Исповедь чумного доктора

Уложив Чимина в кровать, готовлю отвар, который заваривал для Тэхена. Он должен помочь обессиленному парню прийти в себя, успокоить нервную систему и помочь заснуть, хотя мне не верится в то, что он сможет уснуть. Чимин лежит на спине и все смотрит в потолок. Он что-то шепчет, я расслышать это не в состоянии, да и не хочу. Это что-то сокровенное, то, что принадлежит только Чонгуку. Мне больно смотреть на Чимина, я не хотел бы его оставлять один на один с горем, но, если не приду домой, Тэхен начнет волноваться и точно что-то заподозрит, а мне этого вовсе не хочется.

Тихо ступаю по половицам, они поскрипывают, но едва слышно. Дом сейчас полностью погрузился в темноту, горят лишь несколько свеч. Дом теперь нежилой будто, будто сам испустил дух, проводив владельца в последний путь. Цветы в горшках скоро завянут: Чимин уже не будет их поливать, а мне не до этого. Соседняя комната так и останется пустующей, там уже некому жить. Раньше в доме всегда был смех, была и ругань, была мелодия, которую изливал с помощью гитары Тэхен, была песня, струящаяся из соловьиных голосов Чонгука и Чимина. Здесь были откровения, иногда тайны. Здесь были улыбки, были обиды, были и слезы. Дом многое помнит, и мы тоже помним. Сейчас дом будет помнить только горе. Здесь больше не будет звучать мелодия, здесь больше не будет заливистого смеха, не будет шепотов, в которых братья делятся друг с другом сокровенными тайнами. Здесь больше не будет Чонгука...

Из приоткрытого окна слышен чей-то крик, а затем плачь. Я вздрагиваю, чуть не выронив кружку с горячим напитком, поворачиваюсь к нему. На улице слишком темно, чтобы можно было разглядеть хоть что-то. Нам и разглядывать не нужно, все и так понятно. Кто-то потерял близкого. Мы не одни. Мы никогда не были одиноки, ямы этому свидетельство. Перевожу взгляд на Чимина, он жмурит глаза. Он снова и снова проходит через ад внутри себя. Как мне помочь ему, я не знаю. Я хотел бы уберечь от этого Чимина, но болезнь не спросила нас, она забрала родного человека, оставив внутри зияющую пустоту. Болезнь с самого начала была коварна, и уж она точно знала, куда бить, как сделать из человека своего подчиненного. У нас с самого начала не было против нее оружия. И пусть, я голыми руками вытравлю ее из города. Война еще не проиграна. Пока бьются наши сердца, пока мы чувствуем, что живы, пока злость наполняет нас сильнее и сильнее, битва еще не проиграна. Мы стоим на ногах — значит, можем идти, мы проснемся завтра — значит, можем бороться. Пока последний вдох не сорвется с губ, мы будем рвать и метать, вгрызаться в глотку, голыми руками дробить ее протянутые руки. И пусть на это уйдут месяцы, человеческий организм привыкает ко всему, иммунная система выработает антитела. Нам главное не сдаться, будущее возможно. А я буду щитом для Чимина и Тэхена, приму все атаки на себя. Пусть грудь моя хоть вся будет в пулях и ранах, не победив меня, она до мальчиков не доберется. Я буду камнем преткновения на ее пути, буду острой катаной, буду топором. Кем угодно, только не тем, кто от горя перед ней на коленях ползать будет и все молить о пощаде. Не выйдет, твой план провалился, меня ты на колени не поставишь, голову перед тобой я не склоню. Со смертью Чонгука ты придала мне жадности, ты позволила вкусить такую горечь, которую я вовек не забуду. С помощью нее я буду идти вперед, каждый день, осязая ее, буду стоять в первых рядах воюющих. Эта горечь никогда не позволит забыть обо всем произошедшем, она будет источником, из которого я буду черпать силы, а для тебя она станет ядом. Я покрою ей свои доспехи, обработаю лезвие топора и катаны. Я все сделаю, но ближе, чем есть сейчас, тебя не подпущу.

Подхожу к кровати, совладав с эмоциями. Чимин рвано дышит, через приоткрытые губы вырывается свист. Он меня не слышит, настолько погружен в себя. Не представляю, что было бы со мной, потеряй я Тэхена. Даже думать об этом нет никакого желания. В тот же день я умру вместе с ним, мы ведь обещали друг другу лечь в один гроб. А Чимин? Он сейчас один остался. Пусть я рядом, а где-то ждет Тэхен, он все равно чувствует себя брошенным, самым одиноким человеком на свете. Я понимаю Чимина, уже проходил через такое. Я тоже был самым одиноким, пока не встретил их. В те года у меня никого не было, я сам справлялся со своими мыслями, сам себя уговаривал остаться на земле и жить. Чимину есть ради кого становиться на ноги, надеюсь, он помнит об этом.

