Глава 18. Она чё, вафлёрша?
Стучать или нет? Он занес руку, опустил. Задумался. Вздохнул. Снова занёс. Дверь открылась сама.
Суворова стояла на пороге. Сонная, растрёпанная, в старой футболке, которая съехала с плеча. На макушке — небрежный пучок, из которого выбились мелкие кудряшки. Глаза щурились от тусклого света лампочки в подъезде, губы поджаты, брови сведены к переносице. Она смотрела на него недовольно, исподлобья, как кошка, которую разбудили в самый разгар сладкого сна.
—Я видела, как ты в подъезд зашёл, — голос хриплый, с лёгкой простудой. — Чего надо?
Туркин смешался. Такого он не ожидал.. Не успел приготовиться, не придумал нужных слов и уж точно не настроился на её тон.
—На дискач пойдёшь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
—С тобой? — она прищурилась.
—Со мной, — он почти выплюнул это слово, с вызовом, как будто боялся, что она прочитает в его глазах что-то лишнее.
Лерка молчала. Смотрела на него секунду, две. В её глазах — привычная усталость и сонливость после тяжелого дня.
—Я сплю вообще-то, — сказала она наконец.
—Ну, тогда.. — он отступил на шаг, сунул руки в карманы. — Пока?
Повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как где-то на лестничной клетке скрипнула дверь.
—Зайди.. — сказала она тихо. Не попросила, а констатировала факт.
Валерия отступила в глубь коридора, оставляя дверь открытой. Турбо не двинулся с места. Потом шагнул через порог. Закрыл за собой дверь негромко, чтобы не разбудить никого.
Разделся медленно, будто нехотя. Стянул куртку, повесил на вешалку, стянул обувь. Прошёл в прихожую, остановился. Пуфик стоял у стены — тот самый, папин, кожаный. Суворова отмыла его уже давно, но Туркин всё равно помнил. Он сел на пуфик. Сдавил переносицу пальцами, закрыл глаза.
Лерка куда-то ушла в комнату. Слышал, как шуршат её шаги за стеной, как открывается и закрывается дверца шкафа, как где-то далеко, в другой комнате, тихо играет радио.
Минута. Две. Три.
Она вернулась. Всё так же в старой футболке, всё так же босиком, но теперь без гульки на голове. Волосы распущены, лежат на плечах, падают на лицо. Туркин поднял голову и замер. Сонная, уставшая, недовольная, но красивая такой простой, домашней красотой, от которой почему-то перехватывало дыхание.
—Короче, — сказала она, опираясь плечом о косяк, — либо ты идёшь на дискотеку, но без меня. Либо ты останешься. Но со мной.
В голове крутились сотни ответов. Дерзких, защитных, тех, что помогли бы не показать, как сильно ему хочется остаться. Ничего не ответил.
***
Валера зашёл в подвал, еле волоча ноги. Веки слипались, голова была тяжёлой, будто налитая свинцом. Он не выспался, всю ночь ворочался на чужом диване.
Подвал встретил его привычной сыростью и запахом табака. В тусклом свете единственной лампочки он разглядел Вову, Марата и Зиму. Сидели на ящиках, о чём-то разговаривали негромко, без лишних жестов. Как увидели Турбо, Вова замолчал. Поднялся, стряхнул пепел с сигареты и, даже не кивнув, пошёл к выходу. На пороге обернулся, изредка поглядывая на Валеру, но ничего не сказал.
Марат тоже куда-то вышел. На прощание бросил: «Скоро вернусь». И скрылся в темноте коридора. Туркин остался с Зимой.
Он сел напротив, положил локти на колени. Молчал. Да и Вахит тоже не торопился начинать.
Тишина затянулась. Тяжёлая и неловкая. Слышно было только, как где-то наверху, за бетонным перекрытием, ездят машины, да капает вода из ржавой трубы.
—Чё на дискач вчера не пришёл? — наконец спросил Зима, не глядя на друга.
Турбо поморщился. Потянулся за сигаретами, достал одну, прикурил. Выдохнул дым в потолок.
—Да там.. — протянул он уклончиво. — Дела появились.
Вахит поднял глаза. Усмехнулся. Не зло, но так, что Туркину стало не по себе.
—Какие дела могут быть у Леры? — друг подавился вперёд, понизил голос до полушепота. — В постели?
—Не лезь, — коротко бросил Туркин.
