11 часть
приятного чтения!
Сатоши проводил брата взглядом, наблюдая за его отдаляющейся фигурой и, когда тот скрылся за первым поворотом, красноволосый уже собирался уходить, как вдруг почувствовал небольшой вес на плече.
— Ну, что, тебя приговорили к смертной казни? — Тихо посмеялся Каито.
— А ты чего здесь забыл? — Удивился Сато.
— Ну, как это? — Фыркнул друг, изогнув бровь, — не пошел ты, не пойду и я. Если получать, то только вдвоём.
Сато не удержался и посмеялся. И все-таки...Каито суперский - понимающий, готовый поддержать и поговорить на любые темы, помочь с проблемами(хоть у самого их не мало), готовый на любой кипиш.
И за что только Сато подослали такого хорошего человека?
День пролетел незаметно, просиживая их на лекциях и сессиях, что даже удивительно. Обычно они длятся долгими и мучительными часами, но не сегодня. Парни направились к выходу, переговариваясь иногда короткими фразами. Но стоило им выйти за пределы училища, как Каито решил разойтись, отмазавшись тем, что ему нужно забрать свою сестру с какого-то кружка. Но, насколько Сатоши помнит, Мизуна ни в какие места на подобии кружков не ходит. Вроде бы, она упоминала, что в детстве родители отправляли ее на вокал, но, повзрослев, она ушла оттуда. На предложение проводить он отреагировал через чур резко и растерянно, отказавшись. Давить и расспрашивать Сато не стал, но внутренне он напрягся от поведения друга.
Так проходили дни, недели. Каито...стал более отстраненным? Хоть при встречах вел себя как обычно - улыбался, шутил. С отцом Сатоши смог более менее прижиться и привыкнуть к его вечному присутствию, но с каждым днем это становилось все сложнее и сложнее. По началу все было не так уж и плохо, тихо и спокойно. По крайней мере, без каких-либо ссор и показух. Но в какой-то момент он начал поджидать дни, когда сможет остаться наедине с Сато, выяснял кто и чем занимается в определенное время и день, анализировал, находясь под маской наивного и любопытного старика. Благо, все его попытки увенчивались провалами, ведь по утрам все уходили почти одновременно, а вечером уже точно кто-то да есть дома и застать Сато в одиночку не получалось. Кроме одного утра.
Началось оно, к слову, ужасно. У Сато отменили первую пару, это было, конечно, здорово, но предупредили и написали об этом только сейчас, а это означало, что он может остаться с отцом. Наедине. Как он и хотел.
Пройдя в кухонную часть, Сато уже ожидал увидеть то тошнотворное лицо, но его не было. Неужели, старик еще спал? Не очень на него похоже. В комнате была только Рина, собирающаяся на работу.
— Хару уехал? — Сато облокотился рукой о косяк двери.
— Да. Сказал, что сегодня попросили приехать пораньше. — Рина что-то активно просматривала в телефоне, тыкая по его экрану. Затем убрала его в задний карман джинс и направилась в коридор, по пути подхватив свою сумку. — Ладно, я пошла. Завтрак на плите. — За спиной слышались небольшие шорохи, затем звон ключей, хлопок двери и вместе с этим тишина. Если он удосужится позавтракать, то шанс на пересечение с отцом только усилится. Задерживаться Сато не хотел, но и еду оставить не мог - разозлит и обидит Рину. Ладно, за целый день он сможет придумать какую-нибудь лживую историю, а сейчас лучший вариант - это уйти. Как можно скорее. Было бы это быстро, если бы Сато не забыл сумку в своей комнате. Тихо прошмыгнув мимо комнаты этой парочки, Сатоши зашел в комнату и взял сумку, быстро доложив в нее все нужное. И, когда он открыл дверь, то почти врезался в отца, но вовремя затормозил.
— Ты почему не на учебе? — Изогнул бровь мужчина.
Сато напрягся и посерьезнел. Что этому старику понадобилось в его комнате?
— Нам ко второй паре.
Взрослый прищурился и внимательно вглядывался в глаза Сато, будто проверяя на ложь.
