Глава 36
Юлия
— Юля, идем завтракать! – заглядывает в нашу с ней комнатушку Ксю и улыбается. А мне так тошно, что даже моргнуть в ответ силы нет.
— Я не хочу есть, Ксю.
— Так, подруга. Хватит дурить.
— Я переживаю свое падение, – шепчу, сильнее подгибая ноги и сворачиваясь под одеялом в калачик.
— Какое падение? – недоуменно выгибает бровь подруга.
— По социальной лестнице, Ксю. Видишь, какое стремительное? С виллы в Монако до домика в деревне.
— Язвишь? Хорошо.
— Что в этом хорошего?
— Значит, как минимум, еще жива. И знаешь, что! Хочешь или нет, а есть нужно! – нависает надо мной, уперев руки в бока, подруга, а я до бровей натягиваю одеяло и мечтаю просто-напросто исчезнуть. Не могу я есть. Кусок в горло не лезет, да и вообще от любой еды в натуральную воротит. И спать не могу. И делать что-то не могу. В теле слабость, нервное истощение налицо. Ничего не могу и не хочу!
Плохо мне. И сегодня, и вчера, и всю ту неделю, что мы с Ксю – две беженки – живем в деревне у ее бабы Римы.
В аэропорту по прилете из Ниццы меня встречает Ксюша. И только я увидела родное, знакомое лицо, сердце сдавила тоска, и слезы полились новым, мощнейшим потоком. Я через всхлипы и истерику рассказывала подруге, что произошло. Глотала слезы и пыталась, честно пыталась улыбаться, уверяя, что это был лучший отдых в моей жизни. Но, разумеется, она не поверила мне ни на грамм. А еще и выдала целую нравоучительную речь, объясняя мне, какая я глупая, наиглупейшая, глупее всех глупых дура. Уничтожила и себя, и Милохина, и вообще поступила как неразумный ребенок, поддавшись эмоциям и непонятным для них всех принципам. Даже заслужила сравнение своего поведения с поведением Эммы Константиновны, якобы решив все за Милохина.
После этого рыдать захотелось в тысячи раз сильнее.
Но, несмотря на все это, дурость уже была совершена, и отступать я была не намерена. А чтобы Даня не нашел, уговорила Ксюшу уехать. Получив снова порцию лекций о том, что так нельзя и это плохо. Но все равно подруга ворчала-ворчала и паковала вещи, экстренно сматывая удочки.
А дальше: забрать документы на работе, распрощавшись с фирмой, с которой уже сроднилась, отдать ключи соседке и сесть в первый же скорый поезд. Мысленно прощаясь с любым напоминанием о себе в моей жизни Дани.
Люблю. Люблю так сильно, что рассыпаюсь. С каждым днем все сильней и сильней. Буквально разваливаюсь на глазах. В зеркало по прошествии этих дней лучше вообще не смотреть. Глаза красные, опухшие и зареванные, лицо бледное, и остались от моей фигурки только кожа да кости. Ужасная картина.
И иногда ночами, когда не спится, а это практически каждую ночь, думаю: ну и кому я сделала лучше? Отключила мобильный и не включаю, кому от этого стало легче? А потом начинаю думать, как воспринял мой уход Даня? Как он? Что с ним? Может, вообще я зря прячусь, и он уже и думать забыл о какой-то там Юли? И от таких мыслей становится только больнее.
Лучше вообще не думать. Только как? У меня совершенно точно не получается.
— Юля! – слышу приказ подруги с улицы, – живо поднимай свою пятую точку и тащи в беседку!
— Ксюша, внученька, что за выражения! – возмущенный вскрик бабы Римы.
—У-у-ух!
Нравится мне это или нет, но приходится встать и, накинув поверх пижамы толстовку, выйти на улицу. А там… солнышко. Яркое и теплое, ласкает своими лучами кожу, согревая. Однако мне все равно холодно. Словно мороз поселился внутри меня и никогда не покидает, и что в плюс тридцать, что в плюс двадцать – он со мной. Он мое нормальное состояние. Теперь. И это не шутки. Меня морозит, колотит, и я никак не могу согреться! Ну, только если под двумя одеялами в ворохе подушек и теплой кофте. Что со мной происходит, не пойму.