— А что сразу «не лезь»? — Вахит развёл руками. — Я ж по-свойски. Интересно просто.
—Ничего интересного. Забей.
Разговор не клеился. С каждым словом воздух в подвале становился плотнее, тяжелее. Турбо уже жалел, что пришёл. Дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Маратка. Счастливый, раскрасневшийся, с улыбкой до ушей.
—Дарова! — гаркнул он, влетая в подвал, чуть не споткнувшись о порог. — Чего грустите опять?
Он подскочил к ящику, плюхнулся рядом с Зимой, заглянул тому в лицо, потом Туркину.
—Да вот, — Вахит кивнул в сторону Турбо, не скрывая ухмылки, — у Турбо дела какие-то у твоей сестры были..
Маратка перевёл взгляд на Валеру. Прищурился. Думал секунду, потом улыбнулся ещё шире — понимающе, почти по-родственному.
—А-а-а.. — протянул он. — Ну, дела-делами, а вы чего такие кислые? Давайте, рассказывайте, что случилось.
Турбо молчал. Смотрел в пол, жевал фильтр сигареты, считал про себя до десяти. Потом поднялся, отряхнул колени.
—Ничего не случилось, — сказал он. — Пойду я.
—Ты чего? — Маратка не понял. — Только пришёл.
—И ушёл, — бросил Валера и направился к выходу.
Зима проводил его взглядом, напоследок усмехаясь.
Турбо возвращался домой медленно, без обычной своей торопливости. Ключ провернул в замке с непривычным скрипом. Старый механизм давно просил смазки, но руки до сих пор не доходили. Шагнул через порог, щёлкнул выключателем — ничего не произошло. Лампочка перегорела..
Дома снова никого. Пустые комнаты, занавески дыбом от сквозняка, на кухне горы немытой посуды. Кто тут мог быть? Родители уже давно спились. Сначала мать ушла тихо, почти незаметно — устала, сказала, не смогла больше. Отец продержался ещё года два, а потом его нашли в ванной. Туркин тогда был у пацанов, приехал, а уже скорая, менты, соседка с жалостливым взглядом. С тех пор в этой квартире никто не жил подолгу.
Он прошёл в свою комнату, не раздеваясь, рухнул на кровать. Пружины жалобно скрипнули, одеяло сбилось комком. Валера закрыл глаза.
Тяжесть навалилась сразу, свинцом разлилась по рукам, по ногам, по голове. Хотелось провалиться в сон, забыться, не думать ни о чём.
Телефонный звонок разорвал тишину, как ножом по стеклу.
—Блять, — выдохнул Туркин, шаря рукой по тумбочке. Трубка скользила, никак не хотела слушаться. — Алло!
—Валера? — голос Пальто. Спокойный, с лёгкой ноткой вины. — Ты не один?
—Чё тебе надо уже, Андрей? — рявкнул Турбо, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Ты заебал! Ты звонишь, звонишь.. Что случилось?
—Да я по делу, — Андрей не повышал тона, знал, что с Валерой в таком настроении лучше не спорить. — Слушай, а ты не можешь помочь?
Туркин тяжело вздохнул. Глубоко, всей грудью, будто воздух выходил вместе с терпением.
—С чем? — процедил сквозь зубы.
—Можешь с сестрой посидеть? Я прям совсем никак не могу.
Валера замер. Открыл глаза, уставился в потолок. Там, в темноте, расплывались серые пятна.
—Это прям срочно? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания просто бросить трубку и лечь спать. — Я сплю.
—Ну через часик может.. — Пальто мялся, явно боясь, что друг пошлёт его куда подальше. — Если не сложно.
Туркин молчал. Потом смирившись выдохнул.
—Ладно, — бросил он. — Буду.
Пальто что-то затараторил на том конце, благодарил, но Турбо уже не слушал. Трубка звякнула о рычаг, звонок оборвался. В комнате снова стало тихо. Только где-то на лестнице хлопнула дверь, да ветер шуршал за окном, гоняя снег по подоконнику.
Валера стянул свитер через голову, отбросил в сторону. Тот упал на пол, бесформенной кучей. Остался в одних брюках. Джинсы тянули, давили, но сил раздеваться дальше уже не было.
Он перевернулся на бок, поджал колени к животу, натянул одеяло на плечо. Глаза закрылись сами — тяжелые веки не слушались, смыкались, будто кто-то тянул их вниз.
