«Нежность»
Мы с Машей шли по коридору, а мне казалось, что каждая вспышка света, каждый звук баса — это удар прямо по нервам. Ноги дрожали, пальцы скользили по бутылке воды, которую она сунула мне в руки.
— Спокойнее, — сказала Маша, глядя на меня слишком внимательно.
Я кивнула, но легче не стало. Сделала глоток... второй... а сердце так и билось, будто я не на концерт, а на казнь иду. Маша приложила ладонь к микрофону у уха — кто-то что-то говорил ей в наушник. Она прислушалась, вдруг резко остановилась.
— Что?! Нет! Егор не просил!
У меня внутри всё похолодело. Она посмотрела на меня, как будто собиралась что-то объяснить... но не успела.
— Саш, я сейчас.
И побежала куда-то в другую сторону, растворившись в потоке людей. А я осталась одна.
За кулисами было шумно, но при этом я будто стояла в тишине. Рабочие таскали оборудование, кто-то закручивал кабели, кто-то кричал кому-то в рацию... а я просто стояла. Грудь сжалась так, что я не могла нормально вдохнуть. Из-за занавеса лился красный свет, высвечивая дым, звук, движение сцены... и Егора. Он был там — и я слышала его так, будто он пел прямо рядом. Он допевал «Пусто», и от его голоса у меня пошли мурашками по коже.
Без тебя так пусто-о-о...
Толпа ревела. Мне стало ещё страшнее.
Я снова огляделась и увидела знакомый силуэт. Маша буквально вылетела из-за поворота — красная, взмыленная, глаза огромные, как будто она увидела пожар.
— Быстрее! За мной! — она почти крикнула.
Прежде чем я успела хоть что-то сказать, она резко схватила меня за руку и потащила по узкому коридору вниз по лестнице. Я едва поспевала, каблуки скользили по металлическим ступеням.
— Что случилось?? — выдохнула я, запинаясь о собственный страх.
— Мы неправильно поставили тебя! — Маша оглянулась на меня, как будто я могла исчезнуть. — Твой выход снизу, а не тут!
Я споткнулась. Нога больно подвернулась, и я чуть не упала, но Маша успела резко дернуть меня за руку, удерживая.
— Аккуратно! — сказала она уже тише, но с такой концентрацией, будто мы обезвреживали бомбу. — Так... пригнись.
Я послушалась. Даже не понимала, где нахожусь, куда она меня ведёт и почему всё так срочно. Коридор внезапно расширился, и передо мной открылось небольшое помещение, тёмное, наполненное звуком со сцены. Посреди — металлическая платформа с огромным белым крестом, подсвеченным снизу. Она была холодной. Огромной. И опасной.
— Вставай сюда, — Маша подтолкнула меня, помогая забраться на платформу.
Я встала, чувствуя, как под ногами от вибрации подрагивает металл.
— Молодец, Александра.
Она поправила что-то у меня на плече.
— Платформа сама начнёт подниматься вверх, когда услышишь сигнал. Ты поймёшь всё.
— Что?! Какой сигнал? Маша, подожди!
— Всё-всё!
Она уже отходила назад, пятясь к коридору:
— Я побежала. Не подведи!
Дверь закрылась. И я осталась одна. На металлическом островке. В почти полной темноте. Под гул тысячи голосов над головой. И с секундой до того момента, когда земля подо мной поедет вверх — прямо в свет, дым, толпу. Прямо к Егорy.
Платформа дёрнулась так резко, что у меня перехватило дыхание. Рывок. И сразу — высокий, «ПИП» прямо под ногами. Звуковой сигнал. Я даже моргнуть не успела. Пол подо мной тронулся — тяжёлый механизм поднял меня вверх, словно толкнул из глубины подземелья. Воздух вокруг задрожал. Металл заскрежетал. Стены исчезли — вокруг стало темнее, но над головой уже виднелись вспышки прожекторов. Руки дрожали. Ноги дрожали. Даже дыхание дрожало. И в этот момент я увидела — под ногой, у самой кромки платформы, лежит микрофон. Подсвеченный мягким зелёным светом, почти неоновым, как указатель: это твоё. Бери.
Я наклонилась резко — настолько резко, что чуть не потеряла равновесие, — схватила его. Холодный металл лег в ладонь, как будто привязан к ней. И в ту же минуту платформа мягко вывезла меня прямо в туман белого света — ровно в тот момент, когда инструментал нашей песни «Болью» переломился, уходя в первый куплет. Толпа взорвалась криком — но я почти не слышала. Только глухой пульс в груди и ровное дыхание в микрофоне.
И... Егор стоял спиной ко мне. На другом конце сцены. С первыми словами:
— Я стану твоей болью...
Я подняла взгляд в прожектора, и они будто раздвинули пространство вокруг. Голос вышел чистым, как будто таблетки, паника и дрожь никогда не существовали. Он отразился куполом над стадионом — высокий, звонкий, уверенный. Егор медленно повернулся ко мне, шагнул ближе.
Когда я начала свой куплет, свет сместился — узкий луч выделил только меня, разрезал сцену напополам, делая нас с ним будто из разных миров. При словах:
– Я не хочу терять себя, лучше потерять тебя...
Егор закрыл глаза.
На словах:
— Оставь меня одну, избавь от глупых споров.
Мы двинулись навстречу друг другу — медленно, шаг за шагом, словно в хореографии, которую никто не ставил. Просто тело само знало, куда идти. Свет замигал над нами, окрасился в бело-синий.
— Я стану твоей болью...
Наши голоса смешались. Два противоположных полюса в одной ноте, и толпа услышала это и даже перестала кричать, проживая эти строки вместе с нами.
Егор подошёл ко мне почти вплотную. Стоял рядом, так близко, что я чувствовала его тепло сквозь воздух.
Он взял куплет уверенно, резко — и на словах:
– Ты сияешь, а я преграда...
Его взгляд задержался на мне дольше, чем нужно.
Когда он сказал:
– Лети, сияй, меня не вспоминай...
Я почувствовала, как что-то кольнуло под рёбрами. Так, что пришлось перехватить микрофон двумя руками.
В финале музыка взорвалась. Пиротехника рванула по краям сцены. Воздух стал горячим от огня. Мы стояли плечом к плечу, спиной к гигантскому экрану, на котором вспыхивали наши силуэты в замедлении.
– Я стану твоей болью...
Я пела, не отрывая от него взгляда. Он пел, чуть улыбаясь — едва, одним уголком губ. Это была исповедь на двоих, которую услышали десятки тысяч. И которую мы прожили так, будто в последний раз.
Финальная нота длилась дольше, чем нужно. Мы держали её одновременно — и я чувствовала, как его голос вибрирует сквозь воздух прямо во мне. Когда свет погас — толпа завыла. А он тихо наклонился ко мне и прошептал:
— Да ты профи, Морозова. А так переживала.
Я чмокнула Егора в щеку и отступила на платформу. Свет белого креста подсветил меня в темноте, словно фокус прожекторов вытянул меня из тьмы. Платформа медленно опустила меня вниз.
Я чувствовала лёгкое покачивание, холод от сцены обдувал лицо, а шум толпы уже был за пределами моего ощущения — только рваное дыхание, микрофон в руке и тепло, оставшееся после Егора.
Когда платформа остановилась, я слегка присела, чтобы сохранить спокойствие, и лишь тогда поняла, что всё прошло. Мы с Егором сделали это.