Hot Water [чигуки]

Непривычно возвращаться одному в пустую квартиру, когда до этого ты вечно обнаруживал спящего Чонгука или переступал порог вместе с ним. Уставший Чимин ещё раз прошёлся по всем комнатам и в очередной раз набрал его номер, услышав на другом конце долгие гудки. Больше суток его не было дома, но чувствовалась приятная усталость от отлично проведенных выходных. Он хотел прийти и завалиться как обычно спать, но теперь вынужден был ждать непутевого братца, решившего свалить в неизвестном направлении и никому ничего не сказать. Хотя, Чимин даже подозревал, в кого он такой... Не проходит и десяти минут, как Чонгук открывает квартиру своим ключом, заходит и облокачивается на дверной косяк. Все мутнеет и двоится; он поднимает голову и видит смутный силуэт, вышедший из кухни, перед собой, в чёрных обтягивающих кожаных штанах, заправленной в них белой полупрозрачной рубашке, расстёгнутой на три верхние пуговицы, — такой соблазнительный и привлекательный, раздражающий все чувства до предела.

— Где ты шлялся?

Эта фраза так выбесила Чонгука, что внутри закипала злость, а ещё доза соджу била по мозгам, делая мысли в сторону любимого братика смелее и агрессивнее, и сейчас он готов сделать уже все, что угодно.

— А оно тебя колышет? — произносит он, а Чимин недовольно фыркает, услышав резкий запах алкоголя.

— Я звонил и писал тебе сто раз, но ты так и не удосужился ответить, ты мог хотя бы предупредить, что тебя не будет?

— Прекрати включать мамочку. Давно ты стал таким добреньким? Или здесь только ты можешь одеваться и гулять как проститутка?

— Ты совсем еблан или притворяешься? — повысил голос Чимин, сжимая руки в кулаки от злости.

— Как же ты меня заебал... — горячась произносит Чонгук, в душе ощущая совсем другое, и моментально по левой щеке прилетает сильная пощёчина, оставляя красный след.

Он делает шаг вперёд, хватая за запястья с полупрозрачной белой кожей Чимина, на которой после этого точно останутся синяки, и с силой прижимает его к стене так, что светлая макушка больно стукается о стену. Глаза Чимина округляются от испуга, смотря в бездонные глаза Чонгука, пока тот взглядом пожирает его открытую шею и острые ключицы. Он начинает кусать его шею, буквально впиваясь в неё, оставляет мокрые красные следы. Настолько это были желанные поцелуи, настолько Чонгук мечтал об этом моменте, что он переступил через все, что можно было, через родного брата и его чувства, его боль. Он был словно в состоянии аффекта: мгновенного, резкого, со вспышкой его самых сильных эмоций.

— Чонгук, пожалуйста, отпусти, Чонгук, — наконец произносит оцепеневший Чимин, пытаясь освободить руки от железной хватки Чонгука, но это только будоражит его, и Чонгук оказывается намного сильнее.

— Не все ли тебе равно, с кем ебаться? — говорит он прямо на ушко, сильнее сжимая запястья, и Чимина обдаёт запахом алкоголя и сигарет.

Ему было настолько похер, что он стягивает штаны и тут же входит внутрь, даже не подумав сделать его хоть чуточку шире, сразу заставляя Чимина закричать на всю квартиру от боли, настолько невыносимой, что уже невозможно было сопротивляться, а на глазах навернулись слёзы. Настолько желанный и узкий, что Чонгук издаёт слабые стоны, доставляя удовольствие себе любимому. Каждое движение кажется ещё глубже, чем предыдущее, и Чимин будто сейчас разорвётся до самой груди. С каждым разом движения становятся все свободнее и свободнее из-за стекающей на пол и на брюки белой смазки, и Чонгук до предела ускоряет ритм. Этот стон, разносящийся на всю квартиру из открытых пухлых губ Чимина только сильнее возбуждает его; он накрывает их своими, проникая сразу языком внутрь, встречаясь с чиминовым. Эти большие губки, этот узкий проход и бёдра, сжимающие его каждый раз и делая ещё теснее для Чонгука — все желанное и прекрасное, созданное сейчас для одного лишь него.

