||глава 27||
Глава: «Промолчать о главном»
Сумерки в Питере сливались с потолком, как будто весь город погружался в один большой выдох. С улицы доносился слабый шум — проезжавшие мимо машины, чей свет ненадолго касался стен её квартиры. Ксеня сидела в ванной. Свет был выключен. Только телефон, лежащий экраном вниз, иногда мигал — от новых уведомлений.
Лезвие в руке дрожало. Не от страха — от привычки. От боли, которая давно перестала быть острой. Стала тупой, будто фоном. Как гул в ушах, с которым живёшь годами.
Она сидела на полу, прислонившись к тумбе. На шее — широкий вырез футболки, съехавший вбок, открывал ключицу. Там — свежая линия. Алый след. Ниже — ещё. На предплечье — тонкие, почти аккуратные. А на запястье — старые. Некоторые шрамы она уже знала наизусть. Словно точки маршрута, по которым ходила в бессонные ночи.
Телефон завибрировал. Она вздрогнула. Не потому что испугалась. Потому что знала, кто это. Сердце почему-то кольнуло.
Она взяла в руку дисплей, подсветка выхватила сообщение:
Миша:
> «Ксён, ты как там? В Питере всё нормально? Ты ела сегодня? Просто волнуюсь…»
Он написал с такой теплотой, что ей захотелось вырваться в голос, закричать, выть.
Но вместо этого — она просто опустила лезвие.
Положила его рядом.
Прислонилась затылком к холодной кафельной плитке.
И посмотрела в потолок.
Что сказать ему?
Что вот прямо сейчас она сидит в ванной с алыми полосками на теле, потому что иначе никак?
Что без него в этой квартире дышать нечем?
Что с каждым днём всё тяжелее не провалиться обратно, туда, откуда она выкарабкивалась годы?
Она открыла диалог. Долго смотрела на строку ввода.
Пальцы зависли над клавиатурой. Потом она всё-таки написала:
> «Привет. Всё нормально, не волнуйся. Просто день такой… вялый. Тебе как в Нижнем?»
Мгновение — и "отправлено".
Ложь — такая же старая подруга, как и боль.
Она умела быть убедительной.
Телефон отложен.
Глаза — закрыты.
Слёзы — тихо ползут по щекам. Не от боли. От бессилия.
Она всё ещё здесь.
Он — далеко.
И между ними — всё, о чём она не может сказать.
И всё, что он пока не знает.
Телефон замер на краю раковины, гаснувший экран отражал дрожащий свет уличных фонарей. Ксеня сидела там же, в ванной, будто прибитая к плитке. Сердце стучало как-то глухо, будто не в груди — а где-то рядом, не у неё.
Она смотрела на запястья. Алые капли текли медленно, почти с ленцой, как будто даже они устали от повторений. Кровь стекала по руке, пока не растворялась в складках ткани.
Белая футболка в районе плеча стала розовой. И, почему-то, именно это вывело её из оцепенения.
— Блядь, — выдохнула она, слишком тихо.
Она не хотела умирать. Не сейчас. Она просто… не могла иначе.
---
Миша смотрел на её сообщение и не мог избавиться от глухого ощущения: что-то не так.
Слишком коротко.
Слишком быстро.
Слишком «нормально».
Он знал её.
Знал, как она пишет, когда действительно хорошо.
Знал, когда она врет. Особенно себе.
Он положил телефон на подоконник, выглянув в окно. Нижний был тих, вечерний. Всё напоминало о детстве, но в голове — только она.
Ксюша.
Он скучал.
Скучал по её смешным вздохам, когда она видела кота.
По утренним руганям из-за кофе.
По тому, как она называла его Мишенькой, если вдруг засыпала на его плече.
Он не должен был уезжать.
— Дурак, — шепчет он сам себе и уже набирает новое сообщение:
Миша:
> «А ты точно в порядке, Ксю? Ты просто… не пишешь как обычно. Не хочу лезть, но я волнуюсь. Если что — сразу звони, ладно?»
Он не получит ответа этой ночью.
---
Ксеня так и не пошла спать.
Около трёх ночи она сидела в комнате на полу, в той же футболке, с полотенцем, прижатым к плечу.
Окно открыто. Ветер треплет занавески.
Тело мерзнет.
Руки гудят от боли.
Глаза — пустые.
В какой-то момент она взяла фломастер и на стене, где когда-то рисовала с Наташей дурацкие сердечки, написала:
«Я просто устала быть. Даже для тебя, Мишенька.»
А потом медленно села у стены и прикрыла глаза.
Ни одна душа не знала, как близко она снова к краю.
Ни одна, кроме той, которая всё ещё не сдаётся — и живёт, хоть и через боль.
Она всё ещё жива. Только очень тихо.
______________________________________
тгк
