Глава 34
Даниил
Ощущение, будто земля под ногами зашаталась и разверзлась, угрожая поглотить к чертям. Благо, владеть лицом и сдерживать свои эмоции научился уже очень и очень давно, поэтому виду, что ее слова задевают, не подаю.
— Что за чушь ты несешь? – хватаю за руку и оттесняю к стене шантажистку. – Фильмов пересмотрела? – даже голос остался ровным, и только пальцы сильнее вцепились в женский локоток, придвигая нахалку ближе. – Что за игры, Анжела?
— Это у меня-то игры?! – округляются в неверии глаза бывшей любовницы. – Да ты лицемер, однако, Милохин! – фыркает девушка. – Я-то чуть было не поверила в вашу любовь до гроба. В ваши сильные чувства и бабочек, порхающих над головой. Как же это было фантастически правдоподобно! Счастливые, сияющие тут ходили, а оказывается вон оно как, – подмигивает Анжела, а у меня сердце, заведенное притоком адреналина, выскакивает, разрывая грудную клетку.
Блефует. Гадает. Не могла она ничего узнать.
— Херней не страдай, Анжела. Ты ни черта не знаешь!
— Я? Я-то знаю. Все знаю. И о том, что твоя Юля никакая не модель. А так, простая нищенка! И семьи у нее никакой нет, ни богатого папашки и ни мамы-актрисы. Чушь и выдумка, – сочится ядом каждое следующее слово, а я с трудом сдерживаю себя, чтобы не свернуть эту тонкую шею и не оборвать ее никчемную жизнь. – Простая золушка. Глупая детдомовская девчонка, которая поверила, что…
— Что?!
Вклинивается неожиданно в наш разговор женский визг. Твою мать…
Оборачиваюсь, встречаясь с ошарашенным взглядом Лукреции и понимая, что такой фарс уже не остановить.
— Так значит, вы соврали? – спрашивает женщина, а все присутствующие в зале, как по мановению волшебной палочки, притихли. Даже гребаный оркестр перестал играть.
— Что происходит? – подходит ко мне Гаврилина, приобнимая с нескрываемым беспокойством в глазах. – Даня?
— То, что вас раскусили, дорогая, – улыбается Анжела, и я слышу вздох. – Вас и вашу игру.
— О чем ты говоришь, Анжела? – подходит мать с бокалом в руках и переводит взгляд с меня на Юлю и обратно. – Даниил, что здесь происходит?
— Так, все, достаточно, – пресекаю кудахтанье и буквально затыкаю рот Анжелы. – Пошли-ка поговорим, – вздыхаю, понимая, что теперь нет времени тянуть, и лучше я расскажу все сам, чем…
— О том, что ваша невестка и сын вас умело водили за нос, Эмма Константиновна!
— Анжела! – рычу, бросая предостерегающий взгляд, но у той непрошибаемое спокойствие на лице. – Заканчивай. Мы сейчас выйдем и поговорим, – уже матери, крепче прижимая к себе за плечи Загорскую, которая притихла и, кажется, почуяла, что дело пахнет жареным.
Вот этого она боялась. Словно интуитивно догадывалась, что что-то сегодня вечером произойдет. И змея-бывшая не заставила себя ждать.
— Что значит «водили за нос»?! – игнорирует мои слова мать. – Договаривай, раз начала!
— То и значит, – складывает руки на груди Анжела. – Врали, лицемерили, играли, смеялись у вас за спиной над вашей глупостью.
— Ты что себе позволяешь, Анжелика? – появляется отец, а обстановка в зале накаляется все хлеще и хлеще. Толпа стоит и смотрит на разворачивающийся спектакль с нами в главной роли во все глаза, и это становится последней каплей. Меня они могут поливать грязью сколько угодно, но Юлю не дам!
— Все. Пошли! – бросаю Гаврилиной. – Мы уходим, – беру за руку и тащу за собой, но та упирается каблуками в пол и смотрит на меня красными глазами, мотая головой.
— Нет. Не уходим, – шепчет одними губами, останавливая.
— Юля, идем.
— Мы сделаем только хуже.
— Да кому хуже-то? Гаврилина, я сказал: идем отсюда! – обхватываю ладонями красное от смущения или стыда личико любимой женщины и шепчу:
— Плевать на все это сборище, пойдем отсюда.
— Кто-нибудь объяснит, что за цирк вы тут устроили? – закипает отец, повышая голос. А я только и могу смотреть в красные глаза Юли и наблюдать, как стремительно она падает в омут собственных страхов.
