Исповедь чумного доктора

Непреодолимое чувство всепоглощающей печали охватывает изнутри. С того дня, как я понял, что Тэхен болен, тревожность не исчезает ни на йоту. И как бы я не старался держать себя в руках, как бы не убеждал, что Тэхена можно вылечить, сомнения одолевают измученную душу. Мне не справиться с ними, они поглощают, словно вулкан, затопляя собой все. Меня разрывает изнутри, потому что я не знаю, как мне его лечить. Все мои попытки вылечить его братьев не увенчались успехом, так что еще я могу? Возможно ли обрести спокойствие в сложившейся ситуации? Я должен трезво мыслить, должен просчитывать шаги заранее, я должен рационально взвесить все сопоставленные факты, но пока мне это дается слишком тяжело. И все изнутри съедают думы. Пока что я не нашел в себе силы думать о чем-то хорошем. После провала мне кажется, что я провалюсь снова. Но нельзя ведь знать все, нельзя быть в этом уверенным. Это мешает мне сосредоточиться на лечение Тэхена. Мне нужно взять себя в руки, остудить голову. Мне нужно стать более твердым.

Ночью меня будят странные звуки. Просыпаясь, понимаю, что это Тэхен ворочается во сне. Он слишком тяжело переносит болезнь, редко когда приходит в себя. Тэхена целыми днями и ночами мучает лихорадка, он открывает глаза всего на миг, а потом снова закрывает. Это слишком тяжело — видеть такого Тэхена. Видеть без возможности помочь. Болезнь Тэхена прогрессирует, она протекает гораздо сложнее, нежели чем у его братьев.

Сейчас я в корне изменил свое отношение к лечению. Я не буду вскрывать вспухшие лимфоузлы Тэхена, я просто не смогу смотреть на агонию. Я не смогу причинить ему такую адскую боль. Вместо этого я делаю каши из трав, помогающих снизить опухоль. Это череда трехраздельная, люцерна полевая, полынь, чертополох, тысячелистник. У кого-то я собираю листья, у кого-то корни. Все это я очень долго толку в деревянной посудке, чтобы как можно больше получить необходимого сока. Затем я нарезаю маленькие тряпочки. Обмазав все бубоны, накрываю тряпочкой с длинными концами, чтобы кашица никуда не съехала. В некоторых травах содержится яд, надеюсь, хоть этот способ станет каким-либо шагом вперед. Может, я открою лекарство, которое станет помогать прокаженным. Конечно, я не заглядываю вперед, и вовсе не хочу стать известным, но вдруг я действительно делаю некие шаги вперед? Вдруг мой способ станет неким открытием, которое мы так жадно искали? Тэхен мой подопытный. Это тяжело осознавать. Он первый, кого я лечу таким способом. Иного я сделать не могу.

Я все еще завариваю отвары, чтобы сбить температуру. Но теперь я начал заваривать и плоды шиповника. Не знаю, поможет ли это, но это лучше, чем совсем ничего. Каждый день я проветриваю комнату. Раз в день, обычно вечером, окуриваю. Вся зараза должна быть вытеснена из нашего номера. Тэхен должен поправиться, он не может оставить меня вот так. Тэхен сможет, я ему верю. Просто пока он слишком слаб. Но он обязательно очнется, обязательно победит болезнь. Даже если я не смогу, Тэхен сможет. Он не бросит меня, не исчезнет. Он не может оставить меня, когда так сильно нужен. Он единственный человек, кто у меня остался. Тэхен не поступит так со мной. Не поступит ведь?

Да, мы все еще находимся в гостинице. Я понимаю, что нужно перебраться в дом, дабы не заразить никого, но воспоминания о Чимине и Чонгуке слишком свежи, и страх того, что с Тэхеном произойдет то же самое не дает мне сделать этого. Мы обязательно покинем гостиницу, только не сейчас. А еще я решил, что когда это произойдет, я никому не расскажу о Тэхене. Мы будем тихо жить в этом доме, никто не узнает, что в нем находится заболевший. Я не хочу, чтобы посторонние люди входили в дом, чтобы они тревожили Тэхена. Не хочу, чтобы хоть одна живая душа узнала, что он заболел. Я никому Тэхена не отдам, если нужно будет, хоть заколочу все двери и окна, но посторонние к нему не приблизятся. Только через мой труп. Никто на Тэхена не взглянет, никто его караулить не будет. Тэхен мой, моим и останется.

Еле разлепив веки, поворачиваюсь лицом к парню. У него нахмурены брови, тряпка давно уже спала со лба, открыв вид на испарины. Я подвигаюсь ближе, кладу ладонь на лоб. Температура спала, хоть и не так сильно, как мне хочется. Все же это радует меня.

— Юнги, — хнычет Тэхен во сне. Он судорожно хватается за мою руку и впивается так сильно, что отпечатки его ногтей остаются на моей ладони. Я жмурю глаза от вспыхнувшей боли, но руку не убираю. — Юнги... — губы подрагивают, лицо искажается в гримасе боли. Его голова мечется из стороны в сторону. Он все еще мертвой хваткой держит мою руку.

— Тэхен, я здесь, — целую в плечо.

Что же снится ему, что он так отчаянно держится за меня? Может, он боится, что меня не окажется рядом, когда он проснется? Может, Тэхену кажется, что он падает? Я не могу знать, хотя очень бы хотелось. Единственное, чего я желаю, — чтобы он открыл глаза, взглянул на меня и успокоился. Я хочу, чтобы Тэхен видел, что я всегда рядом с ним.

Парень выпускает мою руку. Чистая одежда уже вся промокла, и теперь он дрожит. Я сильно прижимаю обессиленное тело к себе. Губы касаются мягкой влажной кожи. Некоторое время парень вырывается из моих объятий. В какой-то момент он просто начинает испуганно кричать. Он кусает меня за руку, а я все это терплю. Слезы застыли в глазах, но я боюсь дать им волю. Я глотаю ртом воздух, ведь его так мало. У меня болит лицо, а особенно глаза, но я все равно притупляю порыв высвобождения слез. Я не даю себе заплакать. Не перед Тэхеном. Нельзя, даже если он этого не увидит.

А потом Тэхен затихает, лишь стонет во сне. Он бьется в моих руках, словно синица на последних минутах жизни. Я не отпускаю парня. И все же Тэхен успокаивается, а я расслабляюсь. Мне страшно отодвинуться от него, поэтому все еще лежу рядом. Между нами всего несколько миллиметров, но их достаточно, чтобы увидеть эту бездну между нами. Всего несколько миллиметров с каждым часом разрастаются до нескольких сантиметров, а потом и километров. И как бы я не старался быть ближе к нему, расстояние только растет. Когда мои руки касаются рук Тэхена, я все еще верю в наше совместное будущее. Я все еще надеюсь на него.

— Юнги, — всхлипывает Тэхен. Я вздрагиваю от неожиданности. Не заметил, как начал засыпать. — Юнги, — повторяет. Он кроме моего имени теперь ничего не произносит. Мне так хочется, чтобы Тэхен наконец пришел в себя. Хотя бы несколько чертовых минут. Тех секунд едва хватает, чтобы увидеть его глаза. Несколько минут, мне нужно хотя бы несколько минут. Это самый минимум.

— Тэхен, прошу тебя, очнись, — слегка трясу за плечи.

Парень обмякает в моих руках. Тоненькую дорожку от шеи до грудной клетки оставляет капелька пота, скатывающаяся по бледной, слегка сероватой коже. Тэхен не очнется, в себя не придет? Мне хочется завыть от необходимости видеть его в сознании, хочется крепко стиснуть в своих объятиях, чтобы он начал задыхаться, и наконец открыл глаза. Я не могу находиться рядом с ним, он будто бы очень далеко. Это слишком сложно. Это невыносимо. И каждый раз, с каждым часом это все сильнее терзает меня. Сомнения так и норовят ковырять и ковырять душевные раны. В моей душе уже зияющие пустоты, в которых скапливается агония и устрашающая боль. Я скоро задохнусь, скоро лягу на пол и больше не встану. Мне бы всего лишь увидеть его глаза, мне бы всего лишь знать, что он рядом, что он вернется.

