Рвущаяся нить
Чимин еле дышит, его грудь слабо пробивается из-под одеяла. Он снова в футболке Чонгука. Ночью у парня поднялась высокая температура, и пока мне не удается сбить ее. Тело Чимина полностью покрыли капельки пота, волосы прилипли к вискам. Пухлые губы приоткрыты, я едва слышу его дыхание. Беру тряпку в руки, она уже теплая. Окунаю в ледяную воду, отжимаю и вновь кладу на лоб. Руки парня дрожат, ресницы едва подрагивают. Какой же он бледный, я даже смотреть на него не могу. Даже губы приобрели оттенок пудры. Прислоняю к носу указательный палец, его обдувает воздух. Выдыхаю, но все еще переживаю. Беру руку парня в свою, слегка сжимаю, касаясь лбом. Чимину плохо, хуже, чем вчера, хуже, чем позавчера. Он мучается и пока не приходит в себя.
Поднимаю тазик с пола, в ванне выливаю содержимое. По непонятным причинам меня трясет. Я снимаю маску, умываюсь прохладной водой. В зеркало на меня смотрит бледный молодой человек, с явными кругами под глазами. На лбу все еще красуется уже затянувшаяся полоска от удара об стену. Моя кожа стала слегка сероватой. Мне не нравится свое отражение. Смахнув отросшую челку, вытираю лицо рукавом плаща. Сердце безжалостно колит. Прижимаю руку к груди. При попытке вдохнуть полной грудью, сердце сжимают будто бы стальные цепи. А мне хочется вдохнуть, но так больно, что перед глазами темнеет. Покачнувшись, хватаюсь за раковину и спускаюсь на пол. Сжимаю зубы и все же глубоко дышу. Сердце будто разрывается на мелкие части, зато потом становится легче. Эта боль стоила того, потому что сейчас наступило облегчение. Совсем позабыв про маску, выхожу из ванны, выключив свет. В тазике чистая вода.
Смачиваю другую тряпочку в воде. Аккуратными движениями промачиваю пышущее жаром тело. Чимин стонет во сне, голова дергается влево, тряпка падает со лба. Хватаюсь ладонями за лицо, перемещаю голову в то же положение, в котором она была до этого. Тряпка оказывается на лбу. Я стираю со своего лба проступивший пот. С каждым днем на улице становится все жарче и жарче. От земли идет невероятное тепло, поднимается в воздух, делая его сухим. Сейчас, ближе к вечеру, к моей радости температура воздуха спала, с окон задувает прохладный ветерок, лижущий обнаженные щеки. Прикрываю глаза, позволяя воздуху укутать себя. Сложно работать, когда так жарко, но нет возможности скинуть весь этот хлам. В последнее время меня все чаще раздражает накидка и маска. Из-за маски по всему лицу появилась потничка. Маленькие противные прыщи, заполненные жидкостью. Хочется сковырнуть ногтем. Но я ведь доктор, и знаю, что делать так нельзя. Единственное, что остается — протирать его отваром чистотела. А Тэхен говорит, что даже не замечает моей потнички. А когда я бешусь, бывают и такие моменты, сам протирает мое лицо, не забывая поцеловать в каждую щеку, кончик носа и губы.
Закончив процедуру, вытираю собственную шею этой же тряпкой. Такое ощущение, что на всей поверхности слой омертвевшей кожи, к которой прилипла грязь, хотя моюсь я каждый день. Противное чувство все равно не уходит, все теплица в груди змеей, свернувшейся в клубочек. И это вовсе не от жара, это что-то, идущее из глубины души. Хватаюсь за воротник, слегка оттягиваю, освобождая шею хоть на несколько минут. А в груди змея увеличивается, расползается, шипя и кружа меж легких и сердца. Ее длинный хвост обвивает правое легкое, тонкий раздвоенный язык облизывает стучащее в ускоренном ритме сердце. Меня аж всего передергивает. А от тихого голоса Чимина, пришедшего в себя, я и вовсе подскакиваю на стуле, но парень этого не замечает. Змея, шипя, добирается и до второго легкого. Она бодается головой, пытаясь пробиться внутрь. Я несколько раз чешу грудь, змея успокаивается, притихнув. Она вновь шипит, высовывая язык. Клыки прячутся, а яд, сочащийся из них, пока еще в ее пасти.
Я сажусь на колени возле кровати, беру маленькую ладошку в свою. Чимин облизывает губы, а я понимаю, что ему сильно хочется пить. Прошу его подождать минутку. Он жадно пьет, часть отвара стекает по подбородку. Я заботливо вытираю подбородок, вновь сажусь на колени, кружку ставлю на табуретку.
— Доктор, — его хриплый голос пробивается будто сквозь толщу земли. — Пожалуйста, поведайте Тэхену о том, как сильно я его люблю. И не только я, Чонгук тоже. Передайте моему брату, что он самый лучший на свете, что я буду помнить о нем всегда. Скажите ему, что я помню нашу первую встречу, никогда ее не забуду. Я ни разу не пожалел, что заговорил с ним тогда, и так рад, что он поделился со мной своими переживаниями. Скажите Тэхену, что я благодарен за то, что он был нашим братом, за то, что позволил оберегать себя. А еще передайте, что я очень сильно люблю его улыбку. Вы ведь знаете, какая она необычная. Пусть он улыбается чаще. Доктор, вас ведь зовут Юнги? — сам себе кивает. — Юнги, позаботьтесь о моем брате, всегда находитесь рядом с ним, не оставляйте его одного и не позволяйте ему грустить. Юнги, пожалуйста, увезите Тэхена из города, когда выпадет шанс, не дайте ему заболеть, он не должен испытать той же боли, что испытали мы с Чонгуком. Доктор, нет, Юнги, — Чимин путается в словах. — Любите Тэхена так же сильно, как мы любим его с Чонгуком. Да, я знаю, что для вас он особенный, и мне просить не нужно, но все же... Не дайте моему брату потонуть в горе, не дайте ему захлебнуться им. Вы все должны сделать, чтобы он чувствовал себя хорошо. Тэхен — мой луч надежды, простирающийся в этой непроглядной мгле. Он не должен меркнуть, он должен сиять. Подпитывайте его, чтобы сияние победило мглу. Тэхен рядом с вами переливается всеми гранями бриллианта. Так не дайте же этому бриллианту разбиться, не дайте ему потускнеть. Вы должны оберегать моего брата, вам я доверяю больше, чем кому-либо. Берегите Тэхена, и спасибо вам за все, — легкая улыбка проскальзывает на его лице, а взгляд приобретает невидимый мне ранее блеск. — Чонгук, — шепчет Чимин, а потом его тело обмякает, рука выскальзывает из моей и повисает на бортике кровати.