— Оу. Ну, раз так, значит, у тебя есть время на разговор?
— Нет.
— Это не займет много времени... — лукаво улыбнулся мужчина, так же фальшиво и отвратно, как он это делает при Рине и Хару. Брюнет подпихнул Сато в плечо, грубо и резко, не сильно, но достаточно, чтобы тот отшатнулся назад, а сам он вошел следом, закрыв дверь. Его взгляд прошелся по комнате подростка, внимательно, оценивая.
— А родственнички тебя разбаловали, как я погляжу, — констатировал он. — Но это поправимо. Когда ты вернешься домой.
— Я не вернусь, — голос Сатоши звучал тише, чем он хотел. Он чувствовал, как сжимаются бронхи.
Мужчина резко повернулся к нему. Его спокойствие испарилось.
— Не вернешься? — Он шагнул вплотную. Сатоши снова почувствовал этот запах дорого одеколона, но смешанный с чем-то металлическим - ненавистью. — Ты думаешь, я позволю тебе жить здесь, с этими...уродцами? С этим... — он яростным жестом указал на серьгу в ухе Сатоши, — с этим позором на лице? С твоими...извращенными наклонностями? — Последнее слово он выплюнул, как яд.
— Моя жизнь здесь - мой выбор, — попытался парировать Сатоши, но отец уже схватил его за запястье. Железная хватка, знакомая до боли, до кошмаров. Тот самый захват, который всегда предшествовал удару или унизительной тираде.
— Твой выбор? — Отец зашипел, его лицо исказила злость. Он не бил. Он выкручивал. Резко, с холодной, расчетливой жестокостью потянул руку Сатоши назад, к лопатке, пытаясь заломить ее. Сустав хрустнул от непривычного давления, мышцы натянулись как струны, посылая волну острой, жгучей боли в плечо и предплечье. — Ты ничего не выбираешь! Ты - мой сын! Моя собственность! Ты вернешься во Францию, отучишься как подобает наследнику, женишься на достойной девушке и забудешь всю эту...японскую грязь и свои мерзкие фантазии! Иначе... — Он наклонился так близко, что Сатоши почувствовал его дыхание на щеке. — Иначе я расскажу твоим милым родственникам, какой срам они приютили под своим кровом. Думаешь, они такие же "понимающие"? Хару такой респектабельный...Он примет тебя, узнав правду? Или вышвырнет на улицу, как мусор?
Боль была невыносимой. Не столько физически, сколько от бессилия, от унижения, от страха. Сатоши закусил губу до крови, чтобы не вскрикнуть. Он не мог дышать. Мир поплыл перед глазами.
— Понял? — Мужчина отдернул руку еще раз, заставляя Сатоши вскрикнуть от непроизвольной боли. Затем резко отпустил.
Сатоши пошатнулся, схватившись за травмированную руку. Предплечье пылало, запястье ныло, а в душе была только ледяная пустота и панический страх.
— Ты возвращаешься во Францию. — Он поправил манжет дорогой рубашки, его лицо снова стало гладким и холодным. — Ты скажешь девчонке и парнише, что сам принял решение вернуться и будешь послушен. Иначе...последствия будут для всех. Особенно для тебя. — Он бросил последний ледяной взгляд и вышел, не оглядываясь.
Сато остался стоять посреди комнаты, дрожа всем телом, сжимая больную руку. Следы отцовских пальцев уже начали проступать на коже запястья в виде темно-красных полос. Он натянул рукав кофты до самого основания ладони, пряча свидетельство унижения. Никто не должен знать. Никто.
Весь день в универе прошел как в тумане. Он механически конспектировал лекции левой рукой, правую держал под столом, сжатой в кулак, стараясь не двигать ею лишний раз. Боль была тупой, но постоянной, напоминанием о власти отца. Каито что-то говорил о новой преподавательнице, но Сатоши лишь кивал, не вникая. Его мысли были далеко - в той бездне, куда его снова столкнули.
