стене дома, обняв себя за плечи. Ей было лет 15, хрупкая, с большими, похожими на Каито, глазами, которые сейчас были огромными, красными и абсолютно пустыми. На щеках блестели слезы, но она не рыдала. Она просто стояла, глядя в никуда, время от времени тихо всхлипывая, как раненая птичка.
Сатоши рванулся к ней, вырвавшись из хватки Хару. Он подбежал, схватил ее за плечи – осторожно, но отчаянно.
— Мизуна... — его голос был хриплым, срывающимся. — Каито... Он... Он жив? Скажи! Есть шанс? Они сказали что-нибудь?!
Мизуна медленно подняла на него глаза. В них не было надежды. Только бесконечная боль, растерянность ребенка, столкнувшегося с непостижимым злом мира, и... странное понимание. Она знала, кто перед ней. Знала Сатоши годами. Видела, как ее брат светлел рядом с ним. Видела и его последние дни отчаяния.
Она не ответила словами. Она просто смотрела на него своими огромными, мертвыми глазами. А потом бросилась ему в объятия, вцепившись в его кофту так, будто он был последней опорой во все рушащемся мире. Ее тонкое тело сотрясали беззвучные рыдания, тихие, душераздирающие всхлипы вырывались наружу. Она не говорила "нет". Она не говорила ничего. Но ее объятия, ее слезы, ее немое отчаяние кричали громче любых слов. Нет. Нет шанса. Его нет.
Сатоши обнял ее, машинально, его собственные руки были как деревянные. Он смотрел поверх ее головы на захлопывающиеся двери реанимобиля. Сирены завыли снова, пронзительно, траурно. Машина тронулась, увозя то, что осталось от его лучшего друга. Увозя тепло, доверие, смех, поддержку. Увозя часть его самого.
Он стоял, обнимая плачущую Мизуну, но сам был пуст. Ледяная пустота заполнила его изнутри, вытесняя панику, горе, даже вину. Он чувствовал тяжесть кулона в кармане - последнего подарка, последнего крика о помощи, который он не услышал, не понял. Он чувствовал руку Хару, снова легшую на его плечо, тяжелую и дрожащую. Он видел краем глаза неподвижную фигуру Майки, все так же стоящую поодаль, его черные глаза прикованные к уезжающей "скорой", а затем медленно переведенные на него, Сатоши. В этих глазах не было привычного вызова или ярости. Было что-то незнакомое. Что-то вроде... осознания. Осознания абсолютной, несправедливой жестокости мира, против которой даже его кулаки были бессильны.
Шум вокруг - голоса полицейских, вопросы журналистов, приглушенные разговоры соседей - сливался в один отдаленный гул. Сатоши стоял в центре этого хаоса, держа за плечи рыдающую Мизуну, чувствуя тяжесть руки Хару и непроницаемый взгляд Майки. Но он был абсолютно один. Один со своей пустотой, с леденящим знанием, что обещание сломлено, что тихая гавань уничтожена, что звонок с края обернулся вечной тишиной. День, который начался как обычный вечер в аду отцовского присутствия, теперь навсегда стал днем, который он будет ненавидеть. Днем, когда ветер унес Каито, а он остался стоять на краю, глядя в бездну, которую уже никогда не закроет.
Тихие всхлипы Мизуны, прижавшейся к Сатоши, были единственным звуком в его личном вакууме горя. Шум полиции, сирены, гул толпы - все это существовало где-то за толстым, звуконепроницаемым стеклом. Он держал девушку, чувствуя дрожь ее худеньких плеч, но сам был пуст. Ледяная пустота была единственной защитой от осознания, что тело под серым покрывалом в уезжающей "скорой" - это Каито. Его Каито.
Тени упали на них. Сатоши медленно поднял голову. Перед ними стояли родители Каито. Отец - высокий, с резкими чертами лица, которые сейчас были искажены не горем, а яростью. Мать - бледная, с заплаканными глазами, но ее взгляд скользил мимо, уворачиваясь, цепляясь за рукав мужа, как за якорь. Она выглядела не столько убитой, сколько испуганной - испуганной его гневом.