Больше невыносимо терзать себя еще сильнее. Больше мне нет необходимости спрашивать себя, в чем именно я виноват? Я виноват во всем. Не доглядел, не смог укрыть парня от болезни. Я не смог предоставить ему ту безопасность, на которую он так вожделенно рассчитывал. Тэхен думал, что рядом со мной он точно будет в безопасности, что ему нечего бояться, но рядом со мной он более уязвим. И сколько бы я не старался привести его в чувства, он так и лежит, не зная, как сильно я хочу хотя бы минуту поговорить с ним. Мы можем даже не разговаривать, можем просто лежать. Главное, видеть его глаза. Пусть они блеклые, пусть в них печаль за края выливается, но это родные глаза, светом отражающие пробуждение. Пусть глаза его будут уставшие, пусть они медленно моргают, но я буду знать, что Тэхен все еще со мной.

— Юн, — Тэхен цепляется за мою футболку тоненькими пальчиками. И все так сильно сжимает, что скоро они просто сломаются. — Юнги, — вскрикивает парень, раскрывая глаза.

— Тэхен, — я хватаю обеими ладонями его лицо. Диким взглядом всматриваюсь в полные страданий глаза. — Мой небеса, — облегченно выдыхаю, целуя сухими губами в лоб. — Мой нежный, — целую в каждую бровь, в каждую скулу, в прикрытые веки. — Ты очнулся, мой милый Тэхен.

— Сколько я спал? — он льнет ко мне, прижимая дрожащее тело, отчего я сам начинаю дрожать. Я на своей коже чувствую капельки пота, еще сильнее стискиваю Тэхена в объятиях. Облегчение грузом упало куда-то в бездну. Мне стало легче дышать.

— Ты так напугал меня, — вновь касаюсь лица ладонями, все смотрю в открытые глаза. В них темнота ночи и фонари улиц. В последнее время я не прикрываю окна шторами, чтобы всегда видеть, что происходит с Тэхеном. — Ты вернулся ко мне, — всего на миг мой голос вздрагивает, спазмы цепко держат за глотку. Слезы горечи, слезы облегчения потоком врываются, но не наружу, а внутрь меня. И пусть внутри они хоть все потопят. Тэхен очнулся, он пришел в себя.

— Я... — Тэхен все еще крепко цепляется за меня. — Мне что-то снилось. Сон был таким длинным. Кажется, я видел вас, но так мало, этого едва хватало, чтобы понять, что вы рядом. А все остальное время мне было страшно. Что-то темное надвигалось. Мне было так страшно, — всхлипывает. Тэхен утыкается носом в мою грудь, еще сильнее сжимает футболку. Он плачет в голос. Хрупкие плечи, с выпирающими косточками, подрагивают. Тэхен сильно жмется ко мне лицом, но даже это не препятствует громкости плача. Он плачет совсем как ребенок. Он плачет навзрыд, плачет по чему-то уходящему. Он тянет ткань на себя, размазывает слезы по моей груди, успокоиться никак не может.

— Ну-ну, — поглаживаю по спине. — Все хорошо, я рядом.

Тэхен заливается еще сильнее. Я приподнимаю его голову за подбородок, а он уставляется своими большими глазами. И в этой печали я тону. Тэхен знает что-то, только сам еще этого не осознает. Крупные слезы, сорвавшись, разбиваются на маленькие капли, ударившись об мои руки. И я не в силах его успокоить, я не в силах остановить этот поток. И, вслушиваясь в эти всхлипы, этот плач, разбивающий мне сердце, я сам хочу зареветь в голос. Я хочу тоже, совсем как ребенок, заплакать. Внутри клокочет ярость на несправедливость этого мира, но тихая гавань успокоения своим легким взмахом, будто бы крыла голубки, погружает его в дрему. Злиться нет смысла.

— Все, Тэхен, все хорошо. Я всегда рядом с тобой. Все хорошо, — поглаживаю по спине, — все хорошо. У нас все будет хорошо, обещаю.

Тэхен затихает, и только едва слышно всхлипывает. Я убаюкиваю его, рассказываю сказку из детства. Тэхеновы пальцы переплелись с моими. На его щеках появился румянец, правда это от прошедшей истерики. А я представляю, что это оттого, что он выздоравливает. Пусть этот румянец не выглядит здоровым, но под светом лишь ночных фонарей это не так уж заметно. Пусть я сам себе вру, пусть сам себе вдалбливаю в голову неправду, но если от этого становится легче, ведь можно же иногда применить такой метод? Ведь хоть это и вымысел все, но лучше верить в него, чем глядеть на обнажившую свою истинность правду. В этой правде ничего, кроме черноты да мух, скапливающихся над куском прогнившего естества, нет. Ведь там только мясо обуглившееся, там кровь чернее крыла ворона, там гной с запахом гнилья витает. Ведь лучше видеть белое, что-то воздушное, что теплом укроет. Что-то похожее на перо белого лебедя и крылья бабочки. Оно пусть хрупкое, но стержень, внутри находящийся, ни за что не проломится. А даже если проломится, уж лучше ощутить эти осколки разбившейся, некогда прекрасной в своем виде реальности, чем тонуть в гнилье и отходах.

— И тогда она поцеловала чудовище, — мой голос витает по номеру, едва заметно оставляя за собой некое волшебство. — А он превратился в принца, — касаюсь потускневших волос цвета неба кончиками пальцев. — А принц оказался так красив, что рядом с ним даже океаны не стояли, - пропускаю прядь волос сквозь пальцы, касаюсь губами. — Но девушка этого не замечала, ведь она полюбила чудовище, чья душа была похожа на ангельскую.

— Красивая сказка, — Тэхен прикрывает глаза. — Спасибо, что поведали мне о ней.

— Я люблю тебя, — целую в висок. — Останься со мной, пожалуйста.

— Я всегда буду с вами, — он касается сухими губами моих. — Я люблю вас. Меня очень клонит в сон, но я не хочу больше погружаться в него - вас опять рядом не будет. Прошу, обнимите меня так сильно, как только можете. Пусть у меня все хрустит, я хочу чувствовать вас. Пусть даже это больно будет, главное, я буду знать, что вы все еще рядом. — Он прикрывает глаза. Ресницы едва заметно подрагивают.

Я выполняю просьбу Тэхена. Обнимаю так сильно, как только могу. На его губах расцветает улыбка, словно солнце взошло, распустив лучи свои на наши долины. И все же одна слеза скатывается по шершавой щеке. Она погружается в мягкие волосы. Слеза это навек останется на Тэхене. Это борьба моя, моя воля и моя слабость.

***

— Хочу искупаться в ванной с лепестками роз.

Вот, что я услышал сегодня от Тэхена. Это было поздним вечером, когда зажглись уличные фонари, когда огонь в камине едва потрескивал, когда солнце уже село, но звезды на небе еще не зажглись. Это было в теплый августовский вечер, когда солнце уже не печет так сильно, когда теплый ветер окутывает своими легкими порывами, когда хочется ходить по улице, подставляя лицо дуновениям ветра. Эта была всего лишь одна единственная просьба, которую я никак не мог проигнорировать.

В самом начале я удивился. Тэхен никогда не желал чего-то в таком роде. Ванна с лепестками роз... Это звучит так красиво и романтично. Я представил себе ванну, погруженную во мрак, на полу стоят несколько свечей, создавая интимную и такую уютную атмосферу, а запах роз наполняет легкие бархатным перезвоном, что так сильно смешивается с кровью. Теплая вода, может, едва горячая. И во мне воспылало все это единой картиной, от которой что-то всполохнулось в животе. Это что-то слегка щекочет, и создает такие приятные приливы какой-то дрожи и неописуемого желания ощутить все взаправду. И здесь нет и намека на пошлость, лишь приятная атмосфера, манящая своей беззаботностью и будто бы обычными днями, но вполне не обычными, а красочными и яркими — то, что я никогда не видел и не ощущал. И во мне по венам разлилась тягучая масса нежности и волшебства, которая едва заметно оставила проблеск надежды на то, что возможно увидеть воочию сей момент. Мне так захотелось все это устроить для Тэхена, погрузить его тело в эту теплую воду, а лепестки роз окутали бы его, прилепляясь к мокрой коже. Он бы благоухал этим запахом, а краснота щек его была бы сравнима с этими алыми лепестками, что бархатистой поверхностью своей манят коснуться и не отпускать. Я представил это в своей голове, и вроде бы у меня перехватило дыхание, но в то же время все разбилось о реальность происходящего. Я, конечно, что угодно сделаю ради Тэхена. Я наполню ванну лепестками роз, но все будет вовсе не так, как я увидел это в своей голове. Тэхен сильно болен, иногда я едва могу различить его дыхание. Он скорее утонет в этой ванне, если меня рядом не будет. И мне нестерпимо захотелось завыть.