— Чимин, выпей это, — я помогаю парню сесть. У него совсем нет сил, а руки так сильно дрожат, что он кружку еле держит. Я сам подношу ее к его губам. Он пьет маленькими глоточками, в кружку падают соленые слезы.

Где-то в горле застревает собственное сердце, я чуть ли не выплевываю его. В висках давит, больно. Плечи ноют, поясница, кажется, оторвется. Накатывает такая усталость, но я держусь, хоть и ноги дрожат. Вместе с пустой кружкой в руках ухожу на кухню. Там я включаю воду и, облокотившись о раковину, горько плачу. Я стараюсь звучать тише, чтобы не растормошить покрывающиеся рубцами раны Чимина. Несколько раз ударяюсь лбом о стену, но легче не становится. В раковину падают несколько капель крови — я разбил себе лоб, но боль все еще сжимает в тиски, она все еще гуляет внутри. Прикрываю рот ладонью, несмело кричу без звука, а потом сильно кусаю. Шипы все еще вонзаются в сердце. Мне не убежать от нее, она настигнет везде, даже если с опозданием.

Обессиленно сажусь на пол, размазываю кровь по лбу. Не могу прийти в себя, не могу заставить встать, взять себя в руки. Мне необходимо уединение, Чонгук и для меня был близким человеком. Я с улыбкой вспоминаю его вечно недовольное лицо. Вспоминаю, с каким восхищением он смотрел на Чимина, с какой любовью он гладил Тэхена по голове. Чонгук не смог увидеть младшего брата, вот что так сильно не дает мне покоя, вот что так сильно нагнетает обстановку. А Тэхен его больше и вовсе не увидит. Вновь ком давит на стенки горла, я до скрежета сжимаю зубы, откидываю голову назад. Слезы все равно, не спрашивая, скатываются по щекам. Они не помогают, не поможет ничего. Только какая-нибудь чудо-пилюля, только вот не существует такой, а даже если бы существовала, я бы не стал ее принимать. Лучше я буду чувствовать боль, чем тешить себя иллюзией спокойствия.

Вот бы сейчас сесть рядом с Чонгуком, послушать его хриплый голос. Вот бы проснуться, а он жив, здоров, вместе с Чимином готовит оладьи. Прикрываю глаза, слегка улыбаясь.

Мы с Тэхеном заходим в дом, Чимин причитает, что не все еще успел приготовить, Тэхен говорит ему, чтобы не переживал, мы купили пирог. Но Чимин недоволен, а кушать кто будет? Я тихо смеюсь, отойдя в сторону. Замечаю Чонгука. Он, нахмурившись, сидит в кресле, недовольство сквозит в каждой клеточке тела. Я приветственно машу рукой, он фыркает и лишь кивает в ответ. Ему не дают сидеть спокойно: уже через минуту подходит Чимин. Они бранятся, но так нежно, что невозможно назвать это руганью. "Милые бранятся — только тешатся". Кажется, так говорят. Эта фраза полностью описывает их с Чонгуком взаимоотношения. Они, пусть и с помощью ругани, делятся своими чувствами и переживаниями, с помощью нее они учатся быть услышанными. Я притягиваю Тэхена за талию, с ним мы редко ссоримся. Кусаю за кончик носа, а он звонко смеется. Чонгук, закатив глаза, встает на ноги, проходя мимо нас, задирает нос, я тут же убираю руки, приподнимаю их вверх. Чонгук улыбается кончиками губ, прячет эту улыбку, наклонив вниз голову, но я успеваю заметить и тоже улыбаюсь. Тэхен переплетает со мной пальцы, просит еще немного побыть с ним. Я убираю пряди его волос за ухо, смотрю в его глаза с некой заботой. Он обнимает меня за талию, прижимается щекой к груди. "У вас всегда так сильно бьется сердце", — шепчет. "Потому что ты рядом", — отвечаю, обхватив руками его лицо. Я нежно целую его, прижимая к себе сильнее. А потом мы идем на кухню. Я хотел бы усадить Тэхена на свои колени, он отрицательно мотает головой, садится рядом с Чонгуком на табуретку, кладет голову на его плечо. "Я люблю тебя", — говорит он, прикрыв глаза. "Я тебя тоже люблю, сильнее всего на свете", — Чонгук опускает ладонь на тэхенову. "А меня?" — возмущается Чимин, поворачиваясь к нам лицом. Он угрожающе вертит в руках ложку. "К тебе моя любовь неизмерима", — отвечает Чонгук, — "она простирается на сотни тысяч лет". Чимин довольно улыбается, на лице Тэхена красуется квадратная улыбка. "А доктора?" — неожиданно спрашивает он. Чонгук что-то бурчит себе под нос. А Тэхен одними губами шепчет мне: "Он сказал "ага"". Я довольно улыбаюсь, неожиданно для всех, в том числе и для себя, объявляю: "А я вас всех люблю". Ведь правда люблю. Тэхен, не ожидавший такого, поднимает голову, Чонгук удивленно уставляется на меня, а Чимин так и стоит спиной, а потом тихо произносит: "Мы вас тоже, доктор". Тэхен часто-часто кивает, подхватывает Чонгука за локоть, который пожимает плечами. Чимин ставит на стол тарелку с горой ароматных оладушек. Они вновь спорят с Чонгуком, что подойдет лучше: мед или сметана.