— Чимин? — я вновь беру прохладную руку в свою, прижимаю к щеке. — Чимин, скажи что-нибудь, — трясу за плечи. Я прижимаю его к себе, из глаз брызгают слезы. Он все еще теплый, но висит на моих руках, обездвиженный, запертый в собственном теле. — Боже, — глажу по спутанным волосам, заглядываю в стеклянные глаза, а внутри все рушится, оставляя ворох пыли.
Чувствую, как сжимаются мышцы, изувечивая лицо. Как оно приобретает гримасу боли. Я стискиваю Чимина сильнее, крича на весь дом. Только крик мой не будет услышан. Он тонет в пустом доме. Мне кажется, окна дребезжат, но на самом деле это я дребезжу, покрываясь трещинами. Змея заранее подкралась, и теперь уже, обнажив два клыка, вонзается в сердце, пуская яд. Меня парализует, и какое-то время я просто глотаю ртом воздух. Грудь наполняется сильнее, а потом что-то лопается, и я вновь кричу. Мои слезы, скатываясь по подбородку, зарываются в светлую макушку.
— Чимин, — шепчу я, целую туда, куда упали слезы. Макушка не двигается. Я тормошу парня за плечи. — Чимин, очнись, прошу, не поступай так со мной, не поступай так с нами.
Разве Чимин слышит меня? Он теперь далеко, ему теперь неведомо, что со мной происходит. А происходит ужасное. Ураган проходится внутри, за собой все сметает, оставляя руины. Все пеплом и мелким песком покрывается. Мне нестерпимо хочется вернуться назад, понять, что Чимин умирает и хоть что-то предпринять. За что вы так со мной? За что все это со мной происходит?
Глаза жжет, но слезы не прекращаются. Они катятся по щекам, оставляя обжигающие дорожки. Не хочу, не могу принять такую реальность. Хочется отключиться и забыться. Хочется быть не Мин Юнги — чумным доктором, а кем-нибудь неприметным. Я больше так не могу. Со злости кричу, ударяя по кровати. Чимин выскальзывает из рук, повиснув на моих коленях, голова ударяется о табуретку. Кружка со звоном падает, разбиваясь на большие осколки.
— Прости, — шмыгаю, возвращая парня обратно. Вновь прижимаю к себе, но чувствую только холод. Он обжигает мою грудь, пальцы. И беспросветная тьма наступает. А в голову закрадываются самые темные мысли. Неосознанно погружаюсь на самое дно, коря себя за неповинные смерти.
Мне не удалось вылечить Чимина, так на что я вообще способен? В горле застревает крик, а змея вновь начинает двигаться. Тело парня быстро остывает, он обдает меня могильным завыванием. Под ребрами пробиваются остатки раздробленной надежды. Лишь под конец Чимин принял усилия, но пал, так и не сумевший подняться. Бедный мальчик, за что же жизнь вас так невзлюбила? За что же она заставила вас страдать, когда вы приняли ее с распростертыми объятиями. Я грозно кричу в пустоту, сильнее прижимая обездвиженное тело. Свободной рукой размахиваю в воздухе, будто луплю кого-то или что-то. Я бы хотел спросить у самой жизни, я бы хотел эти удары донести до нее. Глаза жгут слезы, я сильно жмурюсь.
— Чимин, прости меня, — прижимаю голову к груди. — Прости, что не смог вылечить ни тебя, ни Чонгука. Я такой бесполезный, - жалобно всхлипываю. — Я такой бесполезный. Я просто ничтожество, не заслуживающее место рядом с вашим братом. Ты доверил мне Тэхена, я буду рядом с ним, обещаю. Я жить без него не могу, — тихо рыдаю, всхлипывая при каждой законченной фразе. — Чимин, ты так хорошо относился ко мне, позволил встречаться с твоим братом, я никогда тебя не забуду, а твою доброту буду помнить даже в следующей жизни, в которой, надеюсь, ты встретишься с Чонгуком и Тэхеном, и тогда вы проживете полную жизнь. Чимин, — глажу парня по спине. — Я никогда вас не забуду, не дам Тэхену утонуть в горе, обещаю. Я полюбил вас как собственных детей, хотя мне еще рано думать о них. Но я был бы счастлив, если бы у меня были такие же дети, как ты с Чонгуком. Представь, что было бы, если бы все действительно было так. Тогда Тэхен был бы вашим приемным родителем, — смахиваю слезу. — Это смешно звучит, да? Поэтому пусть все остается, как и было, кроме вашей смерти, — боже, как же мне жарко, как же голова раздувается от боли, как же горло саднит. — Чимин, ты держался молодцом. Покойся с миром.
Я перекладываю Чимина на кровать, в последний раз заглядываю в стеклянные глаза, а потом прикрываю их. Крепко целую в лоб. Я смотрю на улицу, которая постепенно наполняется темными оттенками. Тихо плачу, сам же утираю слезы. Силы иссякли, и больше я не могу даже кричать. Я не перестаю гладить парня по волосам, расчесывать пальцами волосы. Шепчу какие-то утешительные слова, а потом пою ему колыбельную, так неумело, что он бы, наверно, смеялся надо мной. Мой тихий голос скользит по пустому дому, заглядывает в каждый угол и запоминает каждую частичку некогда уютного дома. Я кладу голову на постель подле бедра парня, рисую узоры на маленькой раскрытой ладошке, и все пою. Песня звучит сдавленно и болезненно, но пусть они слышат, пусть по моему голосу смогут возвращаться и смотреть на нас — оставшихся на земле. Никчемной, бесполезной земле.
— Ты был сильным, — шепчу, прикрыв глаза. — Вы втроем всегда были сильными. Чимин, ты даже умер с улыбкой на губах, — лицо искажается, а слезы вновь затапливают глаза. — Я смог с тобой попрощаться, спасибо за это, хоть это и очень больно, — облизываю соленые губы.
На небе зажигаются звезды, и две из них так ярки, что слепят глаза. Я неуверенно встаю на ноги, а затем, спотыкаясь, бегу к окну. Ладонь скользит по гладкой поверхности, губы шепчут два имени. Две звезды вспыхивают, заставляя зажмурить глаза, а когда я их открываю, на небе спокойный пересвет. Две звезды потухли, оставив на прощание свой след. Мягкий свет луны освещает задний двор. Я вижу извозчика, тащащего наполненную тележку. А уже через пару минут в дверь стучат.
