Судьба

От лица Ника

Меня не было в школе почти весь день — проходил медкомиссию перед отбором в областную сборную. Врачи, анализы, бесконечные очереди... Голова гудела от усталости и напряжения. Я зашел в спортзал только к шестому уроку, чтобы хоть как-то размяться и выбить из себя стресс. Сегодня было семь уроков. Ровно через час должна была прийти Амира.

Дилан, сливший с этих уроков под предлогом «помощи товарищу», уже ждал меня. Он, конечно, пытался шутить, подбадривать, но его шутки разбивались о каменную стену моего беспокойства. Время текло мучительно медленно и в то же время пугающе быстро. В итоге Дилан, как настоящая мать-настоятельница, выдал мне последний наказ:
«Говори честно, слушай внимательно и не оправдывайся. Ты был мудаком, теперь будь мужчиной».
После чего смылся в закат, чтобы не мешать.

Я остался один в гулкой тишине зала. «Ошибаться действительно проще, чем извиняться», — подумал я, сжимая в руках букет ранункулюсов и коробочку с подвеской. Каждая секунда ожидания была пыткой.

И вот скрипнула тяжелая деревянная дверь. Она вошла. Та, ради которой я был готов на все, даже на то, чтобы разбить в кровь свое самолюбие. Амира стояла на пороге, ее лицо было закрыто маской холодного спокойствия, но в глазах бушевала буря.

— Ну, че хотел? — начала она первая, не делая ни шага вперед. Ее голос был ровным и безразличным, и от этого становилось еще больнее.

— Я хотел извиниться, — выдохнул я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Перед тобой. За то, что вел себя как последний эгоистичный гавнюк. За то, что не говорил тебе о своих проблемах, о давлении, о том, что просто сдувался... За то, что отталкивал тебя, когда ты тянулась ко мне. Я поступил подло. И в знак... в знак примирения хочу дарить тебе это. — Я протянул ей цветы и коробочку. — Они... они такие же нежные, как и ты.

Амира практически не взглянула на подарки. Она медленно подошла к скамейке и села, отдалившись от меня, положила голову на руку и, отводя взгляд, слегка потрепала свои волосы.

— А почему ты не хочешь сначала выслушать меня? — ее голос дрогнул, выдавая сдерживаемые эмоции. — Сразу даришь подарки, словно откуп. Это что, плата за мое молчание?

Легкий удар током прошел по моей коже. Она была права. Сто раз права.
— Говори. Выскажи все. Я слушаю.— тихо сказал я, подходя ближе, но не садясь.

И после этих слов я окончательно понял, какой же я кретин. Я был готов к упрекам, но не к тому, что последует.

Она глубоко вздохнула, подняла на меня глаза, полные боли и разочарования, и начала. Говорила она тихо, но каждое слово впивалось в меня, как лезвие.

— А почему ты меня отталкивал, а? — ее голос задрожал. — Когда я приходила к тебе с этой гребанной водой, выспрашивала у Дилана, какие перекусы ты любишь, старалась хоть как-то тебя поддержать... а ты... ты просто разворачивал меня за плечи и направлял к выходу. Словно назойливую муху. Почему ты игнорировал мои сообщения по пять, по шесть часов? Почему ты не думал, что я могу волноваться? Что я могу подумать, что сделала что-то не так? Ты чертов эгоист! Ты, наверное, решил, что раз я, как преданная собака, всегда рядом, то можно и расслабиться?

Она замолчала, переводя дух, а я стоял, не в силах вымолвить ни слова, принимая каждый удар.

— Ты, конечно, молодец, что признаешь ошибки, — продолжила она, и в ее глазах заблестели слезы.
— Но зачем только сейчас? Когда я уже... когда мне уже стало все равно? А ты знал... — ее голос сорвался, и она сглотнула. — Ты знал, что на тех выходных я сильно поругалась с дедушкой? Он довел меня до истерики, говорил такие вещи... А я... я написала тебе. Отправила огромное, сбивчивое сообщение, вся в слезах, искала у тебя поддержки. А ты... ты даже не ответил. Целых пять часов, Ник! Пять! А потом я просто удалила его. Потому что поняла — тебе плевать. Мне БОЛЬНО, ты понимаешь это?