А когда я осознал, что стою как вкопанный с так и не донесенной кружкой отвара до кровати, уже луна осветила комнату. Я стоял, наверно, минут двадцать, если не больше, а Тэхен лежал на кровати с закрытыми глазами. У меня дрогнула рука, которую сразу обожгло свежеприготовленным отваром. Я увидел, как кожа краснеет. Но больше всего меня поразила дрожь, которую я никак не мог унять. Я большими глазами поглядел на парня, а он даже глаза не раскрыл. Дикий комок противоречивых чувств застрял в горле. Я не проглотить его не могу, не выплюнуть. Он встал, словно плотина перед потоком воды. В ушах зазвенело. Я покачнулся, все еще держа в руке кружку, которая теперь наполовину заполнена жидкостью. Перед глазами вдруг комната начала кружиться и мутнеть. В груди наливается свинцом сердце, ухает куда-то вниз, будто обрывает все вены, сосуды и мышцы. Нейронные связи головного мозга перестают функционировать. Я перестаю что-либо соображать и видеть реальность. Мое тело будто разом отключили. И свет погас, и солнце навсегда осталось за горизонтом.

И тогда Тэхен начал тяжело дышать. Я слышал, как воздух, скопившийся в легких, покидает их через приоткрытые губы. Я зацепился за это дыхание, как за веревку, которая сможет меня достать из этого непонятного мне состояния. Во мне вновь забурлила жизнь. Кровь потекла по венам, сердце начало стучать в прежнем ритме. Я облегченно выдохнул, тяжелой поступью подошел к кровати.

— Что ты сказал? — хриплый голос режет слух. Я прочищаю горло, но голос остается тусклым, совсем уж бесцветным.

Тэхен раскрывает глаза. Его грудь вздымается вверх. Дыхание слишком тяжелое. Он сглатывает так громко, что даже я это слышу в этой звенящей тишине.

— Розы... — он облизывает пересохшие губы. — Хочу искупаться. Я давно об этом мечтал.

— Почему раньше не сказал? — я сажусь рядом с ним на колени, беру тоненькую ручку в свою. Целую костяшки. Так крепко, чтобы след мой остался. Чтобы он помнил касания моих губ.

— У вас не было на это времени, — вымученно улыбается. И даже так эта улыбка сияет искренностью.

— Тэхен, — качаю головой, отводя взгляд. Он все больше походит на скелет, скоро совсем одни кости останутся. — Я бы сделал это хоть сотни раз, нужно было сказать.

— Все хорошо, — он слабо дергает меня за руку. — Хочу поцеловать вас.

В его глазах вспыхивают звезды и маленькие планеты, на которых сидит одинокий человек. Только теперь это не я, а сам Тэхен. Он один проходит через эти муки. Мой бедный небесный мальчик. Я громко сглатываю, медленно пододвигаюсь к нему. Он целует аккуратно, а я задерживаю дыхание, боясь разрушить этот миг. Такой откровенный, но в то же время невыносимо болезненный.

— Нежный, — смотрю в его глаза, которые так отчаянно пытаются спрятать боль. — Ты такой неземной, — шепчу, поглаживая по впалой щеке. Мне кажется, что она острее лезвия. Я даже ощущаю теплую кровь, стекающую по моей ладони.

Тэхен сильнее прижимается к ладони. На губах все цветет улыбка. Это самый сокровенный момент. Я прижимаю его голову к своей груди, мягко поглаживаю по спине. Тэхен цепляется пальцами за бока футболки, будто боится упасть.

— Тебе нужно выпить отвар, — вспоминаю, отодвигая парня от себя. Оставив легкий поцелуй на бледных губах, беру в руку кружку.

Он жадно глотает жидкость. Теперь он уже не замечает всей той горечи, потому что она в нас. Она настолько сильно теперь связана с нами, что мы ее будем чувствовать еще очень долгое время.

— Поспишь немного или просто полежишь? Я за розами схожу, — подтыкаю одеяло под тело, чтобы парень не мерз. Погладив по голове, встаю на ноги. Тэхен только кивает и закрывает глаза.

Я скорее спешу на улицу, вспоминаю, что лавки сейчас не работают. Судорожно начинаю искать пути выхода из сложившейся ситуации. Взгляд мой цепляется за калитку, что ведет в сад. Я нервно сглатываю, оглядываясь, подхожу к калитке. Руки предательски дрожат, но я все равно отворяю ее. Дверь скрипит. Я вздрагиваю, подпрыгнув на месте. Нервно сглатываю, вновь оглядываясь. На улице абсолютная тишина, даже не слышно писка перебегающих крыс.

Ноги мои ступают по примятой траве. Обилие кустов с розами заставляет сердце трепетать. Воздух покидает легкие со свистом. Красные розы в своем великолепии распустились на кустах и теперь томно смотрят, позволяя прикоснуться к себе. Их алый цвет напоминает капельки крови. Я медленно подхожу к кустам, боясь спугнуть столь хрупкие создания. Так кажется, что они укроются, как только услышат посторонний шум. Маленькие и большие бутоны так красивы, что сложно взгляда от них отвести. Завороженно касаюсь кончиками пальцев мягкого лепестка. Они совсем как кожа Тэхена. Они беззащитны, выставляют свою броню в виде шипов.

Первый бутон срезаю ровно, вытащив из кармана припрятанный нож. Мне кажется, констебль дышит в спину. Я озираюсь по сторонам, а потом громко смеюсь, понимая, что здесь никого нет. Здесь пустота. Какое теперь людям дело до сада и роз, когда вокруг творится жуть. Мне срывает крышу, и я начинаю чуть ли не руками рвать эти цветы. Чувствую уколы шипов в пальцы, и хотя мне больно, я стараюсь не обращать на это внимание. Только бы нарвать, только бы сделать Тэхену приятно. Я срезаю бутоны, а шипы впиваются в меня, очерняя душу — вместе с ними приходит осознание — Тэхен обречен. Но я продолжаю рьяно рвать эти розы. Не замечаю капли крови, что сорвавшись, окрашивают в ярко-красный траву.

Сколько я там уже нахожусь не знаю. И сколько ран на руках моих тоже не знаю. А сколько боли внутри я подавно не знаю. Прижимаю к груди обрезанные стебли, с головками роз на них. Я хотел бы верить, что с Тэхеном все будет в порядке, я хотел бы верить, что эти розы вернут его к жизни. Я бы все отдал, чтобы с ним остаться, чтобы не познать пугающей реальности. Да пусть хоть навеки уснуть, лишь бы мне только Тэхен снился. Лишь бы он только жил там, весь такой здоровый, с легким румянцем на щеках и искорками озорства в глазах.

Но это лишь грезы. Рука смерти уже коснулась Тэхена, заклеймив жизнь. Прижимаю мягкие бутоны к лицу, они утопают в немом крике. Прислонившись спиной к стволу дерева, скатываюсь по нему вниз. Кристально чистые слезы повисают на лепестках. Они задерживаются на их краях, и лишь только объединившись с еще несколькими каплями, срываются вниз. Мой тихий плач слышит лишь ветер да розы, что позволили сорвать себя. Их братья и сестры, оставшиеся на кустах, прикрываются алыми лепестками, стесняясь смотреть на обнажившуюся душу. Она так сильно истерзана, что уже и не скажешь, что это душа. Она стала бесформенной и сплошь в пустотах. Сплошное решето. Тихие всхлипы тонут в макушках высоких деревьев. Я столько держался, что больше не смог.

Шипы обламываются от стеблей и остаются в моей коже. Я выковыриваю их кончиком ножа. Кровь вытираю о брюки, а мокрое лицо запястьями. Мне стало легче, правда это продлится не так уж и долго. Чтобы мне стало легче, нужно, чтобы Тэхен вылечился. Боюсь, это невозможно. Чуда не случится, хоть сколько ты молись. А я все равно молюсь, сам не зная кому. Иногда даже самой чуме. Вдруг она услышит меня, остановит свою подругу. Вдруг она передумает отдавать в ее руки Тэхена. Вдруг он смилостивится, вдруг чума не так ужасна. Вдруг она понимающая, или стала таковой после стольких отобранных жизней. Вдруг Тэхен мой станет исключением. Вдруг я ошибаюсь в своих выводах. Я просто молюсь, чтобы все мои думы остались просто думами.