Сегодня, как ни странно, на улице очень тихо. Я плетусь за извозчиком, наблюдаю за каждым домом, у которого он останавливается. Женщины, дети, мужчины заполняют тележку, укрывая от меня тело Чимина. Когда видна лишь его кисть, отворачиваюсь, утирая слезы. Извозчик ничего мне не говорит, я не один, кто дышит ему в затылок, все идет по его оставленным на земле отпечаткам. Осунувшиеся лица, впалые щеки и причитания сопровождают одинокую, уже заполненную до краев тележку. Моего Чимина уже совсем не видать. Я стараюсь не смотреть на гору трупов.
Старая женщина охает, хватаясь за сердце и оседает на землю. По ней мажут равнодушные взгляды, даже я прохожу мимо. Потом она встанет, продолжит путь. А внутри каждого играет гимн смерти. Такой же тихий, как сама смерть.
Мы добираемся до ямы спустя час, а может, больше. Мне все равно, сколько времени прошло. Меня это никак не заботит. Извозчик скидывает трупы, собранные по пути, в яму. Горечь распространяется по венам. Как же неаккуратно обращаются с познавшими столько отчаяния людьми. Яма пышет зловонием. Меня тошнит, у самой кромки я чуть не падаю прямо в гниющие трупы, но успеваю отойти, задев кого-то. Мы падаем на землю, я несколько раз извиняюсь. Встаю. Больше здесь делать нечего.
Плетусь по улицам, а в носу все еще стоит трупная вонь. Меня ведет из стороны в сторону, голова нещадно кружится. Достигнув дома, прислоняюсь к стене и скатываюсь вниз. Прижимаю ладони ко лбу. Нужно отдохнуть, чтобы дойти до гостиницы. Мимо меня проходят те люди, что шли вместе со мной. У них пустой взгляд, а руки висят, словно плети. Я смотрю на свои ладони, а вижу на них стигматы. Кричу от страха, явление пропадает. Наверно, меня нужно также подвесить за все мои никчемные старания. Я зовусь доктором, на деле же сделать ничего не в состоянии. Какой же я мусор, какой же неспособный, пустой человек. Всего лишь сосуд.
Не помню как добираюсь до гостиницы, как поднимаюсь по лестнице. В самый последний момент вспоминаю про плащ. Скидываю, оставляя в коридоре. Заберу позже, впрочем, как всегда. Я несколько раз бью себя по щекам, придавая лицу румянца, прежде чем войти. Поможет ли это, как я вообще выгляжу? Нельзя перед Тэхеном быть слабым и показывать, что что-то случилось. Но сейчас я проконтролировать свое состояние неспособен. Я, плюнув на все, резко распахиваю дверь, чуть ли не вырывая ручку с корнем. Мне бы только оказаться внутри, в безопасности. Холод обнимает со спины, пока я нахожусь в коридоре. Не могу больше это терпеть. Не могу проходить вновь через это. Увижу Тэхена, все пройдет. Только взгляну на него, холод отпустит. Мне ведь станет легче, если я увижу его? Или станет хуже, потому что мне вновь лгать ему? Не знаю, скорее бы оказаться в номере. Шаг, всего лишь шаг. Но ноги приросли к полу. Ступай же, чего медлишь! Я уже вижу подбегающего к порогу Тэхена. Подними ногу, молю! Кусаю себя за язык, рот наполняется противным вкусом железа. В сознании вспыхивают лица Чимина и Чонгука, проблеском оставляют в памяти портреты. Я переступаю, облегченно выдыхая. Дверь с хлопком закрывается.
— Почему вы так долго? — Тэхен добегает в тот момент, когда дверь захлопывается.
Я пытаюсь что-то сказать, а голос куда-то пропал. Вымученно улыбаюсь, идя к кровати.
— Юнги, — семенит за мной Тэхен. — Вы очень бледны. С вами все в порядке?
— Да, я просто устал, — сажусь на кровать.
— Не садитесь, — строго приказывает парень. — Я вам ванну приготовил, идите же, помойтесь, — тянет меня за рукав рубашки.
Я погружаюсь в теплую ванну по нос. Задерживаю дыхание, прикрывая глаза. Волосы плавают на поверхности воды. Мне неуютно сейчас быть здесь одному. Совсем неуютно. Мне так плохо. В уголках глаз собирается жидкость. Я приподнимаюсь, глубоко дышу. Утираю глаза.
— Тэхен, — зову. Получается так жалобно, что самому стыдно от своего голоса.
— Что такое? — он обеспокоенно поглядывает на меня, неуверенно подходит ближе.
— Побудь рядом со мной.
Он садится на колени на холодный кафель. Я вытягиваю руку, Тэхен протягивает свою. Я хватаюсь за него как за нечто живое, трепещущее и дышащее. Прижимаюсь губами к тыльной стороне ладони. Не могу перестать целовать. Его рука теплая, мягкая, живая. Перемещаюсь к запястью, нащупываю губами пульс. Бьется. Размеренно, так правильно. Веду по венам, в которых бурлит жизнь. Возвращаюсь к пульсу, приятно чувствовать его. Я достигаю кончиком языка пульсирующей жилки. Тэхен шумно вздыхает, смотрит на мои действия как завороженный. Он почти не дышит, следя за моим языком. А он рисует узоры, оставляя влажный след. Тэхен мой. Живой, здоровый. Я тяну парня на себя, прижимаюсь губами к шее. И там есть пульс. Такой же правильный, отсчитывающий биты сердца. Мне нужно узнать, правда ли он жив, или все это мираж. Я медленно поднимаюсь выше. Я чувствую дыхание на своих губах. Мягко целую в приоткрытые губы. Кончик языка оглаживает внутреннюю поверхность зубов. Тэхен сам до меня добирается, касаясь языком моего. Он правда жив и правда дышит. Я тянусь к нему, прижимаю его ближе к себе. Давлю на затылок, чтобы быть еще ближе, чтобы чувствовать все, и точно знать. Тэхен упирается ручками на мою грудь, тяжело дышит. Я отстраняюсь, оглаживаю костяшками пальцев его прикрытые веки.
Сердце успокаивается — внутренний я удовлетворен исследованием. Тэхен жив, это правда он. Я не придумал, он дышит, и кровь бежит по венам. Тэхен берет меня за руку, наклоняет голову и опускает на кромку ванны. Его щека смешно морщится из-за твердой поверхности.
— Как там Чонгук? — тихо спрашивает.
— Чонгуку становится лучше, — вновь лгу. Уже который раз Тэхен принимает мою ложь за действительность. — Он все еще слабый, но бубонов становится меньше. Чонгук скоро поправится.
— Правда? — поднимает голову и уставляется своими горящими осенним пожаром глазами. Он радуется, словно ребенок. Только вот радоваться нечему. Какой же я трус. У меня дрожат губы, я прикусываю, чтобы унять. Раз уж начал, нельзя, чтобы маска слетела. Улыбаюсь. Уверен, вышло криво и так неправильно. — А что с Чимином?
