Судьба

От лица Амиры

Ник хотел со мной поговорить. Я прекрасно понимала, о чём. Я видела его обеспокоенный взгляд ещё в коридоре. И да, возможно, моё вечное сострадание ко всем подряд — это и моя сила, и моё проклятие. Оно заставляет меня видеть боль даже в глазах тех, кто причиняет её другим. Я не могу выключить это внутри себя. Не могу просто сказать: «Он плохой, и точка». Ведь за каждым «плохим» поступком стоит чья-то сломанная судьба. Но я боялась, что Ник этого не поймёт.

---

От лица Ника

Прозвенел звонок на всемирную историю. Первые десять урока мы просидели в оглушительной тишине. Она смотрела в окно, я — на доску, но ни она, ни я не видели ничего, кроме стен собственных мыслей. Воздух между нашими партами был густым и тяжёлым, как сироп.

Я не выдержал и, когда учитель отвернулся, прошептал: «Выйдем?» Она молча кивнула.

Мы вышли и пошли под библиотеку — в наше тихое, укромное место, где обычно болтали и смеялись. Сегодня здесь витала иная атмосфера. Едва мы остановились, Амира тут же начала, словно прорывая плотину:

— Я поговорила с Ноаном, как ты и знаешь. И... мне его жалко, Ник. У него действительно тяжёлая история. Отец ушёл, мать... она не та, кем кажется. Он одинок. Можно попробовать его понять, а не просто осуждать...

Она продолжала, и в её словах сквозила не просто жалость, а какая-то отчаянная надежда на исправление. Она словно намекала, что мы все должны над ним сжалиться, протянуть руку.

Я слушал, и внутри меня всё сжималось. Она была слишком чиста для его грязных игр.
— Амир, — я осторожно взял её за руку, стараясь говорить как можно мягче.
— Ты же умная девушка. Ты должна понимать, что он мог наврать тебе прямо в лицо, глядя в глаза. Человек меняется только тогда, когда сам этого захочет. Он не ребёнок, чтобы жить старыми обидами. Он должен был повзрослеть. А он... он просто играет на твоём сочувствии. Потому что ты — добрая. Слишком добрая для этого мира.

Она посмотрела на меня очень странно. Её глаза, обычно такие ясные и уверенные, наполнились болью и... разочарованием. Словно между моих слов она прочла несколько скрытых оскорблений в её адрес. Это вызвало у меня полное недоумение. Я же хотел её защитить, оградить, а получилось, что ранил.

---

От лица Амиры

Я видела в его глазах лишь недопонимание. Глухую, прочную стену. Он старался, я знала, но он не мог проникнуть в самую суть — он видел чёрное и белое, а я — все оттенки серого. Он говорил о логике и взрослении, а я слышала в рассказе Ноана отголоски чужой, невыносимой боли, в которой можно и сломаться.

Мы постояли молча ещё несколько секунд, и это молчание было громче любого крика. Потом я тихо сказала: «Пойдём назад», — и повернулась, чувствуя, как между нами вырастает невидимая стена.

Когда я вернулась в класс, то увидела сидящих вместе и беззаботно смеющихся Дилана и Каролину. Они перешёптывались, и её лицо сияло.. Я улыбнулась, глядя на них. «Надеюсь, у них всё получится», — пронеслось в голове. Хоть у кого-то должно быть просто.

Вот и пришёл Ник. Оставшуюся часть урока мы провели в том же гнетущем молчании и напряжении. Мы не смотрели друг на друга, не передавали записки. Воздух был наполнен всем несказанным. Осталось ещё два урока, и мы не соприкасались ни словом, ни взглядом. Каролина парила от счастья, постоянно переписываясь с Диланом, и в её счастье я находила каплю утешения.

---

От лица Амиры

Когда я пришла домой, меня на пороге встретила моя любимая собака. Он вилял хвостом, тыкался мокрым носом в ладонь, и в его преданных глазах не было ни капли осуждения или непонимания.

— Привет, — я присела на корточки, обняв его тёплую шею. — У меня был тяжёлый день. Меня не понял тот, чьё мнение для меня важно. А ты меня всегда понимаешь, правда?

Лучшая терапия — это разговор с собакой. Она не даст совет, не осудит, просто выслушает, дыша рядом. Я достала заветную коробку с японскими моти — разноцветные рисовые пирожные, как капли радости. Потом пошёл в ход шашлычок, который я припрятала с обеда. Еда — тоже своеобразное лекарство. С каждым кусочком моё подавленное настроение понемногу поднималось, отступая под натиском вкуса и собачьей преданности.

«Надеюсь, дальше будет лучше», — подумала я, гладя Валеру по голове. Но в глубине души я боялась, что эта трещина в понимании с Ником — лишь начало больших бурь.