В номере я наполняю ванну немного горячей водой. Оторвав каждый лепесток, кидаю в нее. Разбудив Тэхена, снимаю с него промокшую одежду и, взяв на руки, отношу в ванну.

Он нежится, прикрыв глаза. На губах играет легкая улыбка, а на щеках появился долгожданный румянец. Он берет лепесток, опускает на ладонь и разглядывает под светом. Он так красив, хоть и очень худой и бледный. Тэхен самый красивый. Он самый желанный, он мое все. Я стискиваю зубы до скрежета, боясь перед ним показать свою слабость. Отчаянно хочется, прижав парня к себе, разрыдаться. Мучительно смотреть на то, как жизнь покидает его тело. Я судорожно, слишком громко ловлю ртом воздух. Не расклеиться, не показать свою боль. Тэхен не должен видеть ее, потому что ему так больно, что мою он не выдержит. Я должен быть сильным, я обязан стойко перенести все тягости болезни.

— Юнги, — шепчет Тэхен. Я вскидываю голову, немой вопрос черным горит в голове. В глазах Тэхена блестят слезы. Он сильно сжимает мою руку в своей. — Я не хочу принимать вас как данность.

Я от удивления раскрываю рот, а потом захлопываю так же сильно. Лицо искажается в гримасе боли, и я почти уже готов был заплакать, но вовремя останавливаю себя. Как данность... Почему он сказал эти слова?

— Вы для меня все делаете, — он глядит прямо в мои глаза, заглядывая куда глубже. — Я не хочу думать, что все это так и должно было быть. Я не хочу думать, что вы были обязаны это делать. Я хочу принимать вас как нечто самое драгоценное, а не как обыденное и простое, что всегда находится рядом со мной. Нет, вы так важны для меня. Вы слишком важны для меня. Поэтому я не хочу принимать вас как данность, я не хочу принимать ваши подарки как нечто естественное. Вы понимаете меня? — большие глаза смотрят с надеждой, щека прижимается к раскрытой ладони.

— Я понимаю тебя, — целую в макушку. — Я чувствую то же самое.

Я мою Тэхена. Нежными движениями намыливаю тело, волосы оставляю на самый конец. Кутаю в чистое полотенце, подхватываю на руки. Он теперь такой невесомый, практически ничего не весит. Зарываюсь носом в шею, вдыхаю запах мыла. Облегчение — вот, что я чувствую. И пусть всего на миг, но это облегчение.

***

Я решил покинуть гостиницу. Это очень сложно сделать, ведь именно в этом небольшом номере произошло столько событий. Здесь столько откровений, что сложно расстаться с ними. Все воспоминания навсегда останутся во мне, но комната слишком много видела, чтобы оставаться теперь одной. Я уже перенес часть необходимых вещей в дом, который встретил меня пустотой. Признаюсь, мне сложно было входить внутрь, я некоторое время стоял на пороге, схватившись за ручку. Мне казалось, как только открою дверь, на меня обрушится веселый смех Чимина и ворчание Чонгука. Мне так хотелось увидеть их счастливые, беззаботные лица. Так хотелось обнять их, прижать к себе и потрепать по беспорядочно лежащим волосам. Но, как только открыл дверь, ничего, кроме звенящей тишины не было.

Было сложно входить внутрь. У меня резко вспотели ладони, а к горлу подкатил ком. Воспоминания слишком резво ворвались в память, и скребутся теперь там, не давая мне покоя. Я зашел в дом, а половицы скрипели под моими ногами. Здесь все успело покрыться пылью. Смятая постель, так и не убранная после смерти Чимина, так и напоминает о том самом дне, когда я упал ниже некуда. Вся боль, обида, отчаяние, смятение обрушились на меня огромным потоком. Я не мог устоять перед ним: пал на пол, испачкав колени. Мне казалось, что-то так сильно давит на плечи, не позволяя встать. Мне правда было очень сложно не то что подняться, а просто взглянуть вокруг.

Я заставил себя подняться, заставил взглянуть на пустой дом, который остался теперь без души, который зачах без тепла и заботы. Теперь нам здесь с Тэхеном жить. Я должен принять этот дом, пусть теперь в нем ничего и не осталось. Цветы в горшках завяли, они с печалью зачахли после смерти хозяев. Я убрал все цветы, отмыл пол не только водой, но и слезами. Теперь дом стал свежее, но все такой же пустой, все так же выворачивает душу наизнанку. Не проходит ни одной минуты, когда бы я не думал о Чимине и Чонгуке. Как они там? Встретились ли, смогли ли обрести покой? Нашли ли они путь к их дому, что находится теперь на небесах? Видят ли они нас с самих небес? Знают ли, что их так горячо любимый младший брат болен? Боюсь, если они все это знают, никогда не простят меня. Я обещал им беречь Тэхена, но обещания мои расплылись по воздуху. Обещания мои были просто словами, которые я сдержать не смог.

Ближе к ночи я искупал Тэхена. У него почти спала температура, но в себя он все так же редко приходит. Но это уже радует меня — мы хотя бы можем поговорить. И пусть это пять минут или десять в день, но я ощущаю эти минуты как целые часы. Без Тэхена все так однообразно, все так серо и слишком липко, неприятно. Без него мой день проходит пусть и слишком медленно, но так быстро, что я не замечаю его. Без него жизнь будто останавливается. Лишь только когда он приходит в себя, улыбается своей болезненной улыбкой, такой слишком уставшей, будто он прожил не меньше сотни лет, я живу. Порой эта улыбка заставляет все внутри вздрогнуть. Но так же она заставляет все трепетать и взмывать вверх. И только в те минуты, когда Тэхен осознанным взглядом смотрит на меня, я могу в облегчении прижаться лбом к его, провести пальцами по небесным волосам, поцеловать в любимую родинку, а потом в самые желанные губы. Их вкус стал так мягок и незаметен, но я все еще чувствую ягоды винограда. Пусть и совсем слабо.

Тэхен сегодня еще не приходил себя, я стараюсь не думать об этом. Тэхен дышит, и я точно знаю, что сердце его бьется. Я переодеваю парня в легкую кофту и льняные штаны, которые достают ему до пят. В последний раз я прохожусь по номеру, поглаживаю поверхность стола. Помню, как я здесь сидел, сколько здесь было трапез и нравоучений. Я помню, как Тэхен в первый раз на меня обиделся. Это было в тот день, когда я подарил ему кулон. А мне было так волнительно это делать, я ведь никогда подарки-то до того момента не дарил. Не было такого человека, которому хотелось бы сделать какой-то сюрприз. Тэхен был первым и последним в этом плане. И тогда я все испортил. Тэхен обиделся, он чуть не ушел, но каков же был его взгляд, когда он разглядел необычный камень. Этот кулон так точно подходил Тэхену, что я на миг забыл что такое дышать. Когда волосы его так гармонично слились с камнем, я понял, что ничуть не ошибся в своем выборе.

В ванне я поглаживаю раковину, в последний раз в этом номере смотрю на свое отражение. Совсем недавно ванна была наполнена запахом роз, сейчас же здесь давно все выветрилось. Здесь мы купались, здесь я увидел истинный цвет волос Тэхена. И здесь он был счастлив, когда увидел эти самые лепестки роз. Здесь я прятал горечь, когда купался после смерти Чимина. Здесь я чуть не обнажил душу перед Тэхеном.

Я глушу свет, сам прикрываю глаза, а потом выхожу из номера. Тэхена я взвалил на спину, он все еще спит. Мы идем медленно, я даже не боюсь, что нас кто-то может увидеть. Мне пришлось попрощаться с номером, хотя там произошло столько всего... Я не знал, что можно так сильно привязаться к месту, не знал, что даже номер может стать чем-то родным. Я столько там прожил, что привык ко всему, теперь не представляю, как жить в другом месте. Я поворачиваю голову, пытаясь рассмотреть гостиницу, но ее уже не видно. Как-то слишком тоскливо становится на душе. Тэхен шевелится на моей спине, я слышу его тихий голос.

— Мы идем домой? — он касается лбом моего плеча. — Я увижу братьев?