— Чимин... — тело прошибает ток, под водой моя рука дергается. Я облачаюсь в напускное спокойствие. — С ним все в порядке, он даже не заболел. Видишь, какой стойкий у тебя брат.
— Слава Богу, — выдыхает Тэхен, прижимая ладонь к груди. — Я так переживаю за них. Уже столько дней прошло...
— Болезнь проявляется у каждого по-разному. Кто-то может болеть даже месяц.
— Правда? — он все больше успокаивается. — Тогда все в порядке.
— Да.
Для тебя.
***
После смерти Чимина моя жизнь превратилась в сплошную рутину. Это событие сильно подкосило меня. Теперь я сам стал похож на смерть. Все брожу по городу из одного дома в другой. А на душе только тоска. Беспросветная. Я стараюсь улыбаться перед Тэхеном, правда это сложно дается, но он ведь не должен видеть мои страдания. Тэхен чует неладное, но молчит. Я надеюсь, очень молюсь, чтобы он и дальше молчал, ни о чем меня не спрашивал. Знаю, что поступаю очень плохо, но лучше я один буду страдать.
У меня опустились руки. Да, я все еще доктор и все еще пытаюсь вылечить хоть кого-то. Выздоровления есть, но мне это не приносит былой радости. Я думаю, почему вот этот человек вылечился, а Чонгук или Чимин нет. Это неправильно, правда? Все эти вопросы бесстыдны и так гнусны, но они закрадываются внутрь меня и контролировать я их не в состоянии. Я завидую этим людям, потому что им становится лучше, на щеках появляется легкий румянец, а болезненные глаза больше не смотрят с мольбой. Они оживают, а Чонгук и Чимин гниют в ямах. Мне слишком сложно теперь смотреть на выздоравливающих людей. Это не значит, что я бы хотел, чтобы они умерли так же, конечно, нет, но в этом есть что-то несправедливое, согласитесь? Почему болезнь одних передает в руки смерти — своей подружки, а другим дает шанс? Она отпускает их, позволяя прибиться к причалу и обрести спокойствие. Это чувство все сильнее гложет меня. Я не могу понять эту жизнь, вот что я хочу сказать.
Иногда я могу молчать часами. Бывают такие дни, когда перед Тэхеном я уже не могу притворяться. В такие дни я просто иду к кровати и сразу ложусь. Тэхен пытается со мной поговорить, но, хоть и не сплю, не отвечаю. Тогда он просто обнимает меня со спины, утыкаясь лбом меж лопаток. Он гладит меня ладонью по животу и все обещает, что все скоро закончится. Я должен был бы повернуться к нему, обнять. Это я должен его успокаивать, но как я могу, когда, смотря на него, вижу Чимина или Чонгука? Как я могу смотреть ему в глаза, когда внутри все на осколки разбивается? Я не могу, потому что едва могу сдержать слезы. Но я стараюсь не показывать ему своего состояния, стараюсь не горевать и не даю знать, как мне сложно.
День за днем ямы заполняются все сильнее. Близится август. Наше лето подходит к концу. В это время мы должны бы были отдыхать, веселиться, уехать к морю. Мы должны были плести венки из ромашек, пить по вечерам вино и очень долго целоваться, чувствуя при этом хмельные пары. Мы должны были быть свободны и независимы. Мы должны были кататься на велосипеде, бегать босиком, а потом зарываться этими же босыми ступнями в горячий песок. Мы должны были подставлять лицо солнечным лучам, нежиться, тепло улыбаясь, должны были ловить ртом неугомонные капли грибного дождя. Мы с восхищением должны были наблюдать за расцветающей радугой. Мы должны были снять домик в деревне и познать тела в стоге сена. Оно было бы везде: в волосах, на оголенных животах и плечах. Мы должны были, сплетя пальцы, гулять по узеньким улочкам, заглядывать через забор в чужие дома, гладить барашков и наблюдать за цыплятами, что носятся по двору. Мы должны были съездить к речке, раздеться догола, а потом резвиться, поливая друг друга водой. На берегу мы бы легли на расстеленный плед, а солнце бы поцеловало в каждую каплю воды, забрав с собой. Мы должны были наслаждаться друг другом, безумно любить и сгорать. Мы должны были быть просто счастливы, но мы так несчастны, что не видим ничего, кроме ужаса и страха. Мы сидим, словно в клетке. Наши руки и ноги в железных кандалах, что бренчат при каждой попытке встать и переступить порог темницы. Здесь холодно, сыро, пахнет плесенью, потом, кровью и гноем. Мы страдаем, забывая обо всем на свете. Мы каждый день пялимся на серые кирпичи, за которыми стекаются зловонные миазмы. Они проносятся по нашим щекам, плечам, спускаются к обезображенным босым ногам. И мы не видим ничего, кроме своей темной камеры. Мы сидим в углу, а дрожь в теле не дает уснуть. И каждый день мы боимся, что он станет последним. Лето. Мы так ждали его, но лучше бы оно не наступало.
Новый дом, старые запахи. Или старый дом, новые запахи. День ото дня ничего не меняется. Они пустые, ничем не примечательные. Они пульсируют острой болью, будто очень сильно воспалился зуб, и его бы поскорее вырвать, но нет никого, кто бы мог это сделать. Женщины, мужчины, дети, старики. Скальпель, надрез, крики, агония, кровь, гной. Огонь, кочерга раскаленная докрасна, снова крики, стискивание до скрежета зубов. Пот, грязная одежда сменяется на чистую. Новые травы, кипяток, процеживание. Сухие губы, кружка, тихие глотки. Хлопок двери, удаляющиеся шаги, а вслед благодарность. Крики, мольбы, плач. Тихий скрежет колес, шаркающие звуки. Тихие удары мертвых тел, вновь скрежет колес. Удары тел друг об друга, пары гниения в воздухе. И день за днем круговорот из уже обыденных дел. И день за днем лица сменяют друг друга. И день за днем мне хочется просто обрести покой, уже даже ничуть не важно как. Просто покой, я много прошу?
А в номере тепло, единственное место, где хоть и нельзя быть полностью собой, но все же так спокойно. Приятный запах лаванды, обеспокоенное лицо неземного мальчика. Моего мальчика. Объятия, нежные касания кончиками пальцев по золотисто-персиковой коже. Бархатный запах роз. Благодать. Умиротворение, поцелуй в шею, касание губ губами. Сладость винограда, иногда с кислинкой, но все же так вкусно, что сложно оторваться. Тихий шепот, забота, заинтересованность. Слегка горячая вода, голое тело. Прикрытые глаза, капельки воды, стекающие по обнаженной коже. Касание мягкого полотенца, свежий запах. Чистые простыни, укутывающие, скользящие вниз. Небесные волосы, поцелуй в шею, тихий стон. Грусть и радость, счастье и отчаяние, боль, пустота, но все же заполненный до краев сосуд. Прикрытые глаза, сбитое дыхание. Легкая улыбка на губах, погружение в объятия морфея и пустота...