Кажется, я задремал. Открываю глаза, нос все еще щекочет запах оладий. Не сразу понимаю, где нахожусь. Кругом тишина и темнота. Я на кухне, только вот здесь нет той семейной идиллии, здесь нет этой уютной атмосферы. Тру глаза, спустя пару минут прихожу в себя. От осознания, что это был всего лишь сон, хочется рыдать. Сколько я проспал, что с Чимином? Опираясь о стену руками, встаю на ноги, пошатываясь, прохожу в комнату. Чимин так и лежит на спине, в темноте его глаза выглядят жутко.

— Тебе нужно поспать, — я сажусь рядом с ним на колени, глажу по голове. — Хочешь, я побуду, пока ты не уснешь?

Чимин согласно кивает, прикрывает глаза. Его руки скрещены на груди, а мне это не нравится — он выглядит как мертвец. Аккуратно убираю его руки, опускаю их по бокам туловища, Чимин не возражает, лишь раскрывает глаза.

— Доктор, вас не было несколько минут, что вы делали?

Я вспоминаю сладкий сон, запах оладий, голос Чонгука. Я бы хотел рассказать о нем Чимину, но не стану этого делать. Он будет плакать, не сможет уснуть.

— Мыл кружку, — я ведь не соврал, просто не всю правду сказал. — Меня долго не было? — осторожно интересуюсь.

— Нет, — он поворачивает ко мне голову. Сейчас, под светом луны и когда он так сломлен, выглядит совсем ребенок. Что же мне делать? Хочу отвернуться, но это будет ужасный поступок. Я не удерживаюсь, сжимаю холодную руку в своей, крепко целую в лоб, совсем по-отцовски. — Мне почему-то страшно здесь одному, — шмыгает носом. Я прохожусь губами по его щекам, собирая капельки слез. — Дом стал совсем пустым... Без Чонгука, — добавляет чуть тише.

— Без Чонгука все будет не так, — говорю я. — Но не позволяй горю затопить себя. У тебя есть еще Тэхен, всегда помни об этом. Если он потеряет еще и тебя, что с ним станет? Тэхен никого не помнит, кроме своей матери и вас. Матери уже давно нет, теперь еще и Чонгука. Тэхен так не сможет.

— Да, вы правы, — всхлипывает Чимин. — Я совсем забыл о нем, даже не думал все это время. Это очень плохо, очень-очень плохо. Я не должен забывать о нашем младшем братике, он плод нашей с Чонгуком любви. Именно мы вырастили его, именно мы взяли за него ответственность, я обязательно вылечусь. Как он?

— Он переживает, — признаюсь я. — Но Тэхен верит в вас. Всегда верил, он ждет вашего возвращения.

— Вы расскажите ему? — утирает слезы.

— Я не смогу, — качаю головой.

— Лучше не нужно, — кивает. — Доктор, расскажите мне что-нибудь.

И я рассказываю. Повествую ему о своей жизни. Как стал доктором, почему выбрал именно эту профессию. Я рассказываю Чимину о своем первом путешествии, как мне было страшно одному уезжать в чужую страну, как меня мучила морская болезнь. Я говорю долго, монотонным голосом, потому что сил совсем не осталось. Заметив, что Чимин уснул, зову сиделку. Она садится подле Чимина, спрашивает, как сильно он болен и что ему принести, когда очнется. Я оставляю два отвара: один от температуры, второй для успокоения нервной системы, объясняю, что нужно будет приготовить компресс, а еще попросить у стражников купить кашу. Для Чонгука не было необходимости звать сиделку, за ним присматривал Чимин. У меня нет другого выбора, я не могу находиться рядом с Чимином ночью, а оставлять его одного никак нельзя.