— Тэхен...

— Как хорошо.

Это были его последние слова.

Я не видел, но мне казалось, что он улыбался. Я долго шел до дома, слишком мучителен был путь. Так долог и отчего-то так тернист. Словно мы шли не по прямой дороге, а сквозь высокую траву, где на каждом шагу корни деревьев упираются в ноги, где если немного свернуть, можно упасть в овраг. Добираемся мы, когда на улице уже совсем темно. Я гляжу на небо, а там столько звезд, столько созвездий. И луна сегодня по-особому мягко светит, будто нежно улыбается.

Уже в доме я, опустив Тэхена на чистые простыни, снимаю одежду с себя и ложусь рядом с парнем, обнимая одной рукой за талию. Сквозь сон Тэхен улыбается. Я не могу сдержаться, целую его во все еще мягкие губы, совсем не замечая их шершавости. Тэхен неосознанно льнет ко мне, сильнее прижимаясь. Теперь все будет хорошо — обещаю, поглаживая парня по голове. Теперь все точно будет хорошо.

***

Он так бледен... Совсем как фарфоровая кукла. Он так бездвижен, словно стал восковым. И отчего так сердце зашлось, отчего так руки задрожали? Отчего слезы градом полились, рот раскрылся, пытаясь завыть?

Он не шевелился, он был так бездвижен, что можно было бы подумать, что это просто манекен, а не какой не человек. Его грудь не вздымалась, не показывая, что он все еще дышит. Она была непреклонна, хоть сколько моли. Он не разговаривал, он не улыбался, и глаз не раскрывал. Он просто лежал, уснувший вечным сном. Он просто ушел, не издав и лишнего звука. Теперь он лежит весь такой бледный на лиловых простынях. Теперь он больше ничего мне не скажет, не коснется меня. Я больше не услышу из его уст, как он любит меня, а он не услышит из моих, как я его люблю.

Он просто не шевельнулся, когда я взял его руку в свою. Он просто не улыбнулся, когда я крепко поцеловал его в лоб. Он не обнял меня в ответ, когда я лег рядом с ним и обнял одной рукой. Он просто не ответил на поцелуй, когда губы мои коснулись его. Он просто уже и не слышал, как сильно я звал его, как громко кричал его имя. Он просто не ощущал, как сильно я его трясу за плечи. Он просто не знал, как сильно меня сковало, как стало мучительно жить.

Он просто не понял:

мне без него не прожить.

Он ушел так же тихо, как и пришел. Он не жаловался, как всегда держал омут печали в себе. Он и слова не сказал о том, что чувствует. Он внутри себя сгорал, восставал и снова сгорал, но не позволил увидеть пепел души своей. Он был тих, совсем как в начале нашего знакомства. Он был закрыт, боясь мне навредить. Он не понял, что сделал только хуже. Он думал, что спасает меня, но все это лишь губит меня. Он не дал попрощаться с собой, положив в мои руки хрупкую надежду на нашу встречу. Он хотел, чтобы я запомнил его таким: сильным, не жалующимся, с крепким стержнем внутри. Он с самого начала был неземным, небеса теперь забрали свое дитя, что когда-то потерялось, ступив на такую непригодную для его жизни землю. Эта земля стала новым домом для него, она же и погубила его.

— Тэхен, — шепчу. Голос дрожит, совсем как колокольчик на ветру. — Мой нежный, — обнимаю так сильно, что у него могли бы выйти синяки. Нос зарывается в голубые волосы, я вдыхаю едва заметный запах лаванды и роз. — Тэхен, — из горла вырывается скулеж.

Я не могу отпустить парня, так крепко прижимаю его к себе, пытаясь этим оживить. Как же я теперь один останусь, что же теперь будет со мной? Разве я знал, что именно этим все закончится. Чонгук, а потом Чимин. Уже тогда у меня опустились руки, я не верил в выздоровление Тэхена, но внутри все же теплилась надежда. Она была такой крошечной, что порой ее можно было спутать с неверием. Но эта маленькая крошка жила во мне, подпитывала все чувства. Я неосознанно все же верил, что мы со всем справимся. Не справились, мы не смогли.

Я не понимаю, что со мной происходит. Внутри просто все перегорело, как в старом доме погасли все лампочки. Мне до одури хочется верить, что это все неправда, до безумия хочется почувствовать его тепло, улыбку, да хоть слезы. Мне хочется, чтобы он был жив. Я теперь совсем один остался, я похороню свою надежду вместе с Тэхеном.

Мой светлый мальчик, за что же жизнь обошлась так с тобой? Почему ты мне не сказал ничего, почему ушел так тихо? Тебе нужно было кричать о своей боли, почему ты молчал? Почему ты оставил меня, Тэхен? Мне ведь так больно, мне очень больно. Во мне теперь пустоты слились в одну, у нее теперь края оборванные, лоскутами висят. Во мне теперь ничего не осталось, лишь твой образ в подсознании возникающий, все еще заставляет жить. И что мне теперь со своей жизнью делать, как мне теперь с ней рука об руку идти, когда она отобрала самое дорогое? Как мне ей в глаза смотреть, натягивая на лицо радостную улыбку?

— Я не могу! — кричу со всей силы. — Я не смогу без тебя, Тэхен! Почему оставил меня, почему ты позволил болезни овладеть твоим телом? Почему я остался один?

Горло саднит, от этого становится только хуже. Я больше не понимаю, где реальность, а где сон. Это все моя реальность с гниющей плотью. В этой реальности все ярко-красным окрашено с примесью желтоватого цвета. В этой реальности я прижимаю к себе труп Тэхена. И в этой реальности мне не хочется жить. И мне бы вместе с Тэхеном покинуть это место, но он оставил меня жить. Но как я буду без него? Я теперь больше ничего не понимаю. Самые хорошие люди уходят в таком возрасте, да еще и с такими муками.

Я переплетаю пальцы с тэхеновыми. Вернее пытаюсь это сделать, но у меня ничего не выходит, потому что парень начинает деревенеть. Его пальцы не сгибаются так, как мне это надо. Я отчаянно пытаюсь скрепить наши руки, но так боюсь, что просто сломаю его кости. Мне остается лишь рыдать, прижав ладонь ко лбу. Я целую эту ладонь неустанно, зная, что это не поможет его вернуть. Тэхена ничего не вернет: ни мои мольбы, ни крики, ни слезы. Он больше никогда меня не услышит, как и я его. Тэхен больше никогда меня не увидит, как и я его.

— Я так сильно люблю тебя, — шмыгаю носом. Костяшками пальцев оглаживаю бледную щеку. — Почему не забрал с собой?

Я думал, что давно уже выплакал все свои слезы, думал, что после смерти Чонгука и Чимина их больше не осталось. Я не ошибался так никогда. Я не могу остановить этот поток. Я начинаю задыхаться. Легким так больно, когда пытаюсь набрать в них воздуха. Грудь горит, будто кочергой прижгли. Я не хочу думать о будущем, теперь для меня его не существует. Я ведь просто хотел прожить мирную жизнь вместе с парнем, у которого небо вместо волос. Я научился любить, научился понимать и принимать других людей. Я многому научился за эти четыре месяца. Эти четыре месяца были так ничтожно малы.

— Все будет хорошо, — поглаживаю по волосам. — Теперь все будет хорошо.

Я не смог даже увидеть его глаза. Ему было больно, когда он умирал? Звал ли он меня? Что Тэхен чувствовал, когда это произошло? Понял ли он, что умирает? Видел ли он ее — смерть, а если видел, как она выглядела? Мне нужно не ошибиться, когда я буду искать ее. Нужно не спутать ее ни с чем другим. Я должен с первого взгляда понять, что это она.

Тэхен, встретимся ли мы с тобой когда-нибудь? Я хочу верить, что в следующей жизни встречу тебя. Хочу верить, что там, на небесах, мы увидим друг друга. Мне хочется верить, что мы ничего не забудем, как только увидимся, сразу вспомним, как сильно любили друг друга. Тэхен, ты дождешься меня? Пожалуйста, дождись. Я обязательно приду к тебе, и тогда точно ни за что и никогда не отпущу. Веришь ли ты мне? Прошу, поверь. Кроме тебя я больше никого не полюблю. Ты только дождись меня, прошу. Не могу сказать, как скоро мы увидимся. Возможно, это будет очень скоро, а возможно, через несколько десятков лет. Возможно, я приду, когда солнце падет, когда земля расколется надвое, когда моря иссохнут. Я обязательно приду.