— Никаких родителей-бизнесменов у вашей невестки нет! – буквально орет Анжела, выступая на публику, объясняя, да так, чтобы услышали все. – Она простая детдомовская девчонка без имени и без роду, которая работает личной помощницей вашего сына на фирме, и она за деньги согласилась сыграть роль его невесты! А вот тот самый чек, – машет мобильником, пока вокруг проносятся шепотки и охи. – Бумажка, выписанная на весьма круглую сумму. Все эти отношения – игра! Весь этот якобы брак – фикция! А вас все это время умело водили за нос!
Дружное «ох» прокатилось по залу, а дальше лавина шепотков. Мать смотрит на меня глазами, полными ненависти, но это все ерунда. А вот когда горящий взгляд родной женщины буквально испепеляет Юлю, которая прямо и открыто отвечает ей, внутри просыпается зверь. Злость накрывает с головой, и руки сжимаются в кулаки, а единственная мысль, что осталась биться в голове – разнесу к чертям всех, и пусть они только попробуют хоть слово сказать в сторону Гаврилиной. Вот кто-кто, а она точно не виновата во всем этом спектакле. И меньше всех присутствующих здесь заслуживает вот таких презрительных, уничтожающих взглядов свысока.
— Вечер окончен, – говорю, глядя матери прямо в глаза.
— Что ты себе позволяешь Даниил?!
— А ты, – тычу пальцем в притихшую и присмиревшую Анжелу, которая бледнеет буквально на глазах. – Лучше беги отсюда.
— Даня… – слышу вздох Юли за спиной.
— Сын!
— Уничтожу, если еще хоть раз увижу...
...
Юлия
Еще пять минут назад дом гудел от гостей, и парковка была сплошь уставлена дорогими тачками, а уже сейчас здесь, в огромной гостиной с богато сервированным столом остались только я и семья Милохиных: Вячеслав Денисович, Эмма Константиновна и
Даня. Инна и Леша предпочли забрать ребенка и тоже уехать в город. Напоследок, сестренка Дани, бросила на меня извиняющийся взгляд и сказала, что ей плевать на услышанное и с матерью она обязательно по этому поводу поговорит, когда Даниил Вячеславович чуть поумерит свой пыл. Потому что сейчас он был настолько зол, что буквально рвал и метал.
Пожалуй, таким я не видела его никогда. Совершенно. Вся та злость, что за два года работы он выливал на меня – детский лепет по сравнению с тем, как налились кровью его глаза и затряслись ладони, сжатые в кулаки, когда “на сцену” вышла Анжела. Которая, кстати, спешно пакует чемодан.
Я замираю у окна, обнимая себя за плечи, так как неожиданно становится холодно. На улице почти плюс тридцать, в доме кондиционеры поддерживаю комфортную температуру, но я мерзну. Меня трясет. И я не могу сказать, от чего. От того, что сказка вмиг рухнула, или от того, что я уже приняла решение, как поступлю… и это решение заставляет сердце болезненно сжиматься, словно в тисках. А глаза щиплет от замерших в них слез. Почему я все еще стою здесь? Почему я все еще медлю и не ухожу? Может, то, что я собираюсь сделать, глупо, но я не хочу ставить Даню перед выбором. Семья – это самое главное, что есть у человека в этой жизни. И какие бы они у Дани не были, но они его родная кровь, а я… ну, кто я? Просто Юля.
Я больше чем уверена, что Милохин не оценит такого моего самопожертвования, но я не смогу… жить, зная, что из-за меня он поругался с отцом и матерью. А то, что они меня в качестве невестки никогда не примут, более чем понятно из разговора, который вот уже полчаса ведется на повышенных тонах.
— Ты понимаешь, что опозорил нас перед всей семей?! Перед партнерами и друзьями твоего отца?! Как ты мог сделать такую глупость, Даниил! Притащить... – визжит Эмма, выдавая такие ноты, словно ногтем по стеклу, и морщится. – Притащить сюда свою секретут…
— Хватит! – перебивает ее Даня, не дав произнести очевидного.
“Секретутка” – именно так. Еще и тварь продажная, попросившая чек за свои услуги. Фу, противно. Чувствую себя шлюхой. Но ведь в их глазах именно такая я и есть. И сколько бы Даня не упирался, доказывая им обратное – это пятно уже не смыть.
Сердце ноет. Божечки, почему оно так ноет?