Этот десяток минут длился как бесконечность, и Чимин чувствует, как ослабевает его хватка, после того, как он изливается прямо в него, и, первым делом, не смотря на адскую боль внизу, отталкивает его и как можно быстрее не без труда натягивает все те же обтягивающие штаны, стараясь не смотреть на Чонгука, заходит в соседнюю дверь — ванну. Боль между ног настолько сильная, что он закрывается на защелку и тут даже сползает вниз по стенке, садясь на ледяную плитку. Продолжают душить слёзы, которые он даже не пытается вытереть. В коридоре громко хлопнула входная дверь, заставив Чимина вздрогнуть. Нужно хоть как-то собраться. Он поднимается и медленно раздевается, замечая на мокром белье и внутренней части бедра красные капли крови, смешавшиеся со спермой.

«За что, Чонгуки?» — один вопрос в его голове, ужившийся с нетерпимой болью, моральной и физической. Не чувствуя ног, он доходит до душа и облокачивается о стенку, смывая с себя капли холодного пота и его сперму со своей кровью, и желает только одного — дойти до кровати.

***

Проснувшись от чудовищной боли, он с трудом открывает глаза и жмурится от утреннего света, наполняющего комнату. Идеальная тишина, лишь доносящийся звук колёс с улицы. Решив встать и найти свой затерявшийся телефон, стараясь не думать о боли, он проходит мимо зеркала в своей комнате, оглядываясь на него: порванная губа с кровоподтёками, множество красных укусов и засосов на шее и груди, синяки на запястьях и бедрах, мешки под опухшими глазами, растрепанные волосы, — он никогда не видел своё тело таким, никогда не чувствовал себя так отвратительно, и никогда не думал, что единственный родной человек способен так поступит с ним. Он заметил телефон на тумбочке. Ноль сообщений, ноль пропущенных. Укладываясь обратно, он крепко обнял подушку, которая становилась влажной от слез. Младший братик — такой же урод, как и все остальные люди на свете. У Чимина не было больше никого, кроме него и родителей, но они далеко, а этот вот — захлопнул входной дверью, заставляя вытереть все до капли слёзы и появиться страху. Чимин сел на самом краю незастеленной кровати ожидая, что он сейчас войдёт.

Чонгук пришёл, потому что знал, что хён слишком добрый, чтобы не простить. Он сел прямо у его ног на ковёр и положил голову на его коленки. Молчаливая тишина, в которой слышно, как стук собственного сердца отдаётся в виски. Кажется, он сейчас услышит его мягкий высокий голос и зальётся слезами. Ему не было оправдания. Даже под соджу, он помнит каждое мгновение. Перед глазами все ещё стояла ночь, полные слез глаза Чимина и умоляющий взгляд, потом его руки, упавшие от бессилия на его шею. Снова бросило в холод, и он открыл глаза, видя чёрную ткань его спортивных штанов. Имеет ли он право сидеть здесь, рядом с ним? любить его? просить прощение? Оставалось провалиться сквозь землю.

— Чими...

— Встань, — не дал договорить ему Чимин.

Чонгук не шевельнулся.

— И как давно ты ненавидишь меня? — срывающимся голосом произнёс Чимин, еле сдерживая слезы.

— Это не так...

— Уходи, Чонгук, просто уходи, — после долгого молчания наконец заговорил Чимин.

— Прости, Чимини, — он хотел встать, но снова упал на колени перед ним, обнимая и вытирая слёзы о его штаны, — прости, я настолько люблю тебя. Я так ненавижу себя, что хочу умереть... Чимин...

Потная от волнения ручка скользнула по каштановым волосам Чонгука, заставив первый раз за сегодня поднять глаза на хёна. Чимин смотрел куда-то вперёд, в пустоту, ища там оправдание для него, выглядел спокойным, но это спокойствие скорее было похоже на спокойствие отчаяния.

— Как ты себя чувствуешь?

— А вчера ты не думал о моем самочувствии. Вчера ты вообще думал исключительно одним место. Впрочем, как и всегда. У тебя с детства в голове одна пустота была. И сейчас тоже. Хорошо, что хоть в штанах что-то есть.

Его слова звучали так сухо, будто он рассказывал о погоде, а Чонгук в ответ молчал, уставившись на ранку на его выразительных губах. Чимин опустил полный отвращения взгляд, всматриваясь в черные как угольки глаза брата, наполняющиеся слезами. Два разных взгляда — вчера и сегодня, он до сих пор не замечал, насколько этот взгляд был двуличен и тяжёл. Зазвонил телефон. Чимин тут же взял трубку, услышав голос матери и с натянутой радостью в голосе заговорил:

— Да, мам,... да, все хорошо. Чонгуки тоже хорошо, мам, — Чимин сжал простынь в руке. — Нет, мы совсем не ругаемся. Я тоже тебя люблю, пока.