— Ты самый лучший на свете, — улыбаюсь сквозь слезы, поглаживая по щеке. — Ты самый нежный. Нежнее шелка и кожи младенца. Ты самый неземной, самый красивый, самый дорогой. Я люблю тебя, всегда и буду любить, — целую в прохладные губы.

Ночью я, взвалив Тэхена на спину, иду в кромешной темноте. Я наизусть знаю дорогу, могу дойти даже с закрытыми глазами. Когда-то я увидел это место. Здесь пусто и тихо. Это было, когда я шел от очередного дома к другому. Я хотел показать это место Тэхену, когда город перестал бы страдать от чумы. Я покажу его Тэхену, только он больше этого не увидит. Я ни за что не отпущу Тэхена вот так, отдав тело извозчикам. Я хороню Тэхена сам, под ивой, что никогда до этого не плакала. Там, за несколько верст от дерева, простирается маковое поле. Ива плачет, когда я помещаю парня в вырытую яму. Смахиваю ее слезы с его лица. В последний раз целую в лоб, в запястье.

Чон Тэхен умер 6 августа 1665 года в возрасте шестнадцати лет.

***

И дни полились бесконечным потоком. Иногда я не мог сосредоточиться на работе. Я слишком много думал о Тэхене, и каждый день просил забрать меня. Я склонил голову перед чумой, сам в ее руки отдался, на коленях умолял и меня забрать, а она по голове гладит и на ухо шепчет: "Живи". Обдав щеку холодным дыханием, произносит: "Я не наигралась еще. Хочу больше боли, больше слез. Мне нужно упиться ими, на века запастись. Я буду в твоих соленых слезах купаться, отныне моя ванна всегда только ими будет наполнена, отныне в моей кружке всегда будут твои слезы. Для меня они — горькие пилюли. А горечь и обиду я очень люблю. Поэтому ты будешь жив до тех пор, пока не станешь полностью пустым. Тогда я, бок о бок со смертью, приду за тобой".

Чума меня не забрала, сколько бы я не просил. Кругом одни лишь трупы, а я все еще жив. Август закончился, так и не внеся ничего нового. Стало лишь хуже.

К сентябрю число заболевших возросло. Чума набрала ужасающие обороты. Ям катастрофически перестало хватать. Они слишком быстро заполнялись трупами. Ямы становились все глубже, а в начале сентября вырыли котлован в расчете, что его хватит на несколько месяцев. Яму закончили рыть примерно четвертого сентября. С шестого сентября в ней начали хоронить прокаженных. К двадцатому сентября, то есть через две недели, когда в нее сбросили одну тысячу сто четырнадцать тел, пришлось остановить дальнейшее захоронение, так как тела лежали уже лишь в шести футах от поверхности.

Мы рассчитывали к ноябрю победить чуму, но она стала лишь злее, будто чувствовала скорую гибель. Она взялась за город с особым усердием. По данным официальных сводок жертв чумы с восьмого августа по десятое октября в городе погибло пятьдесят тысяч человек. Это я говорю только про официальные сводки, по неофициальным их намного выше.

Я практически не видел ни солнца, ни луны, ни звезд. Я почти не ел, из-за чего сильно сбросил в весе. Я стал походить на труп, передвигающийся только ради других людей. Мне хотелось вылечить остальных, доказать себе, что я не ничтожество. Я мог жить жизнями только других людей, надеясь на их скорое выздоровление. Работа стала для меня неким спасением. Я не мог думать о Тэхене, потому что был слишком загружен и уставшим. Я погрузился с головой в свою профессию, лишь бы не делать себе больно воспоминаниями о нем. Но порой и это не помогало. Ночью он снился мне. Ночью я практически не спал. Это было именно то время, когда осознание било с такой реальностью, что голова гудела и виски очень сильно сдавливало.

Болезнь сбавила обороты только с приходом зимы, а весной 1666 года люди начали возвращаться в город. В феврале в город вернулся сам король. Местами чума еще давала о себе знать, ненасытная девица. Она так не хотела покидать наш город, сколько бы мы ее не гнали.

Главную точку в искоренение эпидемии положил пожар 1666 года. Именно после него локальные вспышки чумы прекратили свое существование. Две ужасающие картины, что чуть не стерли наш город с лица земли. Но одна победила другую, а мы победили ее. И тогда все закончилось, только радости от этого я не ощущал. Я все еще ходил по улицам, совсем забыв, что больше некого лечить. А потом я просто лежал дома, отказываясь куда-либо выходить. Спустя четыре года после смерти Тэхена я начал потихоньку приходить в себя. Тэхен бы не хотел видеть меня таким разбитым, он бы обвинил в этом себя. Я должен достойно прожить данную мне жизнь, чтобы он никогда за меня не стыдился. Я все еще верю, что он видит меня с небес. Ради него я должен идти вперед. Кулон теперь всегда находится в кармане. Иногда я слишком сильно сжимаю его в ладони. До такой степени, что ребра оставляют следы. Мне легче от этого. Так я чувствую Тэхена.

Мы прошли такой долгий путь, кто-то обрел веру, а кто-то ее потерял. Кто-то постарел на несколько лет. Но всех жителей Лондона объединяет одно — победа над чумой. Пусть это случилось слишком поздно, когда она уже забрала так много людей, но мы смогли.

Теперь я верю, что будущее есть. Пока мы вспоминаем ушедших, пока воспоминания о них придают нам смелости и уверенности в себе, мы можем ступать в будущее с широко распахнутыми глазами. Мы можем уберечь это хрупкое создание. Познав однажды боль, мы теперь вовек запомнили ее последствия. Теперь эта боль стала движущей силой.

Часть 2. Тени прошлого за моей спиной

Лондон. 12 августа 1697 год.

Все стихает. Сегодня я держался молодцом. Мой голос едва ли дрогнул в определённых местах рассказа. Слышу шаги Рина. Он тихой поступью подходит ко мне. Я чувствую тепло его ладони на своем плече. Как же я благодарен ему за всю поддержку, в которую он вкладывает искренние чувства. Лишь только сейчас я слышу всхлипы из зала аудитории. Вскинув голову, вижу, как люди смотрят с такой болью на меня. У кого-то в глазах застыли слезы, кто-то держит платок у области рта, кто-то просто сидит, опустив голову вниз. Я ведь говорил, что по окончании моей исповеди люди уже не будут так надменны. Мне тяжело видеть их изможденные и печальные лица. Но эта часть моих исповедей.

В зале включается несколько дополнительных лампочек, делая его чуть ярче, но не настолько, чтобы ярко светить. Мягкий свет ложится на лица людей, освещает их слезы и тоску. А мне так спокойно, не знаю отчего. После исповеди на душе хоть и становится так невыносимо больно, но в то же время приходит такое необходимое облегчение. Не знаю, как бы жил без них. Я уже не вижу смысла жизни без вот таких вот собраний.

В зале есть даже молодежь. Все молчат, переваривая полученную информацию. Знали ли они, что именно происходило с их предками? Могли ли они предположить, что их бабушки и дедушки увидели ад на земле? И вот сейчас они сидят поникшие, сейчас они понимают, как сильно обязаны им жизнью. И теперь-то они начнут ее ценить. Мы столько сделали только ради вас — тех, кто не познает той же участи, что и мы. Мы старались ради вас, чтобы вы никогда не увидели того, что увидели мы. Чтобы вы никогда и ни за что не потеряли таким вот образом родных людей. И теперь я облегченно выдыхаю, потому что вижу в их глазах осознание, потому что вижу в них теплоту по ушедшим людям.

— Это действительно было так, — с теплотой говорит Рин. Он сильнее сжимает мое плечо, я едва заметно киваю. — Самое время вам задать интересующие вас вопросы. Только не налегайте слишком сильно, — предупреждает Рин. — Юнги все же сложно вспоминать о тех днях, но он постарается ответить на все ваши вопросы. Да, Мин Юнги? — он улыбается уголками губ. Порой этой улыбкой он напоминает мне Чимина.

— Да, — улыбаюсь в ответ, а потом поворачиваюсь к людям, сидящим в зале. — Задавайте свои вопросы, — киваю.