Вечером, под конец учебного дня, пришло сообщение от Майки: "Тусуемся у храма Мусаси. Заваливайся, если свободен". Сатоши хотел отказать. Ему нужно было лечь, приложить холод к руке, раствориться в тишине своей комнаты. Но...остаться наедине со своими мыслями и болью было еще страшнее. И, возможно, подсознательно, он жаждал отвлечься. Увидеть его. Этого мелкого, опасного, невыносимого подростка, который почему-то стал его навязчивой мыслью.
Он пришел. Компания "Тосвы" уже собралась у каменных ступенях храма. Мицуя и Дракен стояли где-то поодаль, спокойно наблюдая, пока Чифую и Ханагаки устроили какую-то неразбериху. Все-таки этого хлюпика приняли в ряды "Свастики" и теперь он капитан первого отряда. Баджи, скорее всего, еще не выписали. Впрочем, после выписки он все равно не сможет какое-то время тусоваться с парнями, может, даже больше. Он получил хороший нагоняй от матери. Майки сидел на самой высокой ступени, откинувшись назад на локтях, его светлые волосы ловили слабые лучи луны. Он смеялся поведению Такимичи и его зама, и в этом смехе была вся его суть - дикая, беззаботная, притягательная энергия.
Сатоши плавно присоединился к ним, присев на нижнюю ступеньку, неподалеку от Майки, наблюдая за этим небольшим представлением. Боль в руке пульсировала синхронно с сердцем. Он машинально закатал рукав кофты чуть выше запястья, чтобы проверить - не видно ли синяков под тканью? В полумраке позднего вечера краснота была скрыта, но отек и боль были явными. Он замер, разглядывая свою травмированную руку, пытаясь мысленно отключить сигналы тела. Ничего. Просто ушиб. Пройдет.
Внезапно - шаги. Быстрые, легкие. Сатоши инстинктивно дернул рукав вниз, до костяшек пальцев, и замер, стараясь принять безразличное выражения лица. Но было уже поздно.
— Эй, Француз! Задумался? — Майки спрыгнул со своей ступени и в два прыжка оказался рядом. Прежде чем Сато успел среагировать, Майки плюхнулся на камень прямо вплотную к нему и...накинул руку ему на плечи, резко притянув к себе в своей привычной манере "дружеских объятий", которые он раздавал всем своим близким без разбора.
Сатоши едва заметно дернулся. Рука Майки легла прямо на травмированное плечо, его пальцы впились в мышцу как раз над тем местом, где Роланд выкручивал руку. Боль была мгновенной, острой, как удар ножом. Сатоши весь напрягся, как струна, едва сдержав стон.
— Че не довольный такой? — Майки усмехнулся, но его черные глаза, обычно полные дерзости, вдруг стали пристальными. Он не отодвинулся. Его рука осталась на плече Сатоши, хотя давление чуть ослабло. Сато чувствовал тепло его ладони сквозь ткань кофты, чувствовал его близость - слишком близко. Он улавливал легкий и немного резкий металл, смешанный с сухим кедром и землистым, холодным ветивером, с нотами горького можжевельника его парфюма. Это было...приятно? Невозможно. Абсурдно! Он только что чуть не вскрикнул от боли из-за этого идиота, а его дурацкий мозг фиксировал запах? Он точно чокнутый. Совсем спятил, раз запал на этого мелкого, дикого, абсолютно не подходящего ему подростка, который сейчас может случайно раскрыть его позорную тайну одним неловким движением.
— Отвянь, Сано, — пробурчал Сатоши, стараясь вырываться, но делая это осторожно, чтобы не спровоцировать новую волну боли. Его голос дрожал и он ненавидел себя за эту слабость.
Майки не "отвянул". Он пристально смотрел на него и, кажется, его взгляд скользнул вниз, к руке Сатоши, которую тот инстинктивно прижал к животу, спрятав под складками кофты. Как же Сато хотел верить в то, что он просто спятил от боли и ему это все мерещится.
Такаши и Дракен приблизились к Майки и Сатоши, завязав разговор, пока Мацуно и Ханагаки заметно притихли. Шум, смех, толкотня - все это обрушилось на Сатоши. Он был в центре внимания этой шумной компашки, что не очень любил. Близость Майки, его запах, его тепло - все это смешивалось с адской болью в руке, с паникой от возможного разоблачения, с нелепостью его собственных чувств.