Она закончила, и по ее щекам медленно покатились слезы. Она была на грани, и виной тому был я.

— Прости меня, — прошептал я, и мой голос звучал хрипло и надломленно. — Я поступил как последний конь педальный. Тупой и бездушный. Ты можешь сделать со мной все что угодно. Можешь ударить, если так легче. Можешь кричать, можешь еще выговориться... Только, пожалуйста, не молчи. Не уходи в себя.

Она не ответила. Просто сидела и смотрела в огромное окно напротив, за которым клубились серые вечерние тучи. Потом на ее лице появилась странная, горькая улыбка. Она встала, взяла свою сумку и, развернувшись, со всей силы ударила меня по щеке. Звук был звонким и отчетливым.

— Справедливо, — тихо сказал я, потирая горящую щеку. — Возьми хотя бы подарки...

В ответ она, не оборачиваясь, демонстративно показала мне средний палец и направилась к выходу. Я, не думая, сунул ей в руки цветы, но она, не глядя, оттолкнула их, и нежные ранункулюсы рассыпались по грязному полу раздевалки. И ушла. Хлопнув дверью.

Я остался один среди разбросанных цветов. «Мда... — горько усмехнулся я про себя.
«Но мне надо было понимать, что выбрал львицу. Не жалуйся на шрамы».
Я понимал каждую ее эмоцию. Если бы со мной поступили так, я бы не простил. Но я не мог просто так это оставить. За настоящую любовь надо бороться. Даже когда кажется, что все потеряно.

---

От лица Амиры

Он извинялся. Искренне, кажется. Но та боль, что сидела у меня глубоко внутри, не давала мне просто взять и простить. Мне было невыносимо обидно, что со мной поступили как с игрушкой — поигрался и отложил в сторону. Что мои забота и поддержка были так легко отброшены.

Каролина, конечно, меня поддержала, сидя со мной на кухне и заедая мое горе шоколадным тортом.
— Туда этого Додика! — говорила она, грозно размахивая вилкой. — А ты не расстраивайся. Ты его простишь, когда сама почувствуешь, что готова. А не потому, что он приполз с цветами. А если он начнет снова бесить, я его личико лично подкорректирую. Бесплатно.

Я скептически хмыкнула, но в глубине души знала — она не шутит. В ее глазах горел огонь праведной мести за подругу.

---

Прошло 2 недели

От лица Амиры

Первую неделю Ник не давал мне прохода. Он пытался подойти в коридоре, писал сообщения. Но я была непреклонна — холодный взгляд, короткие ответы, разворот спиной. Вся моя гордость восстала против того, чтобы сдаться так легко.

Но в один из дней, когда он снова ждал меня у выхода, чтобы проводить до папиной машины, и я в очередной раз бросила ледяное «Не надо», он схватил меня за локоть. Не больно, но настойчиво.
— Амира, давай просто поговорим... — начал он.

И что-то во мне сорвалось. Накопившаяся усталость, злость и обида вырвались наружу. Я резко дернулась, освобождая руку, и шлепнула его по лицу. Не сильно, но достаточно, чтобы он отпрянул.
— Отстань! Остынь! — выдохнула я, и в голосе моем прозвучала такая усталость, что он замер.

И он... отстал. Ровно на неделю. И этой недели тишины и гармонии с самой собой мне хватило, чтобы во всем разобраться. Чтобы отделить свою боль от его реальных поступков. Чтобы вспомнить его искренние глаза, когда он извинялся, и его растерянность, когда цветы падали на пол.

И я поняла. Поняла, что простила его. Окончательно и бесповоротно. Осталось только сообщить ему об этом решении. И сделать это нужно было правильно. Не как капитуляция, а как осознанный выбор двух взрослых людей, которые научились на своих ошибках.