— Мне плевать, что все эти мнимые друзья думают, ясно? Мне до этих людей нет дела. Мне абсолютно по боку, что и о чем они подумают, мама. Но единственный раз! Единственный, когда я надеялся на вашу, мать ее, поддержку, ты первая же и отвернулась, – голос мужчины звенит от напряжения. Глаза уничтожают. Испепеляют. Сверкают праведным гневом, что даже смотреть на него со стороны становится не по себе.
— Поддержку?! Ты думал, что я закрою глаза на это вранье?! Закрою глаза на то, что ты притащил в мой дом!
— Не что, а кого! Вы вдолбили в свою голову, что мне нужна жена, вы ее получили. И я не собираюсь вас спрашивать, в кого влюбляться.
Нет, он не кричит, но говорит так, что притихли все.
Защищает. Он, как может, защищает меня перед своими родителями, а я просто молчу. Позорно молчу, не зная, что сказать и спуская все на тормозах. Сильнее обхватываю себя руками и сжимаю губы, сдерживая слезы.
Тряпка, Юля.
Отвожу взгляд от окна и смотрю на своего мужчину. Черты любимого, уже такого родного лица заострились, выдавая его напряжение. Всего на доли секунды ловлю его темный, почти черный взгляд. Злость на всех вперемешку с раскаянием для меня. Губы сжаты, челюсти превратились в четкие и прямые линии, а вены на висках, кажется, даже вздулись от натуги. Он в бешенстве. В молчаливом бешенстве.
— Это было неразумно, устраивать такой цирк, сын, – голос Милохина-старшего такой же ровный и спокойный, но вся поза выдает его усталость. – Никто и слова не говорит по поводу того, с кем ты, но здесь… это было…
— Да, я сглупил, – разводит руками Даня. – Да, я уговорил Юлю мне подыграть. Вы не слазили с меня с вашим извечным желанием женить. Я устал. В конце-то концов, эта тема должна была когда-то закончиться! – скидывает пиджак Даня. – Еще и это дурацкое условие, – босает взгляд на отца и запускает пятерню в волосы, ероша. – И да, когда мы приехали, между нами не было отношений. Но сейчас… – выдыхает, сжимая челюсти. – Юля – моя невеста, и нравится вам это или нет...
— За неделю?! – фыркает мать, – серьезно? Ты пытаешься нас убедить, что влюбился за неделю?! Все, хватит, игра закончена!
— Именно. Она была закончена еще пару дней назад, – парирует Сокольский в тон матери. – Я не собираюсь с вами обсуждать свою личную жизни. Я люблю Юлю. Мы поженимся. А хотите вы того или нет, меня уже не особо интересует. Все, что вы можете сделать, принять этот факт как данность!
Звучит как приговор. Он не отступится. Совершенно точно не отступится. Это же
Даня. Упрямый, идущий напролом, если ему что-то нужно. И совершенно точно однажды он будет жалеть о принятом решении.
Я не могу этого допустить. Не хочу чувствовать себя виноватой в его несчастье.
— Ты ставишь какую-то девицу без роду выше своей семьи?!
— Я ставлю себя и свои чувства выше ваших решений.
— Зачем был этот обман, Даниил?! – закатывает нервно рукава Милохин-старший. – Зачем было так все усугублять? Ты мог бы...
— Я пойду, – говорю тихо, но уверенно, так, что перебиваю главу семьи и смотрю в глаза отцу Дани, неожиданно даже для самой себя находя в себе силы сдвинуться с места. – Простите.
Сил стоять дальше и слушать, как мне отвешиваю словесные пощечины, нет совершенно. Я сильная. Но не настолько, чтобы терпеть, как мое сердце рвут в клочья.
Вот поэтому я боялась. Вот поэтому не подпускала своего босса к себе. Потому что для таких, как я, с такими, как он, все всегда заканчивается одинаково: полным разочарованием.
Неделя. И моя жизнь рухнула в пропасть. Даже несмотря на такое громкое и такое искреннее его «я тебя люблю». Как бы сильны не были чувства Милохина, я не позволю ему выбрать меня и оттолкнуть семью.
Дура? Да.
Глупая? Верно.
Но не могу. Через себя не переступишь.
— Юля, – срывается и дрожит голос Милохина. – Что ты...
— Прости, Дань, – и, не поднимая на него глаз, стремительно несусь к дверям.