— Ладно...мне нужно идти, — выдавил он, пытаясь встать, но рука Майки на плече внезапно сжалась - не больно, но твердо, удерживая его на месте.
— Так рано? — Спросил Майки. Его голос звучал обычно, но в глазах была тень той самой наблюдательности и готовности докопаться. — Только пришел. Сиди.
Сатоши замер. Он был в ловушке. В ловушке между болью, страхом, нелепыми чувствами и пронзительным черным взглядом Манджиро Сано, который, кажется, впервые за долгие годы действительно увидел не просто "французского слабака", а что-то тревожное, спрятанное глубоко подо льдом. И Сатоши понял, что скрывать правду становится все труднее. Лед трещал не только изнутри, но и снаружи, под напором внезапного, необъяснимого внимания.
Шумная волна, состоящая из Ханагаки, Чифую, Дракена и Такаши, откатилась, растворившись в сумеречных улицах. Дракен, бросивший прощальный взгляд, полный невысказанного вопроса, тоже ушел. На каменных ступенях храма Мусаси воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далеким шумом города. Остались только двое: Сатоши, все еще сидевший, напряженный как лук, и Майки, который не отодвинулся ни на сантиметр. Его рука все так же лежала на плече Сатоши, но теперь это был не дружеский захват, а ловушка. Густая, ощутимая.
Майки не стал сразу говорить. Он изучал Сатоши своим пронзительным черным взглядом, который казался темнее наступающей ночи. Этот взгляд сканировал каждую черточку лица: бледность, которую не скрывали сумерки, слишком плотно сжатые губы, неестественную скованность всего тела. И особенно – ту руку, которую Сатоши все еще инстинктивно прижимал к себе, как раненое животное.
— Ну что, Француз, — наконец нарушил тишину Майки. Его голос был тише обычного, лишенный привычной озорной нотки. В нем звучала сталь. — Говори. Кто это сделал?
Сатоши внутренне сжался. Он знает. Он видел. Он не отступит. Он попытался отстраниться, но рука Майки на плече сжалась сильнее, не причиняя резкой боли, как у отца, но с недвусмысленной силой, не позволяющей двигаться.
— Я не понимаю, о чем ты, — выдавил Сатоши, стараясь сохранить ледяную интонацию, но его голос предательски дрогнул. Он ненавидел эту слабость.
— Не гони, — Майки фыркнул, но без смеха. Его глаза сузились. — Ты дернулся и чуть не вскрикнул, когда я тебя тронул. Как будто тебя ножом пырнули. И руку ты держишь так, будто она чужая. — Он наклонился ближе, его дыхание коснулось щеки Сатоши.
— Покажи.
— Нет, — ответил Сатоши резко, почти отчаянно. Он попытался вырваться всем телом, но Майки был невероятно силен для своих лет и габаритов. Его хватка стала железной, он буквально пригвоздил Сатоши к месту. — Отстань, Сано! Это не твое дело!
— Все, что касается моих людей - мое дело. — Голос Майки прорвался резким, яростным шепотом, от которого Сатоши внутренне съежился. В этих словах не было игры, не было его обычной показушной бравады. Была абсолютная, первобытная убежденность. Майки Сано не просто дорожил друзьями - он считал их своей неотъемлемой собственностью, частью своей территории. И любое посягательство на них, любая боль, причиненная им, воспринималась им как личное оскорбление, как вызов, на который он обязан ответить.
— Баджи - мой. Дракен - мой. Пачин, Такимичи, Такаши - мои. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — И ты... — Майки запнулся на долю секунды, его взгляд стал еще более пронзительным, — ты тоже был там. Ты влез ради Баджи. Значит, ты тоже... под прикрытием. Моё. Понял? И если кто-то посмел тронуть моего человека, я вырву ему глотку. Кто это был, Сатоши? — Последнее имя прозвучало непривычно серьезно, без привычного пренебрежительного "Француз" или какого-либо прозвища.