Сперва в зале становится тихо, потом я слышу шепот. Они стараются подобрать наименее безболезненные вопросы. Они могут не переживать, я все равно отвечу на все, какими бы сложными они ни были. Я хочу, чтобы они полностью узнали мою историю, чтобы с помощью нее берегли себя и своих близких. Чтобы не принимали заботу как данность, как когда-то сказал мне Тэхен. Мы должны благодарить людей за их заботу, любовь, теплоту, что они нам дарят. И пусть они хоть сотни раз скажут, что никакой благодарности не нужно, я же считаю, что это делать нужно.

Женщина в зале робко поднимает руку. Она неуверенно смотрит прямо мне в глаза. Я вижу, как ей неловко, она так сконфужена, но в то же время ее очи полны интереса. Я тепло улыбаюсь ей. Пусть не боится, пусть задаст свой вопрос. Я хочу слышать, что они мне скажут, что именно их интересует. Это ведь здорово — ощущать такую отдачу от незнакомых людей. За столько лет собраний я так много видел людей, что теперь у меня в голове каша. Но от этого становится только легче.

— Я хотела бы спросить, — начинает женщина, слегка краснея. — Почему вы остались в Лондоне, почему не уехали обратно, к родным?

— Лондон стал для меня этим местом. Здесь остался самый родной человек. Я не могу представить себе жизнь в другом месте. Этой мой дом, здесь все, кто мне так сильно дорог.

— Но ваши родители, — подает голос молодой худощавый парень. На носу сидят круглые очки, а в правой руке расположилась черная папка. — Почему вы не захотели с ними жить? Разве вам не сложно было оставаться в этом городе после стольких событий? Почему вы хотя бы не попытались?

— Признаю, было сложно, — киваю в ответ. — Родители скончались, когда мне было двадцать два года. У меня никого не осталось. До двадцати пяти я жил один, а потом встретил Тэхена и его братьев. Конечно, этот город стал мне родным. Как бы я уехал, когда Тэхен захоронен здесь? Как бы оставил их совсем одних? Сначала я даже не выходил из дома, но потом понял, что должен жить ради других людей. Я ведь доктор, это смотивировало меня взглянуть на жизнь с другого ракурса. Я встал на ноги, пусть это было и сложно. А больше всего я рад, что встретил Рина. Именно он придал мне уверенности в себе, именно он предложил поведать миру свою историю. Так я оказался перед вами.

— Как вы познакомились? — спрашивает мужчина с пивным животом. Синяя рубашка чуть ли не трещит по швам.

— Вы, наверно, не поверите, — смеюсь я. — Я сам удивился, когда Рин заявился перед порогом моего дома. Он сказал, что когда-то во время чумы я лечил его бабушку, и она осталась жива, правда скончалась через два года после этого. Рин тогда жил в маленькой деревне, он прекрасно был наслышан о болезни, что так рьяно охватила город, но был тогда еще совсем зеленым подростком, чтобы понимать в этом что-то. Рин рассказал мне о том, что бабушка очень долго рассказывала ему обо мне. Тогда он сам решил взглянуть на этого самого доктора. Спустя несколько лет он приехал в Лондон, каким-то образом узнал адрес моего проживания. Вот так мы и познакомились.

— Между прочим, — вставляет Рин. — Ты был тогда еще молод.

В зале разносится сперва неуверенный, а потом такой заливистый смех. Я сам начинаю смеяться, Рин подхватывает. В его глазах я видел удивление. Он не ожидал, что его слова вызовут такую реакцию. Рин всегда разбавляет такие тяжелые моменты. Рин действительно похож на Чимина, но об этом я ему никогда не говорил. Улыбаясь, поглядываю на смеющегося мужчину. Глаза-щелочки в виде полумесяца придают ему шарма. Может, он родственник Чимина? Кто бы это знал. Я очень рад, что встретил его в своей жизни.

— Ну все-все, — произношу, держась за живот. — Хотите еще что-нибудь спросить?

— А что случилось с Намджуном? — спрашивает молодая девушка в черном платье.

— Я видел его среди мертвецов, лежащих на улице. Это было еще до того, как заболели Чонгук и Чимин. Это было задолго до этого. Я был уверен, что он покинул город, потому что перестал появляться в гостинице. Но в тот день, когда я ясно увидел его, когда понял, что это действительно он лежит среди гниющих трупов, колокола в первый раз зазвонили в моем сердце. Намджун стал первым, кто открыл мне истинность чумы.

— А с Джином что? — снова ее вопрос.

— Я бы сам хотел знать, — грустно улыбаюсь. — Джина за все время с начала эпидемии я ни разу не видел. Хотел бы я знать, где он, что с ним. Я бы с радостью увиделся с ним. Мне все же хочется верить, что он жив.

— Вы навещаете Тэхена? — не вижу, кто это спросил. Но от этого вопроса все тугим узлом скручивается, к горлу подступает ком. Мой Тэхен... Любое напоминание о нем — надрезы острым лезвием.

— Думаю, не стоит задавать такие вопросы, — встревает Рин, завидев мое состояние. — Он всегда его навещает. Мин Юнги слишком устал, думаю, на этом мы закончим.

Люди понимающе кивают. Зал медленно пустеет, а когда остаемся только мы с Рином, я подхожу к нему и крепко обнимаю. Мне не описать словами, как я благодарен ему. Рин столько сделал для меня. Все эти годы он был рядом, помогал мне пережить мои душевные раны. Даже когда меня накрывало с головой, Рин всегда был рядом, чтобы помочь в трудную минуту. Он никогда не оставлял меня одного.

— Спасибо тебе за все, — треплю по светлым волосам. — Проживи хорошую жизнь.

— Юнги, — он шмыгает носом. — Не говори так. Ты ведь еще ничего не знаешь.

— Да, — тепло улыбаюсь. Не удерживаюсь и вновь прижимаю его к себе. — Поезжай один, я возьму такси.

— Ты поедешь к нему? — он утирает тыльной стороной непрошенные слезы.

— Я должен увидеть его.

На улице я ловлю такси. Мы доезжаем до макового поля через полчаса. Ива все еще стоит над могилой Тэхена. Она своими кудрями охраняет его покой.

— Тэхен, — сажусь на одно колено. — Вот и прошла моя исповедь. Еще несколько человек узнали нашу историю. Ты ведь не злишься? — поглаживаю холодное могильное надгробие. — Знаю, не злишься. Я скоро приду. Ты ведь все еще меня ждешь, правда? Совсем скоро...

***

Юнги не видел, как аудиторию одним из первых покинула высокая фигура. Скорее всего, он был бы рад, увидев его. Но фигура эта предпочла остаться инкогнито. Юнги бы рад был видеть кого-то из своего прошлого, он бы пожал его руку, он бы с ним поговорил. Но Юнги не видел, а фигура ушла, будто ее и вовсе не было.

Юнги вернулся домой поздним вечером. Он принял душ, положил кулон на тумбочку рядом с кроватью. На тумбочке этой покоилась их с Тэхеном фотография. Там они сидят вдвоем, Тэхен смешно скорчил лицо. Юнги с любовью поглаживает острые края рамки, в которой находится фотография. У них была еще одна фотография. На ней Юнги сидел, тепло улыбаясь в камеру, а Тэхен стоял позади него, положив руки на его плечи. У него лицо там серьезное. Он всегда был таким. Тэхен улыбался только Юнги и своим братьям. Та фотография сгорела вместе с домом Тэхена.

Юнги снимает свое кольцо, кладет рядом с кулоном, где уже лежит такое же кольцо, только поменьше. Фотография, кулон и пара колец — все, что у Юнги осталось от Тэхена. Мужчина тепло улыбается, утирая капельки слез.

Кто-то в аудитории задал такой интересный вопрос: "Почему чума вас не коснулась?"

Юнги не смог ответить на него. Он так молил забрать его, но чума будто совсем его не видела. Юнги смог избежать смерти тогда, его не взяла даже чума, зато поразила болезнь сердца.

Юнги лег в кровать, думая о Тэхене. Он уснул с улыбкой на губах. Больше доктор не проснулся.

Мин Юнги умер 13 августа 1697 года в возрасте пятидесяти семи лет.

Рин похоронил его рядом с Тэхеном. И впервые с 1665 года вновь ива заплакала.