С каждым шагом по направлению к гостинице меня разрывает на части. Как мне Тэхену в глаза смотреть, правду норовящую сорваться с губ при себе оставить. Как мне в горе не захлебнуться, удержать себя на месте и ни в коем случае не дать ему знать о смерти Чонгука. Если я посмотрю в глаза Тэхена, то, скорее всего, сам себя задушу. Чонгук, зачем ты оставил нас? Почему так поступаешь со мной? Ты оставил Чимина одного, а мне как теперь быть с Тэхеном? Ведь я и так ему столько времени лгал, я сам себя вовек ненавидеть буду за собственные слабости, но я видел, что было с ним, когда он узнал о твоей болезни, как ты думаешь, что с ним будет, когда он узнает о смерти? Вот и я думаю, Тэхена больше не станет. Он замкнется, уйдет внутрь себя, и тут даже я помочь ему буду не в силах. Знаю, ему все равно придется когда-то об этом узнать, в тот день, когда правда всплывет наружу, Тэхен возненавидит меня, больше не станет общаться. Я готов к этому, лишь бы он как можно дольше верил в твое выздоровление, лишь бы как можно дольше оставался спокоен.

Я все же не хочу думать, что когда Тэхен узнает правду, уйдет от меня. Но это будет правильное решение, я бы сам от себя ушел, если бы от меня скрыли такую правду. Я просто хочу, чтобы Тэхен был счастлив, чтобы не познал вкуса горечи смерти. Не знаю, что ждет нас впереди, как сложатся обстоятельства, но в данный момент я буду рядом с небесным мальчиком, я буду сильным ради него и ради него же постараюсь вылечить Чимина, хоть и после смерти Чонгука я теперь уже совсем не верю в себя. Но сдаваться рано, ведь так? Кем я стану, если прямо сейчас прекращу попытки вылечить брата Тэхена? Ничтожеством, вот кем я буду. Я не хочу выглядеть в глазах Тэхена хуже грязи, поэтому сделаю все от меня зависящее.

У меня подкашиваются ноги, я так устал, что готов прямо здесь упасть и уснуть. Только мне кажется, не усну, буду лежать до утра, а потом, стряхнув пыль, вернусь к Чимину. Нельзя, я должен вернуться к Тэхену, даже если придется ползти. Пусть хоть придется вгрызаться в землю ртом и ползти, потому что и руки обессилены, обессиленно все тело. Все еще сам себе удивляюсь, как до сих пор иду. Я стараюсь не вслушиваться в посторонние звуки, там плач, страх. Все, что я до сих пор переживаю внутри себя, все, что будет еще долгое время вскрывать мои раны. Каждый день люди теряют своих родных или просто знакомых. Вчера ты сидел с ним за одним столом, а сегодня он уже гниет в яме. И сколько людей в этих ямах не знает никто, а сколько убитых горем тем более. Каждый сам справляется с ним, несет крест самостоятельно, сам же спотыкается, падает, острые углы впиваются в кожу, струйки крови стекают по телу, но мы все равно продолжаем нести этот крест. Он единственное, что осталось у нас после умершего. Это память о нем, извечная боль и непрекращающийся поток отчаяния. Мы помним, всегда будем помнить. Вы боролись, вы до последнего терпели адские муки, вы верили в нас, теперь покойтесь с миром. Закройте глаза, и больше тьма никогда не просочится в ваши сердца. Вам было больно, вы страдали, сейчас вы обрели покой. Теперь наша очередь нести бремя боли, теперь мы будем за вас выживать.

У самой лестницы, ведущей к входной двери гостиницы, останавливаюсь. Здесь яркое солнце светит, и птички поют. Вот я зайду, за столом стоит Намджун, протянет мне ключи и улыбнется. Он скажет, что Джин очень хочет увидеть меня, я согласно кивну, соглашусь поужинать с ними. Я зайду в комнату, приятно пахнущую выпечкой, умою лицо и сяду на кровать. Мои руки чувствуют твердый переплет, по ушам проходится приятное шуршание страниц. Вдыхаю запах книги, приятная пыль оседает на стенках носа. Через пару часов вваливаются ребята, Чимин, с искорками озорства в глазах, рассказывает об их заработке. Сегодня, по его словам, куча людей слушали их песни. Он разводит руки в стороны, пытаясь показать толпу. Чонгук закатывает глаза, качает головой. Чимин преувеличивает, но народу и правда было больше обычного. Тэхен застенчиво рассматривает ковер, руки сложены на коленях. Я неотрывно смотрю на него, перестаю слышать Чимина. Небесные волосы полностью завладели моим взором, а вместо запаха книг я отчетливо улавливаю запах лаванды. Мне хочется прикоснуться к почти что прозрачному мальчику, он такой сказочный и кажется мне нереальным, что я боюсь, он разобьется, как только кончики пальцев коснутся его кожи. Я силой мысли заставляю себя перестать смотреть на сказочного парня, вновь возвращаюсь к рассказам Чимина. У него покраснели щеки от возбуждения. Улыбаюсь, сообщаю, что было бы неплохо поесть, я сам еще не обедал. Парни не отказываются, садятся за стол. Тэхен держит спину прямо, вилка неуверенно зажата в руке. Он будто боится, что мясо окажется живым, взбесится и укусит его за руку. Я все же дотрагиваюсь до него, слегка сжимаю руку в своей и киваю, чтобы начал есть. Тэхен, кажется, и не дышал до этого момента. Он шумно выдыхает, кадык дергается вверх, а у меня возникает непреодолимое желание коснуться его шеи губами, унять этим дрожь во всем теле. Интересно, когда он так сильно начал меня интересовать? Интересно, когда я стал смотреть на Тэхена, как на объект вожделения, как на нечто, что так сильно хочется обнять и защитить от всех стуж? Кажется, это началось после нашей прогулки или после того, как мы начали читать книги. Парни уйдут спустя несколько часов, мне время неподвластно, рядом с ними стрелки замирают, а я не замечаю, как солнце сменяется луной. После их ухода внутри остается приятный осадок. Завтра они снова придут, я увижу Намджуна и Джина. Но ничего из этого больше не будет. Я ступаю на лестницу.