Сатоши задыхался. Не только от страха разоблачения, но и от этих слов. "Мой человек". Они прозвучали как гром среди ясного неба. Глупо, иррационально, безумно - но в них был какой-то дикий, первобытный смысл, который задел что-то глубоко внутри, подо льдом. И это было страшнее угроз отца. Потому что это было... искренне. Пусть и в извращенной, собственнической форме.
— Это... это не твоя забота, — прошептал Сатоши, отводя взгляд. Он чувствовал, как его защита трещит по швам. — Просто... неудачно упал. Бывает.
Майки рассмеялся. Коротко, резко, без тени веселья.
— Упал? — Он резко схватил Сатоши за запястье той самой травмированной руки. Сатоши вздрогнул от неожиданной, острой боли - Майки попал точно в то место, где сжимал отец. — Очень правдоподобно. — Он дернул руку Сатоши вверх, к слабому свету от луны, и резко закатал рукав кофты.
В тусклом белом свете были отчетливо видны темно-багровые полосы вокруг запястья и предплечья - четкие отпечатки сильных, жестоких пальцев.
Сатоши замер. Весь его мир рухнул. Его позор, его страх, его унижение - все было выставлено напоказ под холодным, оценивающим взглядом Майки Сано. Он почувствовал, как жгучий стыд поднимается к лицу, как предательская влага застилает глаза. Он отчаянно пытался вырваться, но Майки держал его запястье как в тисках, его лицо было искажено холодной, нечеловеческой яростью. Это была не та ярость, с которой он дрался на разборах.
— Кто. Сделал. Это. — Каждое слово Майки произносил отдельно, с ледяной четкостью. Его черные глаза горели адским пламенем. В них не было ни капли сомнения или жалости - только требование ответа. И обещание расправы. — Назови имя. Сейчас же.
Сатоши смотрел на эти полосы на своей коже, на ярость в глазах Майки, на его сжатые кулаки, готовые разорвать обидчика. Он думал о Хару и Рине, об их спокойной жизни, которую мог разрушить его отец. Он думал о своем страхе. Но больше всего он думал о том, что этот дикий, неконтролируемый подросток назвал его "своим". И это слово, произнесенное с такой животной убежденностью, сломало последнюю преграду.
— Отец, — выдохнул Сатоши, и его голос сорвался на шепот. Он не смог сдержаться. Позор, боль, страх и это нелепое, жгучее облегчение от произнесенного вслух слова смешались в один клубок, вырвавшийся наружу. — Это... это сделал мой отец.
Он не смотрел на Майки. Он боялся увидеть отвращение, непонимание или, что еще хуже, жалость. Он просто сидел, дрожа, с открытой раной на руке и в душе, чувствуя, как ледяная маска, которую он годами выстраивал, разлетается на осколки под черным, собственническим взглядом Манджиро Сано. И не знал, что страшнее: гнев отца или то, что теперь знал Майки.
Майки изогнул бровь. — Ты не можешь справиться с каким-то стариком? — Он резко отдернул его запястье, как будто отбрасывая что-то грязное или бесполезное, и подскочил на ноги. Он стоял, отвернувшись, его профиль в сгущающихся сумерках казался резким и неумолимым. Его взгляд был устремлен куда-то в темноту за храмом, но Сатоши понимал - Майки не видел ничего, кроме собственного разочарования и ярости. Ярости от того, что его человек оказался... слабым? Неспособным дать отпор? — Слабак.
Слово «слабак», брошенное с такой презрительной легкостью, вонзилось в Сатоши острее любого ножа.
Сатоши вскочил следом, адреналин от боли и унижения заставил кровь прилить к вискам. Раздражение, горькое и жгучее, поднялось комом в горле. Майки был прав, черт возьми. Он не мог справиться с отцом. Ни физически, ни психологически. Роланд держал его на коротком поводке страха и шантажа с детства. Но Майки говорил об этом так, будто это было элементарно - просто дать сдачи, оттолкнуть, выгнать. Как будто Сатоши не пытался. Как будто каждый бунт в прошлом не заканчивался еще большим унижением и болью.