Все последующие дни после того, как Чимин покинул нас, я практически не помню. Словно как в тумане. Словно все это время я спал или ходил с закрытыми глазами. Все эти дни слились в один, где нет начала и конца, будто бесконечный день, который никак не хочет заканчиваться. В нем не двадцать четыре часа, а двести шестнадцать. И весь круговорот от начала и до конца — сплошная беспросветная и непонятная тьма или просто пятно. Дни эти, ничем не примечательные, утекли, как вода сквозь пальцы. Я просто ходил по наитию. Просто ноги ступали от дома к дому, просто руки брали скальпель, просто я делал все то же, что и до этого. А в голове пустота, и дни эти я практически не помню. Только помню вечера, проведенные с Тэхеном. Потому что разговоры наши я никогда не забуду, я не хочу их забывать. Они дороги моему сердцу, как старая шкатулка, передающаяся из поколения в поколение. В ней балерина, задрав ногу, кружит вокруг оси. Да, это как теплая шаль, иногда колючая, но чаще мягкая. Ты укутываешься в нее, накинув на плечи, щекой прижимаешься, и становится тепло. Это как горячий шоколад, слегка обжигающий, иногда горький, но, если добавить сахар, оторваться невозможно. В разговорах есть не только радость, есть грусть и какой-то неприятный осадок, как когда Тэхен пожалел о нашей близости. В разговорах многое можно услышать, если хочешь слышать, и многое упустить, если слышать не хочешь. Но я буду помнить все разговоры, прижимать их к груди, как девушка конверт с письмом от парня, находящегося на службе или очень далеко от нее. Вот что такое разговоры с Тэхеном для меня. Я очень трепетно к ним отношусь, очень хочу уберечь и не забыть ничего.
Я очнулся спустя десять дней после смерти Чимина. Будто кто-то щелкнул пальцами, выводя меня из гипноза, или громко ударил в ладоши, когда я уснул на лекции. И тогда все изменилось. И больше я не спал, больше я не хотел спать, больше мне некогда было спать. Я так резко проснулся или очнулся, что голова разболелась и болела еще очень долгое время. Или это была не голова, или это болело что-то другое. Но вам нужно знать лишь одно — все изменилось. Будто Земля стала не Землей, а Марсом или Юпитером. Будто я был заморожен, а кто-то по ошибке растопил лед, и вот, спустя больше сотни лет, я ступаю на новую землю, а она мне не нравится, потому что все не так, потому что хуже некуда.
Спустя две недели после смерти Чимина заболел Тэхен. Я не сразу это понял, а потом еще некоторое время не хотел признавать. Слишком страшно было осознавать, что и мой мальчик, мои родные небеса, заменяющие мне землю, мой нежный и самый дорогой человек на свете испытает то же, что и братья. Это будто участь их семьи, по-другому я объяснить не могу. Как получилось, что все трое заболели? Как могло такое случиться? Я ведь оставлял свои вещи на пороге и только потом заносил, я тщательно мылся, чтобы его не заразить. Ничего не помогло, Тэхена уже коснулась чума. Она разорвала мой купол, под которым я тщательно прятал парня. Она всю броню пробила, через меня переступив. Вот что такое чума. Беспощадная, безжалостная, стервозная. Она не дает мне покоя, а теперь еще и Тэхена зацепила. Кажется, сами небеса на меня обрушились, только теперь грозой и необъятными молниями, прошибающими с такой силой, что можно превратиться в пепел. Только я не превращаюсь, я стою, я дышу. Но за что? Почему Тэхен? Почему и он? Разве он сделал что-то плохое, разве он достоин такой участи? Тэхен ведь ребенок еще совсем, не познавший жизни. Он толком не видел ничего, а я хотел показать ему весь белый свет. Я хотел ему подарить уголки нашей планеты, о которых он даже не слышал. И что теперь? Получится ли у меня вылечить его, выкарабкается ли Тэхен, справлюсь ли, смогу ли помочь? Что ждет нас впереди? А можно жизнь поставить на паузу, пожалуйста? А можно переместиться на несколько сотен лет вперед, отыскать лекарство и вернуться обратно? А можно мне заболеть вместо Тэхена? А можно...
Нельзя ничего.
***
Сегодня все было как обычно. Я побывал в двух домах, в одном из которых заболевший уже с признаками выздоровления, во втором ситуация хуже. Кажется, человек не выкарабкается, но я сделаю все возможное, чтобы он не очутился среди мертвецов в яме.
Я каждый день устаю. Иногда я ухожу раньше, но в основном это ночь. Обычно к часу ночи я заканчиваю свою работу, иногда это время может продлиться до двух, но тогда у меня будто все чешется. Я знаю, Тэхен без меня не уснет. Он всегда ждет, а пока читает книгу, либо изучает строение тела человека по моим учебникам. Я все чаще замечаю, как увлеченно он рассказывает, что нового узнал из прочитанного материала, а меня так окрыляет, что он тоже интересуется медициной. Я бы не хотел, чтобы Тэхен шел по моим стопам — это очень сложно, но он расширяет свой кругозор, это не может не радовать. Тэхен увлекся биологией. В последние четыре дня он только о растениях и говорит, и даже начал разбираться в отварах. Мне нравится, когда Тэхен спрашивает, какое действие оказывает то или иное растение. И хотя мне даже голову сложно держать от накатившей усталости, я с удовольствием поведаю ему о всех тонкостях травника.
С предвкушением иду домой. Я многое упустил после смерти Чимина, будто и не жил вовсе, а существовал. Но даже этого существования я не помнил. Меня просто вышвырнуло из жизни, а тело занял кто-то другой. Мой разум варился в каше, которую я сам изготовил. Мысли за эти дни куда-то испарились. Я почти не помню ничего. Сегодня я пришел в себя после того, как увидел румянец на щеках заболевшего, после того, как у него окончательно спала температура. Лишь тогда я осознал в полной мере, что долгое время бесцельно слонялся, что упустил столько дней. Без Чимина сложно, без Чонгука сложно, но после его смерти во мне подпитывал силы Чимин. А сейчас я Тэхену ничего сказать не могу, поэтому просто сам себя вычеркнул из жизни. Я такой трус, раз заперся в себе. Сейчас я понимаю, что куда серьезнее выжить не только Тэхену, но и самому. Сейчас я понимаю, что мне нужно перестать гнобить себя, запираться в собственном разуме. Да, Чимин умер, да, Чонгук умер, но мы-то с Тэхеном еще живы. Мы пока живы. И мне нужно сделать все, чтобы мы и дальше могли обнимать друг друга, испытывать нежность и любовь.