Он лёг обратно, обнимая все ещё пропитанную слезами подушку, и сказал:

— Иди куда-нибудь уже, ради бога.

***

Две учебные недели в университете пролетели мимо, так ничего и не изменив. Они общались так редко, и каждый день делал их ещё дальше друг от друга. Чонгука все больше и больше охватывало чувство вины, и он старался избегать Чимина дома и в университете. Все было будто не с ним тогда. Он каждый раз думал об этом, и помимо бесконечного удовольствия, вспоминал такую же безграничную злость, что в тот момент управляла им. Чимин с детства делал, что хотел; стебался над Чогуком, как хотел, потом ебался, с кем хотел, — был именно тем, кем хотел он сам, совершенно выглядел и без конца подчеркивал это, влюблял в себя, а потом бросал, напивался до беспамятства, по максимуму пропускал пары, мог сутками не появляться дома, в общем, делал все на полную катушку, ни в чем себе не отказывая. Чимин был самым лучшим, Чимин и есть самый лучший, а Чонгук это просто Чонгук. Он так глупо с каждым годом все больше влюблялся в идеальный образ хёна, который был постоянно перед ним, что все его чувства стали кашей, и сейчас Чонгук стоял перед дверью комнаты Чимина, найдя дурацкий способ увидеть его. Он держал в руке его тетрадь, открыл ее, пролистав, засматриваясь на ровные непонятные буквы, поднёс руку к двери, и его сердце застучало быстрее, чем обычно. Он глубоко вздохнул и решился: тихо постучал, потом дёрнул ручку, которая легко поддавалась.

Чимин сидел на кровати, держа в руках телефон.

— Что случилось? — недовольно спросил он, откладывая его, и устремляя взор на Чонгука.

— Твоя тетрадь... мне англичанка передала... ты забыл... — запутался в мыслях Чонгук.

— Спасибо, положил на стол, пожалуйста, — сказал Чимин, снова взяв в руки телефон.

Чонгук как можно медленно подошёл к столу с идеальным порядком, положил тетрадь и направился в двери. «Почему я такой долбаеб?» — подумал он, уже выходя из комнаты, но звонкий голос заговорил:

— А я знаешь, Чонгуки, ты прав, она была ужасной шалавой, — сказал Чимин, — и даже ни капли не нравилась мне.

— И ты только понял это? — улыбнулся Чонгук.

— И да, и нет. И я расстался с ней.

— Ясно, — кратко высказался Чонгук, помялся на одном месте, желая постоять тут чуточку дольше, и собрался на выход.

— Может закажем поесть что-нибудь? — спросил Чимин, снова останавливая его.

И уже скоро на их небольшом столе в кухне стояло множество еды, самой разной еды, и под неё не хватало только выпивки, а Чимин так сильно хотел спуститься в магазин за вином, но теперь он боялся пить с Чонгуком.

— Я в принципе боюсь теперь пить, — сказал Чонгук, начиная поглощать курочку.

— Но ты был такое не настолько пьян, чтобы... — Чимин остановился, смотря на Чонгука.

— Я не хочу вспоминать это. Прости.

Он опустил взгляд. Он никогда не устанет просить у него прощение.

— А у меня и нет другого выбора, как простить тебя, — Чимин положил кусочек курицы обратно.

И правда, у него не было никого ближе, чем он, даже родители — это совсем другое. Он любил его, любил своего младшего братика, он не помнил себя без него, а его без себя, и простить казалось сейчас проще, чем тогда, намного проще, ведь боль уже прошла, а Чонгук со своими щенячьими глазками сидел напротив и хлопал длинными рестницами.

Есть особо уже не хотелось. Они в идеальной тишине сидели друг напротив друга, иногда бросая быстрые взгляды и нехотя поглощая кусочек за кусочком ресторанную еду. Чонгук был сильно напряжён, с трудом поднимал глаза на Чимина, боясь встретиться взглядами, только иногда подглядывая на его пухлые губы, по которые он время от времени облизывал.

— Я вчера нашёл ту игру, которую ты обосрал в прошлый раз, — наконец заговорил Чимин, чтобы разрядить обстановку.

— Сыграем?

— Она же тебе не зашла, — иронично сказал Чимин.

Но это уже было не особо важно. Чонгук приподнял уголки губ и представил, как заходит что-то другое.