— Юнги, что с вами? — как только вхожу в номер, Тэхен подлетает ко мне, неотрывно смотрит на мое лицо, переводит взгляд на лоб. Я совсем забыл о ране. Запекшаяся кровь красуется на разбитом лбу. У меня нет сил даже дотронуться до него. — Больно? — он сочувственно смотрит мне в глаза, кончиками пальцев касается раны.

— Уже не больно, — вру. Голова пульсирует, виски все еще сжимает.

— Как это случилось? — Тэхен берет меня под руку, усаживает на кровать. Сам убегает в ванну. Возвратившись, наклоняется надо мной, протирает окровавленный лоб мокрой тряпкой. — Кажется, глубокая, — шепчет, вглядываясь в рану. Он дует на нее, складывая губы в трубочку. Мне становится легче.

— Все нормально, — я хватаю его за руку, усаживаю на свои колени и крепко обнимаю, зарываясь носом в шею.

— И все же, откуда она у вас? — Тэхен обнимает меня в ответ, а мне хочется, чтобы это длилось всегда. Чтобы не было чумы, чтобы я всегда вот так мог его обнимать, чувствовать его заботу и тепло. Я обнимаю Тэхена сильно-пресильно. Он задерживает дыхание, ничего мне не говорит. Мне необходимо чувствовать каждый миллиметр его кожи. Сейчас это необходимо так же, как глоток воздуха.

— Я упал, — целую в обнаженное плечо. Моя футболка велика ему, край свешивается с одного плеча.

— Как же так, — вздыхает Тэхен. Я позволяю ему вырваться, ослабив хватку, льну щекой к его ладони. Его ладонь теплая, невесомые касания успокаивают, обволакивают тягучей нежностью. Тэхен обхватывает мое лицо обеими руками, целует в рану. — Будьте осторожны, — просит, обнимая за шею.

— Не поднимайся с колен, — прошу я, чувствуя, что он хочет слезть.

— У вас был трудный день? — он усаживается поудобнее, кладет голову на мою грудь. Тэхен любит слушать мое сердцебиение. Я обхватываю его бедра руками, глажу правой рукой вниз до колена, а потом снова вверх.

— Можно и так сказать, — увиливаю от вопроса.

— Что-то с моим братом? — встрепенувшись, резко поднимает голову. В глазах страх, грудь рывками ходит вверх-вниз.

— Нет, конечно, нет, — глажу по щеке. — Все с ним хорошо, половину дня я провел в другом доме, не хватило людей. Там ситуация совсем плоха, вот я и вымотался.

— Хорошо, — выдыхает парень. Он берет мою руку в свою, целует костяшки пальцев. — Я хочу увидеть своих братьев.

— Я знаю, — киваю, крепко прижимаю его к себе. Я это прекрасно знаю. Знаю и то, что ты больше никогда не увидишь Чонгука. В носу щипает, а горло першит. Нет, не сейчас. Тэхен хочет поднять голову, но я ему не даю, сильнее прижимаю к себе. Мне нужно прийти в себя, только не сейчас. — Посиди вот так, — прошу сдавленным голосом.