— Легче сказать, чем сделать, Манджиро, — вырвалось у Сатоши сквозь стиснутые зубы. Его голос звучал хрипло, сдавленно. Он хотел крикнуть: «Ты понятия не имеешь, что он сделал! Что он может сделать! Ты не знаешь, каково это – жить в постоянном страхе!» Он хотел напомнить Майки о его собственной уязвимости, о потере брата, о том, что не все проблемы решаются кулаками. Но слова застряли. Годы вражды, лед, который только начал таять под этим странным, собственническим вниманием... Прерывать это сейчас, обрушивать на Майки поток своего отчаяния и горечи, казалось саморазрушением. Хрупкое перемирие могло рассыпаться в пыль. И тогда он останется совсем один. С отцом. Со своим страхом.
Взгляд Сатоши потух. Он сжал неповрежденный кулак, чувствуя, как дрожь бессилия снова пробегает по спине. Он не видел смысла в этом разговоре. Майки не поймет. Не захочет понять. Он повернулся, намереваясь раствориться в темноте так же тихо, как и пришел. Уйти. Спрятаться. Переждать бурю в одиночестве, как делал всегда.
— Я с тобой.
Три слова. Произнесенные негромко, но с такой каменной, неоспоримой уверенностью, что они прозвучали как приговор. Как клятва. Сатоши замер на месте, будто в него воткнули кол. Он медленно, очень медленно обернулся.
Майки стоял спиной к нему, уже спускаясь по нижним ступеням. Он не смотрел на Сатоши. Его фигура в белой футболке, освещенная тусклым светом луны, казалась меньше своего роста, но невероятно плотной, наполненной решимостью. Он не поворачивал головы, не ждал ответа. Он просто констатировал факт. Как будто решение было принято где-то в глубинах его бурлящего сознания в тот самый момент, когда он увидел следы пальцев на запястье Сатоши, и обсуждению не подлежало.
— Ты... спятил, Майки? — Голос Сатоши сорвался на шепот, полный неверия и нарастающей паники. Он сделал шаг вперед, к ступеням. — Нет. Даже не думай.
Мысленные картины пронеслись с ужасающей скоростью: Роланд, холодный, расчетливый, в своем дорогом костюме, и Майки, дикий, необузданный, с кулаками и яростью. Их встреча... Это был бы взрыв. Отец, с его манипуляциями, связями, деньгами, и безрассудная сила подростка. Они действительно убьют друг друга.
Твердый, ритмичный стук подошв Майки по асфальту был единственным звуком, нарушавшим вечернюю тишину боковых улочек. Он шел быстро, целеустремленно, спиной к Сатоши, не оглядываясь. Его осанка, обычно развязная, сейчас была собранной, как пружина, готовая сорваться. Каждый мускул, каждая линия его невысокой, но плотной фигуры кричала об одном: решение принято. Обсуждению не подлежит.
Сатоши, едва поспевая, чувствовал, как раздражение и страх борются внутри него с какой-то иррациональной, изматывающей усталостью.
— Майки, слушай меня! — Он попытался вновь, голос сорвался, выдавая одышку (стресс всегда сказывался на его дыхании). — Это не драка на пустыре! Он не какой-то уличный задира! Он опасен по-другому! У него есть деньги, связи, он мастер манипуляций! Он может разрушить все - твою банду, Хару и Рину, меня! Он уже угрожал рассказать им... обо мне! – Последние слова вырвались шепотом, полным стыда и отчаяния. Он раскрыл свою самую уязвимую тайну, свою ахиллесову пяту, пытаясь достучаться до этого упрямого подростка.
Майки не замедлил шаг. Не обернулся. Его плечи лишь чуть напряглись под черной тканью формы. Он молчал. Это молчание было оглушительнее любых слов. Оно говорило: "Мне плевать". Плевать на деньги, на связи, на угрозы. Он видел следы пальцев на запястье Сатоши. Этого было достаточно. Этого было слишком много. Для его черно-белого, жестокого мира существовало простое правило: тронули его - получи в ответ. И точка.