— Давай за стол, деточка, нужно поесть, – суетится баба Рима, гремя тарелками, а Ксю, грустно улыбнувшись, наблюдает за каждым моим ленивым движением.
— Ну вот, ты выползла из своей пещеры, уже неплохо, – подмигивает подруга, стараясь все эти дни подбодрить и поддержать, заткнуть мои страдания своим жизнелюбием.
— Спасибо, баб Рим. Ксю... – выдавливаю из себя улыбку и присаживаюсь на стул, до самых пальчиков натягивая рукава теплой кофты.
— Так и морозит? – устраивается напротив бабушка Ксюши. Бойкая, активная и интересная бабулька чуть за семьдесят, у которой вечно жизнь кипит и дел невпроворот. А впрочем, люди СССР все такие, найдут работу даже из ничего. Кажется, у них эти огородные дела не заканчиваются никогда. Ни на минуту! И вот сколько мы живем у Римы, она с завидным рвением и внучку впрягает в бесконечную прополку, поливку и прочие прелести дачной жизни. Меня же девушки пока не трогают. Опасаются. Чего? Не знаю, но Ксю говорит, что я как бомба замедленного действия, и как рванет, когда, а главное, в какую сторону – непонятно.
— Морозит, – обхватываю ладошками кружку с горячим чаем, пряча в темно-коричневой жидкости свой взгляд.
— Ох, не к добру это, не к добру, девоньки.
— Да это нервное, бабуль.
— Дай Бог, дай Бог, – машет ладошкой баба Рима и смотрит на меня в упор. – Потому что, если это не нервное, боюсь, скоро в твоей жизни, Юлия, что-то сильно и даже кардинально поменяется.
— Что это значит? – удивленно вскидываю взгляд, смотря прямо в чарующе синие глаза старушки. – О чем вы…
— Нервное, баб Рим! – перебивает меня Ксю, стреляя глазами в родственницу.
— Ну, как знаете, – пожимает плечами женщина. – Ну, хватит болтать, давайте за чай с плюшками, да потом на огород. Дел у нас сегодня с тобой, Ксения, невпроворот.
И больше ни слова поперек. Пьем чай, едим плюшки, а в моем случае – делаем вид, и потом на грядки. И так изо дня в день.
Я зависла.
Я не знаю, куда “иду” и что хочу от жизни дальше. Словно до уикенда был человек. Была амбициозная, шустрая, мечтающая Настя, а после уикенда – нет ее.
Выгорела. От любви. Сожгла себя дотла и теперь даже мысли о будущем и о том, что однажды придется снова ЖИТЬ – пугают.
После завтрака баба Рима с Ксюшей уходят на огород, а я берусь впервые за эти дни сделать хоть что-то полезное – помыть посуду. Неторопливо, ослабевшими руками, стою и уже битый час натираю одну и ту же тарелку, словно за своими мыслями провалилась во временную трубу. А все потому, что на глаза попались черные чашки. Черные-черные. Темные. Как глаза Милохина.
Больная. Сумасшедшая, но я не могу выкинуть его из головы. Не получается! Образ любимого мужчины то и дело возникает перед глазами, а мозг не устает строить догадки и подкидывать пищу для размышлений.
Я соскучилась. Ужасно. Мне бы обнять. Прижаться к его сильному телу, оказаться в его крепких объятиях и забыть все произошедшее, как страшный сон, но тут же возникает одно огромное “но”. Эмма. Его мать. Его семья, что меня не приняла, и тут же осаждаю себя, напоминая, что это мое было решение уйти. Мое. И ничье больше.
А значит, мне с ним и жить.
В итоге, бросив это дело, как и все дни, я сдаюсь. Ухожу. Закрываю шторы на окнах в комнате и заползаю с носом под одеяло.
Еще один день пройдет вот так. В коконе, в котором взрослая и до недавнего времени разумная, я прячусь от жизни, от проблем, от будущего, от настоящего и от того, в чем боюсь признаться даже сама себе.
И да.
Баба Рима права.
Вероятней всего, и бледность, и потеря аппетита, и то, что я постоянно мерзну – все это совсем не нервное истощение…
И как долго мы все дружно, понимая это, будем закрывать глаза на очевидное? Вопрос.