Тэхен обнимает меня обеими руками за талию, лоб утыкается в предплечье. Я все же добиваюсь контроля над собственным телом. Ни одна слеза не скатывается по моему лицу. Я сижу вот так почти час, Тэхен не сопротивляется, только поглаживает меня по спине. Он такой понимающий, а я ему так безжалостно лгу. Ненавижу себя за это, но поделать ничего не могу. Он так слепо доверяет мне, а я, воспользовавшись этим, втаптываю это доверие, смешивая с грязью. Я сам себя за это никогда не прощу. Мне даже Тэхена нельзя касаться этими грязными руками, но без него я сломаюсь. Поэтому сильнее обнимаю, неустанно целую в длинную шею, в оголенное плечо. А Тэхен продолжает поглаживать спину, целует в подбородок. Как же я люблю тебя, но почему эта любовь делает так больно? Почему она заставляет лгать, не краснея, почему заставляет переступать через собственные принципы. Почему она разъедает недосказанностью изнутри, будто вместо крови у меня кислота. И она все выжигает, все сосуды покрывает обезображенными ранами, которые никогда не залечатся, потому что она вновь и вновь будет проходиться по ним.

Когда я возвращаюсь из ванны, Тэхен уже лежит на кровати. Он подвигается к стене, освобождая мне место. Я ложусь рядом, глажу парня по щеке. Он, ничего не подозревая, льнет ко мне, думает, что я всегда буду тем, кто будет его защищать. Тэхен даже не подозревает, что я от него скрываю. Мне больно от этого и так тяжело дышать. Я задыхаюсь от своей лжи. Разве можно самому родному человеку врать так открыто, глядя прямо в глаза? Мне так больно от его доверия, что готов добровольно лечь рядом с Чонгуком. Тэхен так открыт ко мне, он всегда был тем, кто высказывает правду. Тэхен не мог от меня ничего утаить, а я от него утаиваю то, что навеки его пополам сломает. Мне хочется рассказать, излить душевные терзания, я даже раскрываю рот, но захлопываю, вместе с крышкой гроба. Тэхен ничего не узнает, ему правду нельзя знать.

— Вы пахнете смертью, — шепчет Тэхен, а я вздрагиваю. Вот она — кара. Обрушилась на мою голову, не спрашивая, ей разрешение не нужно. Я сильно сжимаю зубы, чтобы не разрыдаться. Я стал таким слабым, что готов в любой момент заплакать.

— Я всегда пахну смертью, — собравшись, отвечаю. Руки сжаты в кулаки. Не волнуйся, он не мог знать.

Я чувствую кивок. В темноте я не вижу лица Тэхена. На ощупь нахожу его, поглаживаю большим пальцем щеку. Я чувствую его дыхание на своих губах, нервно сглатываю. Тэхен мягко касается моих губ, я ему ответить не в состоянии.

— Сегодня вы отчетливо пахнете смертью, — продолжает меня добивать. Я облизываю пересохшие губы. — Мне тяжело дышать.

— Прости... — шепчу, больше ничего сказать не выходит.

— Вы не виноваты, — его голос становится мягче. Он обиделся на проигнорированный поцелуй? — Но я правда задыхаюсь рядом с вами. Вы всегда несете смерть за спиной, я чувствую обжигающий холод, исходящий от вас. Но это не вы, это чума. Вы не можете контролировать это. Но почему-то сегодня я отчетливо ее чувствую, она накрывает меня, сжимает горло. Мне страшно, — произносит совсем тихо.

— Тэхен, — сердце болезненно сжимается. — Обними меня, — прошу, когда чувствую его тело, выдыхаю. — Я могу согреть тебя, просто обнимай меня. Прости, что тебе приходится испытывать такое. Обещаю, как только болезнь отступит, ты будешь дышать полной грудью. Мы выберемся, только будь рядом. Мне самому страшно за тебя. Если бы ты знал, как сильно я боюсь, что однажды увижу на твоем теле бубоны, — нервно сглатываю. — Твоя безопасность — вот, что самое главное для меня. Мы очень сильно рискуем, живя вместе, но я всегда буду тебя оберегать. Ты не заболеешь, ни за что не заболеешь, я этого точно не позволю. Если бы мы только могли уехать...

— Юнги, не печальтесь, — зарывается носом в шею. Его холодный кончик остужает меня. - Я не заболею, обещаю. Мне кажется, это должно было произойти. Это стало нашим испытанием, а пока мы справляемся с ним, ничего произойти не может, ведь так?

— Да.

Только вот это не испытание, это жизнь, и какой исход ждет нас, знать мы точно не будем. По прошествии времени будем мы рядом или нет, тоже не можем знать. Тэхен, ты заблуждаешься в своих доводах, думая, что все так просто. Это понятно, ты все еще ребенок, и хотя осознаешь всю трагедию происходящего, не можешь понять, что здесь ничего не играет по нашим правилам. Ты лучше верь в чудеса, я же в них не верю. Кто-то должен быть тем, кто увидит в конце тоннеля свет. Хоть и тусклый, но свет. Именно ты будешь этим человеком. Мы с Чимином пойдем за тобой.