Интересно, Тэхен все еще изучает биологию или сегодня он заприметил что-то другое? Я еле волочу ноги, но все равно улыбаюсь, вспоминая его иногда очень глупые вопросы, но для него они отнюдь не глупы. Тэхену многое интересно, а мне интересно, что интересует его. Я благодарен ему за то, что он не стесняется спросить меня, что сам садится с книжкой в руках и, тыча в картинку, задает вопросы. Я люблю смотреть на него, когда его глаза расширяются от удивления или когда он согласно кивает, наконец узнав ответ на мучивший весь день его вопрос. А еще мне нравится наблюдать за тем, как он читает. Он закусывает нижнюю губу, заправляя прядь волос за ухо, иногда он от усердия вытаскивает кончик языка, а брови хмурит.
У Тэхена отросли волосы, а цвет почти смылся, но он все равно самый красивый. Он всегда будет для меня самым красивым. Потому что красота его неземная, и здесь дело не только во внешности. Просто Тэхен первый, кто так сильно запал мне в душу, кого я действительно полюбил. Он первый, к которому мне захотелось прикасаться, защищать. Он первый, с которым я от близости испытал действительно такие эмоции, от которых дух захватило, раньше я это делал только ради удовлетворения. Я, конечно, испытывал наслаждение, но не так, как с Тэхеном. А самое волнительное было не сделать ему больно, сделать приятно даже не себе, а ему. Раньше меня это никогда не заботило. Мне было важно самому почувствовать пик наслаждения, а Тэхен перевернул полностью мое представление об интимной близости. Только с ним я понял значение слов "Заниматься любовью". Потому что это действительно занятие любовью. Когда ты хочешь, чтобы человек чувствовал то же, что и ты. Когда ты хочешь сделать ему так приятно, чтобы он помнил об этом всю оставшуюся жизнь. И в этот момент собственные ощущения уходят на второй план. Потому что вот он, так раскрепощен перед тобой, так доверяет. И лишь от одного его томного взгляда, от одного стона сносит крышу.
Я вижу Тэхена, лежащего на кровати, когда захожу в номер. Хмурюсь, потирая глаза. Сегодня я слишком устал, чтобы обращать на такое внимание. Наверно, Тэхен зачитался, слишком много и упорно думал, переваривая информацию. Тэхен, видимо, сам очень устал. Ему ведь в новинку обучаться. Это учением не назовешь, но что-то похожее. Наверно, Тэхен целый день читал, вот и не дождался меня. Я мигом принимаю ванну, тщательно моюсь. Надев чистую футболку и брюки, ложусь рядом с Тэхеном.
— Вы пришли? — сонно бормочет парень, прижимаясь ко мне.
Киваю, поцеловав его в лоб. Я заметил, что голос его слишком слаб. Скорее всего, Тэхен уже спал несколько часов.
— Ты устал? — спрашиваю, поглаживая по небесным волосам. Зарываюсь в них носом, полной грудью вдыхаю запах роз вперемежку с лавандой. — Обычно ты дожидаешься меня, — шепчу, поцеловав в ушко.
— Что-то сегодня у меня нет сил, — жалобно бормочет. — Я ждал вас, но не заметил, как провалился в сон.
— Ты читал? — перебираю пряди волос. Они проскальзывают сквозь мои пальцы, как сани по снегу скользят.
— Немного, — тычется носом в грудь. — У меня не было сил. Я весь день вялый.
— Ты просто устал, — обнимаю его, сильно прижав к себе. — Ты в последнее время слишком резво налег на сложные материалы, совсем не заботясь о своем бедном мозге. Он не успевает запомнить одно, как ты уже перескакиваешь на другое. Не только физическая работа заставляет уставать. Когда ты слишком много думаешь, решая сложные задачи, устаешь в два раза сильнее. А ты, Тэхен, — грозно говорю, — даже не давал себе отдохнуть. Я понимаю, тебе это интересно, я даже рад этому, но делай перерывы, иначе совсем скоро сдуешься, и тогда сил уже ни на что не останется, хорошо?
Тэхен что-то бурчит в ответ, смешно надувая губки, которые я незамедлительно целую. Тэхен опирается руками о мою грудь, слегка отодвигаясь.
— Я слишком устал, — шепчет, утыкаясь макушкой в грудь.
— Хорошо, — поглаживаю по щеке.
Уже через минуту Тэхен засыпает, сопя, словно новорожденный щенок. Я вновь касаюсь губами его лба, а затем скул. Целую едва заметно, чтобы не разбудить. Тэхен действительно слишком резко начал, изучая все одновременно. Надеюсь, он меня услышал и завтра будет отдыхать, вместо того, чтобы вновь что-то изучать. Мне совсем не нравится, когда он такой вялый. Тэхен редко таким бывает, только когда очень устанет. Раньше он, заглянув ко мне после сбора денег на улице, еще успевал слушать, как я ему читаю. Даже тогда он не уставал, а сегодня словно сам не свой. Возможно, это от переживаний. Тэхен ведь каждый день мысленно со своими братьями. Он очень сильно переживает за них, отсюда этот болезненный вид. Да, Тэхену всего лишь нужно отдохнуть, тогда он станет прежним.
Накрыв наши тела одеялом и, сильно прижав парня к себе, проваливаюсь в сон, должным образом не позаботившись о состоянии парня.
***
На следующий день перед моим взором та же картина, но я отрицаю какие-либо позывы собственного мозга.
Тэхен не спал, но был немного бледен и бормотал таким жалобным голосом, что стоило бы задуматься, что с ним что-то не так. Но я не мог. Я не хотел о таком думать. Это все из-за переживаний, решил я, ложась рядом с ним. Тэхен не был горячим, поэтому я не стал проверять тело. А зачем, если он просто устал или загружен? Я действительно думал, что с ним все в порядке. Мы ведь не роботы, я тоже часто устаю, просто не показываю этого, Тэхен же совсем другой.
Я обнимаю его, притягивая к себе. Замечаю, что он часто дышит, и с каким-то придыханием. Это насторожило меня, но я не стал сразу поддаваться панике. Я поцеловал парня в лоб, он был прохладен. Тогда не стоит думать о чем-либо плохом — так я решил.
— Тэхен, — шепчу в самые губы. — Что ты сегодня делал? Ты вновь вялый.
— Ничего, — хрипит парень. — Мне жарко, — он отодвигается от меня, но потом вновь льнет. — Без вас холодно, — поясняет.