— Ты, — прошипел отец Каито, его палец, дрожащий от неконтролируемой злобы, был направлен прямо в лицо Сатоши. Голос хриплый, переполненный ненавистью. — Это ты во всем виноват! Ты его сюда тянул! Ты ему голову заморочил! Он был нормальным, пока ты не влез в его жизнь со своими... своими странностями! — В его глазах горело обвинение, смешанное с отвращением. Он искал виноватого, и Сатоши, чужой, другой, с его пирсингом, очками и явно неяпонской сдержанностью, был идеальной мишенью.
Пустота внутри Сатоши дрогнула. Не от страха. От вспышки леденящей ярости. Ярости за Каито. За его боль, которую эти люди не видели или не хотели видеть. За их слепоту, которая, возможно, и привела его на край.
Он аккуратно, но твердо разомкнул объятия, в которых замерла Мизуна. Без слов, мягким движением он подтолкнул ее в сторону Хару, который стоял рядом, все еще бледный от шока, но инстинктивно раскрыл руки, чтобы принять дрожащую девушку. Хару прижал Мизуну к себе, его взгляд метнулся между Сатоши и разъяренным отцом, полный ужаса и непонимания.
Сатоши выпрямился во весь рост. Он не отступал. Он смотрел прямо в глаза человеку, который осмелился обвинять его в смерти того, кого он любил как брата. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным, лишенным привычной сдержанности. В нем была сталь. Сталь, закаленная годами тирании отца и отточенная только что пережитой бездной потери.
— Нет, — произнес он четко, перекрывая начало новой тирады отца Каито. Звук его голоса заставил окружающих замереть. Даже полицейские поблизости насторожились. — Виноваты не я. Виноваты вы. — Он медленно перевел взгляд с отца на мать, которая сжалась еще больше. — Вы. Его родители.
Отец Каито аж захлебнулся от возмущения. — Как ты смеешь?! Ты...!
— Я смею, — перебил его Сатоши, его голос не повышался, но становился все более режущим, как скальпель. — Потому что я видел. Видел его боль каждый день. Видел, как он пытается заслужить вашу любовь, ваше внимание, которых вы ему никогда не давали. Видел шрамы на его руках - не от уличных драк, а от его собственной попытки заглушить боль, которую вы ему причиняли своим равнодушием, своей критикой, своим вечным недовольством! — Каждое слово било точно в цель. Сатоши видел, как бледнеет мать, как отец багровеет. — Он говорил о смерти не потому, что я его "заморочил". Он говорил об этом, потому что жил в аду вашего дома! И вы знали! Вы должны были знать! Но вы предпочли не видеть. Предпочли считать его слабым, странным, неудобным! — Голос Сатоши дрогнул, но не от слез, а от накала праведного гнева. — Вы не дали ему единственного, в чем он нуждался больше всего - принятия. Любви. Просто любви. Без условий. Без ваших вечных "должен", "не дотягивает", "не оправдал"! Вы сломали его. По кирпичику. День за днем. И теперь, когда он не выдержал, вы ищете виноватого снаружи? Удобно, правда?
Отец Каито стоял, трясясь от бессильной ярости. Слова Сатоши, точные, как пули, били в самое больное, в ту правду, которую он годами заглушал в себе. Его лицо пылало, глаза налились кровью. Разум отключился. Остался только животный порыв заставить замолчать этого наглеца, разбить его ледяное спокойствие.
— Замолчи, мерзавец! — Он рванулся вперед, забыв обо всем - о полиции, о толпе, о мертвом сыне. Его кулак, сжатый в комок слепой ненависти, со всей силы рванулся к лицу Сатоши.