— Манджиро! — Сатоши почти крикнул, хватая его за предплечье. Боль в травмированной руке вспыхнула ярко, но он стиснул зубы. — Остановись! Подумай! Хотя бы подумай о последствиях!
Наконец, Майки резко остановился. Он не сразу повернулся. Когда же это случилось, в свете уличного фонаря Сатоши увидел не ярость, которую ожидал. Он увидел холод. Ледяной, абсолютный, пронизывающий холод в черных глазах, который был страшнее любого крика. В них не было ни капли сомнения, ни тени страха перед последствиями. Было лишь непоколебимое решение и... презрение. Презрение не к Сатоши, а к самому факту угрозы, к самому существованию Роланду.
— Последствия? — Голос Майки был тихим, почти шепотом, но каждый слог резал как лезвие. — Последствия будут для него. — Он ткнул пальцем в направлении, откуда они пришли, как будто Роланд мог находиться где-то рядом в тени. — Он тронул то, что под моей защитой. — Майки шагнул вплотную, заставляя Сатоши инстинктивно отступить. Его взгляд упал на руку Сатоши, все еще сжимающую его предплечье. — Твоя болтовня меня не остановит, Француз. Ты либо идешь со мной, либо убираешься с дороги. Но он ответит. За это. — Он резко кивнул в сторону скрытого под рукавом запястья Сатоши. — И за все, что было до.
Он выдернул руку из слабеющей хватки Сатоши и снова развернулся, продолжая путь. Его молчание теперь было окончательным приговором. Каменной стеной.
Сатоши замер посреди тротуара, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он был прав. Майки не просто не слушал – он игнорировал его аргументы на фундаментальном уровне. Для Майки сложность, опасность, возможные катастрофические последствия - все это было просто "болтовней", шумом, мешающим главному: действию. Возмездию. Защите своей "собственности".
И в этот момент, глядя на удаляющуюся спину этого безумного, самоуверенного, смертельно опасного подростка, Сатоши понял тщетность любых дальнейших попыток остановить его. Майки Сано был стихией. Ураганом. Его нельзя было уговорить, разумно обсудить риски или напугать возможными потерями. Его можно было только переждать или... попытаться направить. Но направлять бушующее пламя - верный способ обжечься.
Он закрыл глаза, глубоко вдохнув вечерний воздух, который казался густым от предчувствия беды. Боль в руке пульсировала в такт его учащенному сердцебиению. Страх за будущее Хару и Рины, за свою собственную хрупкую свободу, за Майки, который лез на рожон, смешался с горечью осознания своего бессилия. Но под всем этим, как подводное течение, пробивалось что-то еще. Что-то темное, запретное, опасное. Чувство... принадлежности. Того самого, о котором так дико заявил Майки. "Под моей защитой". Эти слова, произнесенные с ледяной убежденностью, задели что-то глубоко спрятанное, израненное в его душе. Он ненавидел эту собственническую логику, этот примитивный кодекс. И все же... никто и никогда не стоял за него так. Никто не был готов идти на войну ради него, невзирая на последствия.
Он открыл глаза. Фигура Майки почти растворилась в темноте переулка. Сатоши сжал кулаки, чувствуя, как последние осколки его ледяной маски окончательно осыпаются. Выбора не было. Ни уйти, ни остановить Майки он не мог. Оставалось только одно: идти за ним. В пропасть. Навстречу отцу и неизбежному столкновению.
Он сделал шаг. Потом еще один. Его шаги сначала были тяжелыми, нерешительными, но с каждым метром они становились тверже. Он догонял Майки не потому, что верил в его план (плана, очевидно, не было), и не потому, что перестал бояться. Он догонял его потому, что понял: теперь их судьбы, их войны, их безумие – неразделимы. Майки своей слепой, яростной решимостью связал их в один узел. И если уж падать, то вместе.
Когда он поравнялся с Майки, тот даже не повернул головы. Он просто продолжал идти, его профиль в полумраке был непроницаем. Но Сатоши почувствовал... нечто. Легкое изменение в атмосфере. Микродвижение плеча, будто Майки чуть расслабился. Как будто он ожидал, что Сатоши догонит. Как будто он и не сомневался.