Спустя год после смерти Мин Юнги Чон Хосок публикует книгу "Чумной доктор", основанную на исповеди доктора, пережившего в те годы чуму. Хосок был одним из первых, кто покинул город, и до исповеди Мин Юнги он мог лишь по слухам знать, что же случилось в те годы с жителями Лондона. Хосок не смог проигнорировать отчаянные крики о помощи некогда знакомого человека. Эта книга будет передаваться из поколения в поколение. Уже сейчас дочь Хосока поглядывает на нее, но прочитать ей отец не дает. Слишком молода, чтобы понять вложенную душу. Она обязательно прочтет, когда нервная система ее окрепнет. А потом прочтут ее дети, и дети ее детей. Эта книга станет откровением и открытием не только для жителей Лондона, но и для жителей всей Земли. Хосок поведал миру о простом человеке, внесшим огромный вклад в искоренение болезни. Теперь много людей узнали о Мин Юнги. Его могилу посещают днем и ночью, днем и ночью приносят алые розы, что он так любил.

Благодаря Хосоку, распространившему волю Юнги, люди узнали, как жил народ во время такой опасной эпидемии. 1665 год стал для жителей Лондона началом чего-то ужасающего, до тошноты страшного. Многие люди, находящиеся вне опасности, даже не подозревали о таком страшном испытании. На месте жителей Лондона могли оказаться они. Такой маленький человек бросил вызов такой страшной болезни. Даже после стольких потерь Юнги нашел в себе силы лечить людей. Он никогда не пренебрегал остальными жизнями. Именно за это люди, узнав о его истории, уважают такого хрупкого, но не сломленного человека.

***

Джин выходит из здания, кутаясь в теплую куртку. Щеки щипает мороз, а снег хрустит под ногами. Мужчина смотрит на темное небо, с которого сыпятся хлопья снега. Джин раскрывает ладонь, снежинка мгновенно тает, попав на теплую кожу.

Джин стал известным пианистом в Венесуэле. Сейчас он проживает в Валенсии. Прямо сейчас мужчина вышел из красивого здания, где играл сонату, написанную им пятнадцать лет назад. Джин больше не играет, он давно уже завершил карьеру музыканта, но когда его просят выступить на значимых для города концертах, он просто не может отказать. Сколько же времени прошло с того момента, когда Джин мечтал, что станет так известен, что будет писать свои мелодии. Кажется, будто это было в другой жизни.

Мимо проезжает такси, Джин и не пытается остановить машину. Сегодня слишком прекрасная погода, чтобы ездить в такси. На улице так спокойно и снежно, что Джин на миг задерживается, прикрыв глаза. Сколько же он не чувствовал тепла родных рук. Джин уже и забыл, каково это, когда тебя обнимают. Он до сих пор ждет своего парня, обещавшего прийти к нему.

Перед тем, как пойти домой, мужчина заходит в небольшой книжный магазин, открывшийся совсем недавно подле его дома. Джин еще ни разу здесь не был. Он ходит меж полок, вдыхая запахи свеженапечатанных книг. Он покупает книгу, как только видит название и имя писателя.

Дома Джин снимает теплую куртку и валенки. Греет воду, заваривает себе чашку черного чая. Он еще боится начинать читать купленную книгу. Джин откладывает время намеренно, хотя знает, что все равно не уснет, пока не прочтет. Мин Юнги... Как же давно Джин не слышал о нем. Как же давно он его не видел. Что же с ним стало, что стало с Тэхеном и его братьями? Джин отчетливо помнит тот день, когда они все вместе ужинали в ресторане. Тэхен открыл иного Юнги. Мужчина мысленно благодарил за это парня. Юнги говорил, что никогда не любил, но Тэхен ворвался в его жизнь, полностью изменяя его взгляды. Ведь доктор стал совсем другим. Интересно, что же с ними стало?

Мужчине хочется подорваться, чтобы скорее начать читать. От нервов он слишком сильно сжимает ручку кружки. Почему, когда так хочется, на самом деле так страшно начинать? Джин боится всего, что содержится внутри книги. За столько лет могло многое измениться.

И все же Джин, допив чай, берет зловещую книгу в руки. На обложке изображен чумной доктор в черном одеянии и в маске с огромным клювом. Он стоит боком, смотря на огонь. Мужчина, прежде чем начать читать, задерживает дыхание. Шелест страниц кажется чем-то далеким. Вот-вот он прочтет что-то сокровенное, от этого сердце колотится уж слишком быстро, чуть ли не проламывая ребра. У Джина слегка кружится голова. Он не дает себе и шанса на восстановление — переворачивает страницу, начиная читать.

Прошло много времени с тех пор, как Джин начал читать. За окном уже пробиваются первые лучики солнца. Мужчина откладывает книгу, прикрывает ладонью глаза. По щекам скатываются слезы. Он не видел Намджуна тридцать два года. Он ждал Намджуна тридцать два года. Все эти тридцать два года он не позволял себе и мысли допустить о таком исходе. Ведь Джин не хотел покидать Лондон, он хотел с Намджуном остаться. Он умолял родителей, умолял Намджуна, но что они, что сам Намджун настояли, чтобы он уехал. Джин, хоть ему и было слишком сложно, вместе с родителями покинул Лондон. Намджун обещал приехать, как только получит справку. Не получил, он сам заболел. Джин ведь столько времени ждал, он верил, что вот сейчас увидит Намджуна, что вот сегодня-то он точно придет. И все эти тридцать два года Джин каждый день повторял себе: "Сегодня".

Намджун бы обязательно выбрался из города, если бы смог. Джин даже не знал, что он болен. Намджун там совсем один остался. Парень умирал там один — все его родственники остались в Китае, а Джин, веря в то, что он приедет, согласился уехать с родителями. Каково же было Намджуну остаться один на один с чумой? Что он чувствовал, насколько сильно ему было больно? Джин кричит в голос, осознав весь ужас, через который пришлось пройти любимому человеку. Слезы застилают глаза, капают на страницы, заставив их вспухнуть.

Мужчина падает на колени, прижимая твердый переплет книги к груди. Ему так больно, что он не может подняться. Боль эта размазывает по полу.

— Прости меня, Намджун, — мужчина гладит страницу, пропитанную слезами. — Тебе было страшно, да? Прости, Намджун, — Джин скулит совсем как щенок. — Я так хочу увидеть тебя. Сколько же я ждал тебя. Порой я думал, что ты, возможно, мертв, но сразу гнал прочь эти мысли. Я не позволял им засесть у себя в голове. Я бы просто не смог принять реальность, в которой тебя нет.

Все эти годы ни на одну секунду мужчина не переставал думать о Намджуне. Джин думал, Намджун ищет его, поэтому, став популярнее, стал увереннее: Намджун обязательно где-нибудь услышит его имя, приедет и больше никогда не отпустит. Теперь уже не приедет, Джин сам отпустил его. Не дождался, надеялся. Все было зря.

Первое время Джин так яростно рвался обратно в город, но родители смотрели на него с такой печалью, что ему пришлось остаться. Не нужно было слушать их уговоры, не нужно было смотреть на их сочувствующие лица, нужно было ехать обратно, может, тогда Намджуна удалось бы спасти. Теперь уже ничего не вернешь, от этого внутри все ноет.

Если бы Джин знал, если бы он мог знать, что тогда, тридцать два года назад, стоя у ворот и прощаясь с Намджуном, он прощается с ним навсегда, не уехал бы, ни за что не оставил. И не важно, что с ним бы произошло. Пусть бы он заболел, это лучше, чем ждать столько лет, не зная ничего, надеясь на самый лучший исход. Лучшего исхода не было с самого начала.

Вернуть бы время вспять, Джин бы все изменил. Он бы с Намджуном остался, свое здоровье ему подарил. Теперь остается давиться только горечью. Теперь она — вечный спутник в джиновой жизни.

— Я люблю тебя, — шепчет мужчина, утирая слезы тыльной стороной ладони. — Очень сильно люблю. — Он закрывает книгу, помещает ее на полку. Навряд ли Джин хоть раз возьмет ее в руки, но она занимает особое место. Это как тяжелый фильм, который ты обещаешь никогда больше не смотреть, но он навсегда остается в твоей памяти.

Чума давно уже покинула Лондон, прибрав к рукам столько жизней. Она пулей снесла столько тел, многие из которых даже не были опознаны. Лондон справился с чумой, жители справились с чумой, но не с душевными страданиями.