— Правильно. Лицедейкам здесь не место, – прилетает в спину от Эммы Константиновны, и это заставляет обернуться в самый последний момент, скрипнув по полу каблуками. Поднять взгляд и посмотреть в ее глаза, что кидают молнии ненависти.
— Я, может, и лицедейка, но всего в этой жизни добилась сама, Эмма Константиновна! И никогда я не сделала того, за что мне был бы стыдно. Даже эта… игра, – с трудом удается выдавить из себя последнее слово, – даже сейчас я не жалею. Теперь я по крайне мере знаю, что для себя такой жизни, какую ведете вы, взирая на всех сверху вниз, как на тараканов, я не хочу, – голос не дрожит, что удивительно, учитывая внутреннее состояние. А Даня замер и не сводит с меня глаз.
— А тебе такой жизнью никогда и не жить, детдомовская девчонка, – очевидно, решили уколоть побольней, но я с этим уже давно смирилась. Что я в этой жизни одна и помогать мне некому.
— Эмма!
— Мама!
Наперебой осаждают ее мужчины, но у меня только выходит грустная ухмылка.
— Что вы сейчас хотите от меня услышать в ответ? – развожу руками, чувствуя, как по щеке покатилась первая слезинка. – Что я сожалею? Попрошу прощения? Или может, признаю, что да, несомненно, где я, – машу рукой, – и где вы? Этого вы ждете от меня?
— Я ничего от тебя не жду, не ждала и очень надеюсь, что ты найдешь в себе гордость убраться подальше из моего дома и исчезнуть из жизни моего...
— Хватит! – рычит на мать Милохин, вставая между нами стеной.
— Я ничем не заслужила такого отношения, и да, Эмма Константиновна, у меня есть гордость, – шиплю, до боли стискивая челюсти и сжимая ладошки в кулаки так, что ногти до крови впились в кожу. – Вы можете истерить и кричать, злиться и поливать меня гадостями сколько вашей душе угодно. Но однажды вам станет стыдно.
— За что это, интересно?!
— За то, что своими решениям, своими же руками вы разнесли жизнь своих детей! Как думаете, почему Инна не появляется у вас? Почему Даня постоянно работает?! Да потому что вы давите, – хватаюсь за горло, – своими правилами, принципами, указаниями, вы вздохнуть им не даете, считая, что поступаете правильно.
— Что ты себе позволяешь?!
— Ничего, – понижаю голос, еле продирая слова. – Просто хочу, чтобы вы задумались, Эмма Константиновна.
— Юля, – тянет руку Даниил, но я отступаю.
— И удачи вам в вашей сытной и пустой жизни! – бросаю, морщась, и, разворачиваясь, выхожу, оставляя ее вариться в собственной желчи. Напрочь отключаю сердце, приказывая ему перестать болеть и биться так, словно сейчас разлетится на мелкие кусочки.
Глотаю рыдания и, чеканя шаг, несусь по коридору, стуча каблуками по мраморному полу. Отираю застилающие глаза слезы и проклинаю тот день, когда согласилась на вот это вот все.
— Юля! – слышу за спиной голос Дани, который выскочил за мной следом. – Юля, стой! Тормози! – цепляет меня за руку и разворачивает к себе, обхватывая ладонями мокрое от слез лицо. – Хватит, не реви, слышишь меня, – смахивает подушечками больших пальцев капли, застывшие на щеках. – Мы уедем отсюда. Сейчас же уедем, поняла? Дождись меня, и я тебя увезу… – тараторит торопливо, и я вижу, сколько боли в его глазах.
Для него это удар. Тоже удар и, возможно, сильнее и больнее, чем для меня. Родители, люди, которые должны желать счастья своему ребенку, его не поддержали. Но стоит ли удивляться этому? Мы врали. С самого начала мы им врали и скрывали правду.
— Ты поняла меня, Юля?! – шепчет Даня, покрывая торопливыми поцелуями мое лицо, пока у меня без остановки катятся слезы.
— Хорошо.
— Точно?! Юля, умоляю, не натвори глупостей! – морщится
Милохин, словно уже успел залезть мне в голову и узнать мой глупый план самопожертвования.
— Точно, – всхлипываю и обхватываю его ладони своими, – я жду-жду, ладно, – улыбаюсь сквозь слезы, беря себя в руки. Проводя ладошкой по щеке мужчины и целуя в любимые горячие губы. Последний раз. Вдыхаю, силясь как можно крепче запомнить его запах, его парфюм, ощущение его рук на своих щеках.