— И мне без тебя холодно, — улыбаюсь краешком губ. Тэхен так мило выглядит, что я стискиваю его до хруста костей. До сего момента я не понимал, как сильно соскучился по нему. Он похож на маленького медвежонка в этой махровой коричневой пижаме. Ему бы приделать капюшон с ушками, и будет вылитый медвежонок. Такой же мягкий. Я не удерживаюсь, хватаю парня за щеки и слегка щипаю. — Милашка, — шепчу, поцеловав в уголок губ.
— Юнги, — закатывает глаза парень. — Я уже не маленький, — хмурит брови.
— Разве? — свожу брови к переносице. — Когда ты успел повзрослеть?
— Тогда, — он, тяжело дыша, залезает на меня. Ведет рукой по груди. Наклонившись, целует в шею.
— Тэхен, — мой голос вздрагивает. — Мы ведь не...
— Я знаю, — шепчет в губы. Мягко касается их, зацепив нижнюю зубами, слегка кусает.
— Ты ведь устал, — напоминаю я, проводя ладонями по бедрам. Скользнув к ягодицам, слегка сжимаю.
— Мне хочется, — с его губ вырывается глухой стон. — Уже довольно много времени прошло с того раза. Почему-то сегодня мне очень хочется этого, — он отворачивает голову, упирается ладошками на мою грудь.
— Нежный, — я касаюсь его щек руками, поворачиваю к себе голову. — Почему ты плачешь?
— Я... — он шумно сглатывает. — Мои братья борются с болезнью, а весь город погружен во мрак, а я думаю о таком, — жалобно всхлипывает.
— Если ты не хочешь, мы можем не делать этого, — я приподнимаюсь, целую в пульсирующую жилку на шее.
— Вот именно, что хочу, — слезы блестят под светом луны. Я аккуратно смахиваю их, затем целую в обе щеки, в любимую родинку на кончике носа.
— Мои небеса, — шумно выдыхаю. Он так чуток по отношению к другим, но о себе совсем не заботится. — Позволишь мне успокоить тебя? — рука пробирается под резинку штанов. Пальцами оттягиваю трусы.
— Хорошо, — выдыхает Тэхен, сильнее прижимаясь ко мне.
Я перекладываю парня на кровать, носом мажу по длинной шее. Поцелуями добираюсь до мочки, слегка кусаю, а потом провожу языком. Самым кончиком, едва заметно надавливая. Тэхен выгибается в спине, когда я вожу рукой по возбужденной плоти. Он тихо стонет, а я круговыми движениями поглаживаю головку большим пальцем.
— Юнги, — он чуть не задыхается, когда я сжимаю руку и начинаю быстро водить вверх и вниз. — Юн... — он приоткрывает рот, я прикасаюсь его губ своими. Он сам углубляет поцелуй, играет с моим языком.
Тэхенова грудь так высоко вздымается. Я припадаю к ней, целую каждую частичку кожи, будто нашел свой источник. Парень стонет в голос, слегка хрипит, двигая навстречу бедрами. Прижимаю губы к затвердевшим соскам. Тэхен отключает голову, позволяя мне управлять процессом. И в данный момент, хоть и сам изнываю по его телу, мне важно дать ему то, что он хочет. Я не пытаюсь залезть к нему в трусы, вгрызться в него зубами и вертеть им всю ночь. Нет, я хочу сделать ему настолько приятно, чтобы он потом не корил себя об этой ночи. Мне важно дать ему понять, что в этом нет ничего постыдного.
В его томном взгляде, окутанным дымкой возбуждения и людских утех, я вижу отражение себя. Его раскрасневшиеся губы слегка приоткрыты. Я неустанно мягко касаюсь их, боясь испить сразу. Я хочу делать это очень медленно, чтобы тягучее чувство не покидало ни на миг. Небесные волосы, разбросанные по подушке, образуют мягкое облако. Его шея похожа на лебединую, а больше всего мне нравится, как смотрится содалит на ней, обрамленный капельками пота, которые я собираю языком.
Его руки сжимают простынь до побеления костяшек. Он выгибается до хруста в позвоночнике. Повернув голову, зарывается в подушку, что утопает в громком стоне. Лишь благодаря ей он становится приглушенным. Я купаюсь в море наслаждения, потому что Тэхену нравится то, что я делаю. Потому что он так сильно верен мне. И прямо сейчас рядом с ним я заново рождаюсь. Я наконец вновь обретаю смысл жизни. Я на эту ночь забываю обо всех сложностях и смертях. Я забываю, что я доктор, потому что прямо сейчас я Мин Юнги. Я всего лишь обычный человек, как миллионы других. Во мне нет чего-то особенного, я становлюсь особенным только рядом с Тэхеном. Я наконец понимаю, что жизнь продолжается, что мы можем смотреть вперед, потому что мы есть друг у друга. Я наконец отпускаю все те дни, когда чувствовал себя ничтожеством, когда хотел навеки обрести покой. Мой покой здесь, рядом с парнем с небесными волосами, что извивается подо мной.
Мне нравится смотреть на его раскрасневшиеся щеки, мне нравится смотреть на вздымающуюся, будто бы хотящую достать крайнюю точку Эвереста грудь, мне нравится его слегка хриплый голос и влажные пряди, прилипшие ко лбу. И в данный момент я действительно жив. А когда Тэхен тянется ко мне, обвивая липкую шею тоненькими ручками, мой мир взрывается, осыпаясь на плечи мягко-голубым небом.
Тэхен откидывает голову назад, мои губы сами касаются открывшейся шеи. Он дрожит, а я трепетно прижимаю его к себе, усадив на колени. Правой рукой прижимаю голову к груди, левой поглаживаю тонкую талию.
— Юнги, — шепчет Тэхен, сжимая ткань моей футболки. — Спасибо, — его глаза так честны, что разбивают мне сердце. Я в другом мире, где нет лжи. Сейчас я в другом мире.
— За что, нежный? — целую в висок.
— Мне больше не стыдно, — он прислушивается к стуку моего сердца. У меня всегда перехватывает дыхание, когда он так делает. — Вы всегда стараетесь показать мне разные стороны жизни. Теперь я понимаю, что именно вы хотели сказать. Я слышу вас, Юнги. Спасибо, что вновь и вновь разрушаете мои стереотипы, разносите все стены, которые я воздвигнул перед собой и ничего не видел из-за них.
— Тэхен, — я приподнимаю его голову, целую в губы. — Я люблю тебя. Тебе не за что меня благодарить.
— Я тоже вас люблю, — он отвечает на поцелуй, а потом сразу проваливается в сон. Я еще долго сижу, прижав его к себе. В данный момент необъяснимое чувство подсказывает, чтобы я держал его очень близко к себе.