Ночью меня будет всхлип Тэхена. Открыв глаза, замечаю ворочающегося по постели парня. Голова мечется вправо-влево, он громко стонет и кричит так сильно, что я, испугавшись, чуть не скатываюсь кубарем с кровати. Судорожно приближаюсь к нему, притягиваю к себе. Тэхен не успокаивается даже тогда. Он зовет брата во сне, тихонько всхлипывает. Складки на лбу разрезали лоб.

— Тэхен, — зову, слегка тормоша парня.

Тэхен затихает, но всего на пару секунд. Потом он опять зовет брата. Я вижу, как по его щекам скатываются слезы. Мой бедный мальчик, что же тебе приснилось? Целую в лоб, подминаю под себя, крепко обнимая. Глажу по голове до тех пор, пока он не затихает.

— Юнги, — шепчет, открыв глаза. Утираю слезы костяшками пальцев. — С Чонгуком ведь все хорошо? — тихонько шмыгает носом, трется им о шею.

— Да, приснился плохой сон? — всматриваюсь в заплаканное лицо. Сколько же тебе еще слез придется пролить, сколько же придется залечивать раны. Тэхен не заслужил такой жизни, отчего же он так страдает. Мне невыносимо знать о смерти его брата. Знать, но не суметь ему сказать.

— Я не помню, — шепчет, прижимаясь еще сильнее. Я стискиваю его до хруста костей, целую в любимую родинку, одной рукой прижимаю голову к груди. — Мне снился Чонгук. Произошло что-то ужасное, но я не помню. Только помню, как он звал меня, все молил помочь ему. Брату было так больно, но я не смог дотянуться до него. Между нами была пропасть, — снова плачет, размазывает слезы по моей груди.

— Я рядом, — мое дыхание опаляет его ухо. — Тэхен, я всегда рядом. Иногда нам снятся кошмары. Помнишь, я даже спать из-за них не мог, — Тэхен согласно кивает. — Это просто наши страхи. Чонгук обязательно вернется, тебе не нужно плакать. Чонгук ведь такой смелый и сильный, ты прекрасно знаешь это. Он так сильно любит вас с Чимином, что никогда не оставит одних. Это просто твои страхи, Чонгук сейчас лежит дома. Да, ему сложно, но он не сдается. Болезнь не одолела его и никогда этого не сделает. Помни об этом, хорошо?

— Спасибо.

Тэхен засыпает, а я вот уснуть уже не могу. У Тэхена слишком прочная связь с братьями, у них связь ментальная. Тэхен уже знает о смерти брата, правда на подсознательном уровне. И только я запираю все его двери, только я не позволяю правде просочиться. Я и дальше буду так поступать, потому что Тэхен слишком дорог мне. Я не смогу смотреть на него, когда он будет сломлен. Только не сейчас. Слишком много я повидал смерти, больше не хочу. Пожалуйста, прости меня, Тэхен. Если сможешь, прости.

***

Сиделка уже покормила Чимина и сообщила мне, что сейчас он спит. Ночью он часто просыпался, плакал. Я отпускаю ее домой, сам прохожу в комнату. Чимин бледен настолько, что сливается с постельным бельем. Он выглядит так болезненно, будто все силы отдал Чонгуку, себе же ничего не оставил. Меня шатает из стороны в сторону, а при попытке хоть шаг ступить, я вовсе падаю. Чимин не просыпается, это мне на руку. Опираюсь на стену спиной, смотрю на бледного парня. Как же он вымотан, будто прожил целый век. Чонгук полностью забрал его силы с собой.

Чимин просыпается ближе к обеду. Красные глаза устремлены в потолок. Он шумно дышит, говорит, что его грудную клетку что-то сжимает.

— Мне нужно тебя осмотреть, — жду его согласия. Парень игнорирует меня, но потом все же кивает головой.

Мне страшно приподнимать его футболку. Я боюсь увидеть, что болезнь прогрессировала за эти часы. Стресс мог сказаться на Чимине, сделать его тело уязвимее. Медленно тяну футболку наверх, шумно сглатываю. У меня сильно дрожат руки, даже Чимин это замечает.

— Не бойтесь, доктор. Я и так знаю, что мне стало хуже, — он сам помогает снять футболку.

Мои страхи оправдались. Если раньше на теле парня было порядка семи бубонов, то сейчас их количество превысило двадцать. Я отшатываюсь, прижимаю ладонь к лицу. Нельзя впадать в панику, еще слишком рано. Но оставлять болезнь в таком состоянии больше нельзя. Решение принимается молниеносно, и уже вечером я начинаю вскрывать бубоны.

В доме стоит страшный крик. Чимин сжимает простыни руками, кричит что есть мочи. Под конец процедуры по подбородку стекает слюна, перемешанная со слезами боли. Он рвано дышит, а глаза закатываются. Боюсь, он потеряет сознание, поэтому скорее бегу в ванну, набрав немного воды, разбрызгиваю ее на измученное тело. Чимин ко мне не поворачивается, ничего не говорит. Он больше никогда с постели не встанет.