Отстраняюсь, понимая, что это конец. Совершенно точно конец.
— Жди. Я только поговорю с отцом мы, сразу уедем! Дождись меня, Юля! – повторяет раз за разом, словно чувствует, что что-то не так.
— Жду, – вру и глазом не моргнув. Безбожно и нагло вру.
Кинув еще один предостерегающий от глупостей взгляд, Даня вздохнул, срывая последний поцелуй, и торопливо понесся обратно в гостиную. Тогда как я смотрю ему вслед, чувствуя, как дыра в груди разрастается все шире и шире.
Остаться? Не могу. Не хочу винить себя и чувствовать стеной, что отгородит Сокольского от семьи.
Эгоистично? Возможно. Но мне тоже нелегко. Мне больно так, словно всю душу наизнанку вывернули и поплясали на сердце.
— Юля, – слышу позади, и оборачиваюсь.
— Леша?
— Увез Инну, думаю, вернусь. Милохин в таком состоянии, что за руль его опасно пускать. Подкину вас до аэропорта, – подходит ко мне мужчина и сочувственно улыбается. – Как ты?
— Меня, – перебиваю, игнорируя вопрос и сжимаю губы до боли, чтобы не выдать позорный всхлип.
— Что? – растерянно смотрит на меня муж Инны.
— Отвези меня в аэропорт.
— А как же…
— Ему будет лучше без меня, Леш! Я не хочу, чтобы Даня делал выбор между мной и своими родным. Это неправильно, – оправдываюсь торопливо, глотая слезы. – Так быть не должно. Нельзя ставить чужого человека выше семьи, Леш...
— Юля, это глупо! – машет головой, зло поджимая губы, парень. – Думаешь, тем, что ты пожертвуешь вашими чувствами, ему лучше, что ли, станет?! Ты же просто растопчешь Милохина! Ты представить себе не можешь, какой для него это будет удар! Не глупи! Нет, – машет головой, – иди собирай чемоданы, и, как только Данька выйдет, вы уедете оба. Спокойно поговорите. Решите. Родители не будут злиться вечно, Юля!
— Леша, пожалуйста! – хватаю за рукав рубашки мужчину, – сейчас просто увези меня в аэропорт! Я… я хочу уехать. Мне надо уехать!
— Ты сама не понимаешь, что творишь...
— Понимаю. Все понимаю! – всхлипываю, – но я росла без семьи, Леш. И я не могу позволить, чтобы из-за меня семью потерял Даня.
— Глупо, Юля. Очень глупо! – смотрит на меня исподлобья мужчина и долгие пару минут молчит. Поджимает губы и раздумывает. А у меня сердце замирает в ожидании. Пока, наконец-то, я не слышу:
— Собирайся, – обреченным голосом на выдохе.
— Спасибо…
— Подумай еще раз, Юля. Стоит ли мучить и себя, и Даньку?
Это не мучение. Я откажусь, а он примет. Уверена. Переживет. Забудет. Но зато у него останется семья и бизнес. А у меня… а впрочем, неважно, что у меня.
— Жду в машине.
— Хорошо.
Собирая всю силу воли в кулак, спешу в спальню. Но не паковать вещи. Нет. Совсем. Из моего здесь только пижама и пара-тройка футболок.
Остальной гардероб не мой, и мне никогда не будет принадлежать. Не стать мне дамой из высшего общества. Не того я покроя и выучки. Так только что мне и сказала Эмма.
В небольшую дорожную сумку скидываю свои скромные пожитки и, уже почти выйдя из спальни, вспоминаю про чек. Новый. Который пару дней назад мне вручил Даня.
Не мешкая ни секунды, нашарив бумажку в сумке, бросаю всего один, мимолетный взгляд на ровные раскосые буквы, что писал своей рукой Даня, и, пока не передумала, оставляю бумажку на кофейном столике. Вместе с дорогим обручальным кольцом, которое за этот уикенд стало неотъемлемой частью меня.
Еще пару минут трачу на переодевание из платья в джинсы и на письмо. Емкое, короткое, всего в пару строчек:
"Так будет лучше для всех.
Твоя Юля!"
И, не мешкая более ни секунды, притворяю за собой дверь и торопливо выбегаю из дома.
В аэропорт.
Домой.
Пробила полночь, Золушка. Карета превратилась в тыкву, а ты из леди высшего общества в простую секретаршу Юлю. Только теперь с дырой в груди и бездной отчаяния в сердце.
Но так правильно. Правильно для него…