***
Валерия сидела за письменным столом, разбирая бумаги Антона Павловича. Голова гудела так, что текст перед глазами расплывался, строчки сливались, цифры прыгали, названия дел переплетались в одну бесконечную кашу. Она терла виски, морщилась, но продолжала потому что надо.
—Как успехи? — услышала она над ухом.
Суворова подняла голову.
Антон Павлович стоял рядом — слишком близко, нависал над ней, загораживая тусклый свет настольной лампы. От него пахло тем самым дешёвым одеколоном и табаком. И ещё чем-то кислым, неприятным.
—Нормально, — ответила она, отодвигаясь на стуле. — Почти закончила.
—И зачем тебе, такой молодой, красивой, милиция? — он не отходил. Наоборот, наклонился ближе, положил руку ей на плечо, провёл пальцами по волосам. — Тяжелая работа, грязная. Не для таких нежных девочек.
Лерка замерла. Внутри всё сжалось, отвращение подкатило к горлу, холодной волной.
—Перестаньте, — голос дрогнул, она сама не узнала его. — Пожалуйста..
—Да ладно тебе, — Антон Павлович не убирал руку. Он улыбался снисходительно, как ребенку, который не понимает, что ему предлагают хорошую жизнь. — Ты же одна. А я тебя защищу. Буду работать, а ты за бытом следить. Что тут плохого?
Девушка вскочила, отодвинув стул, не глядя на него, вылетела из кабинета, на ходу хватая свою шубу с вешалки. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, перед глазами плыло.
Она выскочила на улицу, оперлась спиной о холодную кирпичную стену, закрыла лицо рукой. Слёзы не шли — их заблокировала злость. На этот чёртов город, где каждый считает, что имеет право на всё, что пожелает.
«Я туда больше не ногой» — подумала она. И поняла, что это правда.
Но стоять на месте нельзя. Надо двигаться. Дальше. Куда-то. Домой например..
По приходу домой её встретил Маратка. Весь в сборах. Куртка нараспашку, шапка в руке, ноги уже в ботинках. Увидел сестру — сразу остановился.
—О, сеструха! — он подскочил к ней, схватил за рукав. — Слушай, Лерка, помоги, посиди с сестрой Андрюхи.
Валерия посмотрела на него устало, всё ещё не отошедшая после кабинета.
—Даже не знаю.. — начала она.
—Я тебя проведу! — Маратка не слушал. Схватил её за руку — крепко, по-родственному — и вытащил за дверь, даже не дав переодеться, даже не дав сказать слово.
По дороге он тарахтел без умолку: как попросили Турбо, но тот так и не явился, куда пропал непонятно, ни ответа ни привета. Как Андрей нервничает, ведь сестра останется одна.
Лерка шла молча, почти не слушая. Она просто переставляла ноги, смотрела под ноги на хрустящий снег и думала о своём.
В чужую квартиру они зашли даже без стука, Маратка просто толкнул дверь. В прихожей было темно и тесно. Андрей вышел из комнаты — бледный, уставший, с кругами под глазами.
—Марат, — кивнул он, здороваясь. Потом увидел Лерку, чуть задержал взгляд. — Здравствуйте.
—Здрасьте.. — ответила она.
Пальто коротко кивнул, скрылся за дверью, даже не попрощавшись. И Маратка не сказать, что долго просидел, только крякнул, хлопнул друга по плечу и тоже смылся.
—Я скоро, — бросил сестре на прощание. — Ты тут не скучай.
Дверь за ним закрылась.
Лерка осталась одна. Одна в чужой квартире. С Юлечкой в другой комнате. Оттуда доносилось только сопение и редкое поворачивание с боку на бок. Девочка спала, и это радовало.
Валерия прошла на кухню. Маленькая, тесная, с занавеской в цветочек. Остановилась у окна, глядя на заснеженный двор, на редкие фонари, на свою усталую тень в стекле. Дверь на кухню открылась. Она не обернулась сразу — подумала, Марат вернулся.
Это был он.
Туркин зашёл, странно смотря на неё. Сам уставший, в том самом мятом свитере, с отросшими кудрями, с привычной небритой щетиной.
—А ты чё тут? — спросил он, прищурившись.
—Меня за Юлей позвали смотреть, — ответила Лерка, оборачиваясь, скрестив руки на груди. — А ты что?
