«Game over»
Я сорвала с себя его куртку так быстро, как только могла. Скомкала, сжала в руках, чувствуя, как внутри поднимается волна — не слёз, а чего-то горячего, злого, обжигающего. Дверь внезапно распахнулась. Егор вошёл — на ходу, раздражённый, чем-то занятый, но, увидев меня, он замер. Я сделала шаг. Ещё один. Почти бросилась на него. В его глаза врезался мой взгляд — не растерянный, не виноватый. Я швырнула куртку ему в грудь. Она ударила его глухо, с каким-то унизительным хлопком, и сползла к его рукам. И не дожидаясь ни его слов, ни вопросов, ни оправданий — я развернулась и вышла за дверь.
Коридор звенел от моих каблуков — быстрых, нервных, слишком громких для пустого пространства. В груди ещё бушевало то, что поднялось после найденной записки — злость, обида, стыд. Но глубже, под всем этим, теплилась надежда: он остановит... он объяснит... он скажет хоть что-то человеческое. И он действительно остановил. Тёплая ладонь обхватила моё запястье — резко, почти больно. Я обернулась, ожидая увидеть в его лице что угодно: растерянность, попытку понять, хоть малейшую мягкость. Но Егор уже был не тем, кто тихо целовал меня у окна. Взгляд стал жёстким, челюсть сжата, грудь тяжело вздымается. Он рывком прижал меня к стене — не страстно, не игриво, а раздражённо, будто я была проблемой, которой ему сейчас меньше всего хотелось заниматься. Холодная поверхность стены ударила в лопатки. Секунда — и в мои руки были грубо всунуты джинсы и футболка.
— Шмотки забыла, Морозова.
Фраза упала между нами, как нож. Он даже не смотрел мне в глаза. Просто отдал — как вещи, как забытый пакет, как что-то, что больше не имеет значения. А я стояла с этой одеждой, прижатая к стене, и не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только смотрела на него.
Коридор дрожал от напряжения — от моего дыхания, от его холодной усмешки, от той тонкой грани, на которой мы оба стояли. Я смотрела на него — на Егора, который ещё час назад прижимал меня к подоконнику, шептал «Булаткина», трогал так, будто я была самой желанной. И сейчас — на этого же человека, только ледяного, чужого. Внутри всё рвалось к нему — к его губам, к знакомому теплу. Но пальцы сами сжались в кулак, развернулись ладонью — и резкий хлопок ударил по его щеке.
— Козёл.
Щека Егора чуть дёрнулась, но больно ему явно не было — он только хищно, зло усмехнулся, будто этой пощёчиной я дала ему разрешение стать тем, кем он стал. Он отстранился, разворачиваясь к своей гримёрке, и я взорвалась:
— Что ты встал?! Слёз ждёшь?!
Он остановился на секунду. Даже обернулся.
— Нет-нет, что ты. Наблюдаю, как ты сматываешься отсюда.
Сначала слова не дошли. Потом ударили в солнечное сплетение.
— Что?
— Что слышала, Морозова.
Его голос был спокойным, вылизанным от эмоций — самый опасный.
— Я убираю номер с тобой из программы. Доигралась.
Дверь его гримёрки захлопнулась так, будто оборвала не разговор — а целую главу.
— Тварь! Ненавижу! Чтоб ты... — голос сорвался, стал визгливым, отчаянным.
И вдруг — резкий толчок в спину. Крепкие руки сжали мои локти, поднимая как тряпичную куклу. Охранник. Огромный, безэмоциональный, как часть стены.
— Эй! Отпусти!
Но он тянул меня по коридору, пока я сучила ногами в своих каблуках, цепляясь за воздух. Я орала, хрипела, плевалась словами:
— Суки! Я всех вас тут ненавижу!
Он не отвечал. Просто зажал мне рот ладонью — грубо, так что стало трудно дышать — и открыл тяжёлую металлическую дверь запасного выхода. Свежий воздух ударил в лицо. Мир стал ярче, громче — слишком резким после душного коридора. Охранник выкинул меня наружу, словно мешок. Я поскользнулась на ступеньке, больно ударилась ладонями об асфальт, вдохнула.
Я подняла глаза — и прямо над мной, из окна выглянул Егор. Он усмехнулся, помахал рукой, как будто всё это — какая-то игра, и медленно закрыл окно. А меня в этот момент словно накрыло: со всех сторон толпились его фанаты, переговаривались, указывали, смеялись, вытягивали телефоны. Вокруг был шум, крики, камеры, все эти взгляды — острое чувство унижения и одновременной яркой известности. Я стояла посреди этой массы, сердце колотилось, руки дрожали, но внутри какой-то странный коктейль злости, раздражения и... привязанности к нему. Каждый жест Егора — от окна до закрытия жалюзи — только усиливал хаос эмоций. Толпа толкала меня, фотографировала, а я пыталась выбраться, понимая, что прямо сейчас я в центре его мира — мира, в котором я одновременно чужая и самая важная.
Одежда, что я держала, выскользнула из рук и оказалась под ногами фанатов, разлетевшись по асфальту. Меня тоже резко повалили на землю. Я попыталась подняться, но толпа словно ожила: руки трогали меня со всех сторон, кто-то дергал за волосы, кто-то — толкал, а один из фанатов даже вылил на меня воду. Шум, крики и звуки камер слились в один ужас, и в этом давлении казалось, что нет ни конца, ни выхода. Каждое движение было мучительно, а в голове крутилось одно:
«Где Егор? Почему он не вмешивается?»
И одновременно — осознание полной беспомощности в этой толпе.