А на третий день у Тэхена началась лихорадка. И тогда я понял — глупо отрицать очевидное, пора принять реальность и перестать прятаться. Но так хотелось скрыться, жить в придуманной иллюзии, хотелось не видеть и не слышать ничего, не понимать всю эту правду.
В тот день Тэхен был слишком бледным, почти белым, когда кожа у него всегда была чуть загорелой. Как только я увидел его, лежащего на кровати и часто-часто дышащего, землю из-под ног просто выбило. У меня так сильно сжалось сердце, что в глазах потемнело.
***
Я вижу Тэхена сквозь призму отрицания. Не может быть правдой увиденное мной. Стоя у порога, понимаю — бессмысленно еще дальше откладывать осознание происходящего. У меня вспотели ладони, а язык прилип к небу, я даже не могу произнести его имя. Вот только вчера он был рядом, вроде совсем здоровый, хоть и немного уставший. Ведь мысли закрадывались в мою голову, а я так сильно не хотел видеть в этом правду. Я ведь сам гнал их как можно дальше, лишь бы не думать, лишь бы сделать так, чтобы это оказалось неправдой. Но сейчас Тэхен лежит на кровати, он корчится от боли и высокой температуры. Я опираюсь рукой на косяк, вторую прикладываю к груди и произношу его имя, но вырывается хрип.
— Тэхен, — севший голос все же пробивается из недр всепоглощающего страха. — Тэхен, — шатаясь, подхожу к кровати, а потом со всей силы падаю на колени. — Тэхен, очнись, — тормошу парня за плечи.
Его волосы, цвета неба, стали влажными, из-за чего прилипают к щекам, лбу и вискам. Его губы, сочные, как ягоды винограда, теперь похожи на белые лилии. Его кожа, что цвета золота с персиком, теперь отдаленно напоминает серый песок. Мой Тэхен мучается, мой Тэхен болен. Мне хочется верить, что это всего лишь простуда, я до последнего сам себя убеждаю в своей ошибке.
Трясущимися руками я глажу его по волосам. Приподнимаю футболку, а его кожа покрывается мурашками. Провожу кончиками пальцев по небольшим, размером с песчинку, бугоркам, и у самого появляются такие же. Под подмышкой нахожу вспухший лимфоузел, а потом на внутренней стороне бедра и за ухом.
— Мои небеса, — шепчу.
Весть обрушилась пятисоткилограммовой плитой. Губы такие сухие, что хочется вновь и вновь проводить по ним языком, но сухость никуда не уходит. Сердце стучит где-то у горла, на грани держится, готовое сорваться и прыгнуть в петлю. Она незамедлительно затянется, тогда у меня перехватит дыхание, и конечности будут подрагивать в припадке.
— Тэхен, слышишь меня? — приподнимаю парня, а от него исходит такой жар. У парня температура под сорок. Он совсем обмякший в моих руках, весь такой маленький и сдувшийся. — Прошу, — целую в висок, а по щеке скатывается слеза. Она мочит сухие губы, попав на кончик языка, расползается соленой жидкостью.
— Юнги, — хрипит Тэхен, вырываясь из лап забытья. — Вы пришли, — его глаза теперь стали покрыты белесой оболочкой, делающий радужку блеклой. — Я так хотел увидеть вас, — он всхлипывает, тянет дрожащие руки ко мне.
— Я здесь, рядом, — прижимаю к себе, носом зарываюсь в липкую шею. — Если бы я знал, что тебе так плохо. Тэхен...
— Вы рядом, — жмется ко мне, хотя самого трясет. Он еле держит свои руки и тело, но все равно жмется. Я его отпустить боюсь. Вдруг он растает, исчезнет, будто был все это время миражом.
— Я всегда буду рядом, — шепчу на ушко, еще сильнее обнимая. Его косточки упираются в меня. — Я приготовлю отвар, — укладываю парня в кровать, но как только встаю, он цепляется за подол рубашки.
— Не уходите, — его глаза буквально молят, буквально просят остаться. Я этот взгляд никогда не забуду.
— Тэхен, мне нужно приготовить тебе отвар, без этого тебе не станет лучше.
— Я не хочу, чтобы вы уходили от меня, — он закрывает глаза, а я вижу скатывающиеся по щекам слезы.
— Нежный, — я сажусь рядом с ним, аккуратно сжимаю ладонь в своей. — С чего ты решил, что я собрался уйти от тебя? — глажу по волосам, придавая своему взгляду столько нежности, чтобы она смогла заменить его боль и терзания. — Я никуда от тебя не уйду, — крепко целую в сухие губы. — Никуда не уйду. Ты же веришь мне?
Он кивает, но все еще боится отпустить мою руку. Я ложусь рядом с ним, поглаживаю по волосам, ладонью провожу от плеча до локтя, а потом вновь до плеча.
— Я здесь, рядом, — целую в кончик носа, потом в родинку, продвигаясь выше, целую в лоб. — Я всегда рядом.
Тэхен успокаивается, расслабляется. Он все еще дрожит, но больше не пытается оставить меня подле себя. Я завариваю отвар, а пока он настаивается, кладу мокрую тряпку на горячий лоб.
Отвар не нравится Тэхену и сперва он даже сплевывает на пол, но я поглаживаю его по пояснице, уговаривая выпить. Он, превозмогая себя, выпивает до дна. Мне хочется его похвалить, но я молчу. Только сижу рядом, держа ладонь в своей. Мне только нужно быть рядом, так ему станет легче. Я ведь смогу хотя бы Тэхена вылечить, правда? Я ведь на что-то способен? Я такой дурак, что так и не заметил его состояния. Я такой идиот, что не придал его вялости значения.
Тэхен мгновенно засыпает. Я поменял его пижаму на футболку и шорты. Его одежда быстро намокает от выделяемого пота. Я не могу встать с кровати, потому что мне кажется, что Тэхен исчезнет и больше я его никогда не увижу. Как же я мог игнорировать те два дня, когда отчетливо видел, что с ним что-то не так? Как я могу после этого зваться доктором? Мне было слишком страшно признавать чуму победительницей. Мне было слишком страшно видеть, что она притаилась за шторами, поэтому я закрыл глаза и сам не заметил, как протянул руку, которую она незамедлительно сжала в своей костлявой. И теперь мне некого винить, кроме себя. Сейчас я сам буду расплачиваться за собственные ошибки.
Я все еще сижу на кровати, прислушиваясь к затрудненному дыханию. В голове рой мыслей, но в то же время сплошная пустота. Когда больше не могу сдерживать себя, тихо встаю, запираюсь в ванне и плачу. Я проплакал час или больше, пока не разболелась голова, а слезы не иссякли.