Удар был резким, неожиданным. Сатоши не успел уклониться. Голова его дернулась назад, круглые очки слетели с переносицы и с глухим стуком разбились о мокрый асфальт. По углу его рта тут же выступила тонкая струйка крови. Он отшатнулся на шаг, но не упал. Не закричал. Не закрыл лицо руками.
Он медленно выпрямился. Его светло-голубые глаза, теперь видные всем без прикрытия очков, были невероятно холодными, ясными и абсолютно спокойными. Он даже не поднял руку, чтобы стереть кровь с губы. Он просто смотрел на отца Каито, который тяжело дышал, осознавая, что только что сделал на глазах у полиции.
— Видите? — Сатоши произнес тихо, но его голос был слышен в наступившей гробовой тишине. Он говорил не только отцу Каито, но и всем вокруг - полицейским, соседям, Хару, Майки, который стоял чуть позади, застыв, с лицом, на котором читалась смертельная ярость, сдерживаемая только железной волей. — Ваша реакция на правду. Насилие. Как и всегда. Это ваш язык. Язык, который он слышал с детства. — Сатоши медленно покачал головой, и в этом движении была бездна презрения и скорби. — Вы не достойны были его. Никогда. И теперь вы должны жить с этим. С осознанием, что вы подтолкнули своего сына к краю. Каждый день. Каждым своим словом. Каждым взглядом. Это - ваша вина. Ваша ноша. Навсегда.
Отец Каито замер. Его ярость сменилась чем-то другим - шоком, ослепляющим осознанием, пробившимся сквозь завесу отрицания. Он посмотрел на свою сжатую в кулак руку, затем на кровь на губе Сатоши, на его разбитые очки, на его ледяные, обвиняющие глаза. Он посмотрел на жену, которая рыдала, закрыв лицо руками, на дочь, прижавшуюся к Хару, смотревшую на него с ужасом и осуждением. И что-то в нем сломалось. Его плечи ссутулились, лицо исказилось гримасой не ярости, а непереносимой муки и... страшного понимания. Он не произнес ни слова. Он просто отвернулся, его тело содрогнулось от беззвучного рыдания, полного отчаяния и вины.
Вокруг стояла мертвая тишина. Даже полицейские не решались вмешаться. Хару сжимал Мизуну, его глаза были полны слез - слез по Каито, по боли кузена, по ужасу происходящего. Майки стоял неподвижно, как изваяние, но его черные глаза, прикованные к Сатоши, горели адским пламенем. Пламенем ярости за нанесенный удар, за кровь на его лице, но и... странного, незнакомого уважения к той нечеловеческой силе, с которой Сатоши только что разорвал душу обвинителя его же словами.
Сатоши наклонился, поднял осколки своих очков. Металлическая оправа была погнута, стекла разбиты вдребезги. Он смотрел на них, потом поднял взгляд на уезжающие вдаль огни "скорой". Мир вокруг был размытым, нечетким. Без очков он видел плохо. Но в этот момент он видел все слишком ясно. Цену молчания. Цену равнодушия. Цену любви, которой не хватило.
"У этого парня через чур острый язык в свои юные годы". Да. Он был острым. Острым как бритва. И сегодня он использовал его не для защиты себя, а для того, чтобы вскрыть гнойник лжи и возложить вину туда, где она была по праву. На алтарь собственного спокойствия он принес осколки своих очков и каплю крови. Но алтарь родителей Каито был разрушен. Им предстояло жить с обломками. Как и ему - с вечной тишиной после звонка с края.
Он сжал осколки стекла в ладони, чувствуя, как они впиваются в кожу. Физическая боль была ничем по сравнению с той пустотой внутри. Он повернулся и пошел прочь, мимо замершей толпы, мимо полицейских, мимо Хару с Мизуной, мимо Майки, чей взгляд жгли ему спину. Он шел в размытый, неясный мир, оставив позади крик души Каито, воплотившийся в последнем, страшном полете, и эхо собственных слов, которые навсегда изменили всех, кто их услышал.