—Да меня тоже, — он провёл рукой по лицу, вздохнул. — Андрей просил. Сказал, больше некому.
Они замолчали. Смотрели друг на друга усталые и злые. И где-то в глубине квартиры часы на стене тикали, и снег падал за окном.
—Кофе будешь? — спросила Валерия первой. Потому что надо было что-то сказать.
—Буду, — ответил Туркин. — Если есть.
—Поищем.
Она открыла шкафчик, достала банку с остатками растворимого кофе, невесомые
и выдохшиеся, но лучше, чем ничего.
Валера сел за стол, положил локти, уткнулся взглядом в скатерть.
—Извини, — сказал он тихо. — Что тогда.. Ну, на улице. Я тебя напугал.
—Не напугал, — ответила Лерка, не оборачиваясь. — А разозлил. Есть разница.
—Знаю.
Время подходило к вечеру. За окном темнело, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на стены кухни жёлтые размытые пятна. В квартире Пальто стало тихо. Только редкие шаги соседей сверху, да бормотание телевизора где-то за стеной.
Лерка сидела на продавленном диване в комнате, поджав под себя ноги, и смотрела. Рядом, на ковре, в окружении плюшевых зверей и кукол в рваных платьях, восседал Туркин. Тот, от кого шарахались на районе.
Он играл в куклы.
Юля — маленькая, белокурая, с двумя смешными хвостиками, торчащими в разные стороны, — сидела у него на коленях. Она то залезала на него с ногами, то слезала, то снова карабкалась, как кошка на дерево. Валера терпел. Не одёргивал, только иногда ловил её, чтобы не упала. А потом вдруг сам посадил её на колени, начал дурачиться, щекотать, подкидывать. Юля визжала от восторга, хватала его за волосы, тянула, хохотала.
А ему, как Лерка поняла, с детьми нравилось сидеть. Юля вдруг затихла. Повернулась к парню, заглянула в лицо своими большими детскими глазами.
—Валера, — сказала она серьёзно, почти шёпотом, — а Леру ты почему так не целуешь?
Повисла тишина. Туркин замер. Перестал дышать, кажется. Весь его большой, неловкий корпус окаменел. Он медленно поднял голову и встретился взглядом с Суворовой.
А Лерка сидела на диване, раскрыв рот, и чувствовала, как жар приливает к щекам. Она даже мыслей лишилась.
Валера открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Дверь в коридоре щёлкнула. Ключ провернулся в замке, раздались шаги.
—Юлечка, — Туркин встал, подхватил девочку на руки, — Там братик наверное пришёл. Пойдём встретим.
И вышел из комнаты, тяжело вздыхая. Лерка слышала, как в коридоре Андрей здоровается с сестрой, как Юля тараторит что-то про «дядю Валеру», хлопает входная дверь.
Через минуту Туркин вернулся. Сел рядом на диван — близко, почти касаясь плечом. Провёл рукой по лицу, устало, по-взрослому.
—Ну что? — спросила Лерка, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Как тебе нянькой?
—Она хорошая, — ответил Валера, глядя в потолок. — Но я устал.
Он замолчал. Лерка замолчала тоже. Сидели, смотрели на разбросанные куклы, на картонный домик, который так и не починили. Где-то в коридоре Андрей возился с Юлей, укладывал спать.
—А ты бы хотел? — спросила Суворова тихо.
—Чего?
—Детей. Своих конечно.
Туркин повернулся к ней. Смотрел долго, пристально, будто искал ответ на своём лице.
—Не знаю, — сказал он наконец. — Никогда не думал.
—А сейчас?
—Сейчас.. — он запнулся. — Сейчас думаю.
Лерка не стала спрашивать, к чему он пришёл. Просто положила руку на его ладонь, сжала..
Пока у Валерии с её молодым человеком полная семейная идиллия — в другом конце города происходило совсем другое.
Михаил Петров сидел в кафе «Снежинка» на окраине чужого района. Заведение было дешёвым, прокуренным, с липкими столами.
Сюда не ходили те, у кого есть выбор. Сюда ходили те, кому нужно было поговорить без лишних глаз.
Напротив него расположились двое. Жёлтый — жилистый, с цепким взглядом и нервными пальцами, которые барабанили по столешнице.
Цыган — младше, коренастый, с тяжёлой челюстью и почти неподвижным лицом. Он молчал. Только изредка кивал, когда того требовала вежливость.
Жёлтый говорил. Петров слушал, попивая остывший кофе и не сводя с собеседника холодных, внимательных глаз.
—Короче, — Жёлтый откинулся на спинку стула, понизил голос, — после того как Кащея с поста главного выгнали, Адидас много на себя брать начал. С другими районами по-хорошему общаться не хочет. С нами тем более.
Михаил молчал. Только бровь чуть приподнялась — едва заметно, но для Жёлтого это был знак.
— До семьи дошло? — спросил Петров.
—А как же! — Жёлтый подался вперёд. — Братишка его — ровный пацан, нечего сказать. А вот сестра.. — он замялся, будто пробовал слово на вкус, — сестра чёт около милиции ошивается. Слышали, к Татьяне Валерьяне прибилась. Это ж неспроста?
—Я его сестру хорошо знаю, — сказал он медленно, растягивая гласные, как всегда делал, когда хотел подчеркнуть слова. И улыбнулся — той самой улыбкой, которая не касалась глаз. — Скажем так, бывал в ней.
Он сделал паузу. Цыган поднял голову, впервые за весь разговор проявив интерес.
—Двусмысленная фраза, неправда ли? — Михаил развёл руками, изображая невинность.
Жёлтый переглянулся с напарником. Цыган кивнул коротко, понимающе.
—Чё это значит? — спросил Жёлтый, хотя, кажется, уже догадался. — Она чё, вафлёрша?
—Ну, — Петров отставил чашку, сложил руки на столе, — если это так можно назвать. Сначала мне в любви клялась. Говорила, что на край света, что верит, что больше никого не будет. А сейчас.. — он вздохнул, театрально, с притворным сожалением, — сейчас уже с другим. С Туркиным этим.
Всё сказанное было таким грязным, убогим мнением. Пересказанные слухи, перевранные факты, которые обрастали грязью. Ведь слухи не врут? Или врут? Кто в наше время не верит слухам? Одному сказал — и вот, уже весь район знает, что твои родители ведут непорядочный образ жизни, что сестра гуляет с кем попало, что брат бандит, каких поискать ещё нужно.
Не сладок ли такой расклад? Для того, кто хочет уничтожить чужую репутацию — слаще не придумаешь.
Петров помолчал, давая собеседникам прожевать информацию. Потом заговорил снова тише, доверительнее, будто открывал им великую тайну:
—У меня мысль есть. Странная, но.. — он усмехнулся, — хочу его сестру в притон уже давно пристроить к себе. Девочка красивая, умная. Такие клиентам нравятся. Но только Адидас моросит по этой теме. Не хочет отдавать. Думает, что она лучше других.
—Его дело, — пожал плечами Жёлтый. — Насильно не заставишь.
—А насильно и не надо, — Михаил поднялся, поправил воротник дорогого пальто. — Всему своё время. Она сама приползёт. Они все приползают.
Они расплатились. Пожали друг другу руки. Сухо, без лишних эмоций.
—Хорошо, решим, — сказал Жёлтый на прощание. — Спасибо, Миш, приятно иметь с тобой дело.
Петров кивнул, накинул пальто и вышел на улицу. Снег всё падал. Крупный, липкий, залеплял глаза, таял на лице. Михаил сунул руки в карманы и пошёл прочь.
***
Ночь. Тихая, что аж снег перестал падать. Ни ветра, ни хруста под ногами. Только пустота и далёкие фонари, которые тускло светят сквозь замёрзшие стёкла.
Туркин просыпается от громкого стука в дверь. Сначала сквозь сон думает — показалось. Но удар повторяется, и ещё, и ещё, будто кто-то хочет выбить дверь с петель. Кажется, её прямо сейчас сломают.
Он сонный, но идёт открывать. Щурится от темноты, нашаривает ручку. В сумерках темноты даже силуэта не видно. Только чёрное пятно, которое заполняет весь проём.
Кто-то грубо толкает его назад, в грудь, заставляя отступить. Удар по голове. Глухой, резкий, рассыпает искры перед глазами. Туркин не успевает ни увернуться, ни ответить. Только хватается рукой за косяк, чтобы не упасть.
—Чтоб к Лере больше не подходил, понял?!
В ответ тишина. Он сжимает челюсть, молчит.
—Понял?!
_______________________________
восемнадцатая глава — 2881 слово