— Как Чонгук терпел это? — еле шевелит губами. Сейчас Чимин стал еще бледнее. Мне очень страшно за него, он слишком остро чувствует боль. Порог его боли минимальный, у Чонгука он был намного выше. Чонгуку было больно, да кому не будет больно, когда наживую тебе вскрывают кожу, а потом прижигают кочергой? Конечно, это больно. Я даже представить себе не могу, что они чувствуют в такие моменты. Но Чимину очень плохо, ему нельзя вскрывать бубоны, иначе он скорее умрет от болевого шока. Мне нужно подумать, как быть с ним.

— Чонгук был совсем другим, — присаживаюсь на пол, вытираю липкое от пота тело.

— Он был таким сильным, — вздыхает Чимин. — Жаль, я так не могу.

— Ты все можешь, — вытираю лоб. — Ты очень сильный, Чимин. Я всегда восхищался тобой, вашей семьей и буду восхищаться до тех пор, пока дух не испущу. Ни за что не принижай себя. В чем-то сильнее он, а в чем-то ты. На то мы и люди, чтобы быть разными. Мы учимся друг у друга чему-то новому. Ты вот всегда все принимаешь с улыбкой, даже когда тебе трудно, не перестаешь это делать. Ты очень понимающий, сколько раз мне Тэхен говорил об этом. А то, что именно ты подтолкнул его признаться мне в чувствах, то, что именно ты был тем, кто выслушал его, не поставил под сомнения свой авторитет, о многом говорит. Ты был первым, кого он встретил, и именно ты взял его под свое крыло, а ты был-то тогда ростом с кнопочку, — нажимаю на кончик носа. Чимин слабо улыбается, но делает это искренне. — Ты очень сильный. И Тэхен сейчас сидит в номере, ждет тебя. Ты обязательно обнимешь его, вновь заставишь смеяться.

— Доктор, — Чимин поворачивается ко мне лицом, складывает ладони под щеку. — Что мы будем делать? Бубоны нужно вскрывать, Чонгуку становилось легче от этих процедур, но мне кажется, я не смогу столько терпеть.

— Я знаю, — глажу по голове. — Мы что-нибудь придумаем. Хотя бы раз или два в неделю мне нужно будет это делать. Ты сможешь терпеть?

— Думаю, смогу, — нервно сглатывает. Знаю, ему тяжело, но у нас нет никаких лекарств. У нас нет ничего, абсолютно. Мы можем лишь сами придумывать их. Я читал, что раньше, в средние века, люди пускали кровь, лечились ядом, но это варварство. Я так поступать не буду. Мы знаем, что только вскрытие бубонов дает хоть какой-то шанс человеку, но все вышеперечисленное точно не поможет. - Я постараюсь.

— Хорошо, — мягко ему улыбаюсь. Все время забываю, что на мне маска. Именно когда я рядом с ними, никак не могу к этому привыкнуть. — Чимин, я только что улыбнулся.

— Правда? — он тихо посмеивается. — А я не заметил. В этой маске вы выглядите пугающе.

— Я ворон, — взмахиваю руками, а Чимин смеется. Этот смех разносится по всему дому перезвоном колокольчиков. Ничего красивее я не слышал. Мне хочется запечатать его куда-нибудь и слушать, когда мне будет грустно или плохо. В этом смехе бурлит жизнь и надежда.

— Вы и правда на него похожи, — улыбается. — Но не взлетайте, иначе Тэхен вас даже в небе достанет, а потом спустит так резко, что вы больно ударитесь об землю.

— Я не улечу. Я не могу без Тэхена.

— Вы его так сильно любите? — Чимин никогда меня не спрашивал об этом.

— Очень сильно люблю, — киваю. — Точно так же, как ты любишь Чонгука.

Выражение лица Чимина сразу меняется. Гримаса боли отражается на нем. Он всхлипывает, я обнимаю его, глажу по спине. Чимин сжимает ткань накидки, тянет на себя, тихо воет.

— Почему он оставил меня? — если бы я знал. — Почему он ушел, не попрощавшись. Он не разбудил меня, не обнял, ничего не сказал, — если бы я мог вернуть время вспять. — Я так сильно люблю его, — я тоже. — Он сделал мне очень больно, — мне тоже. — Чонгук оставил меня, он просто ушел, а мне жить с этим горем. Я даже спать не могу, в каждом уголке дома вижу его. Я не могу без Чонгука, он нужен мне, — мне тоже. — Я не могу без него, — повисает на моих руках.

— Чимин? — встряхиваю за плечи. Его голова дергается вверх-вниз. Прижимаю два пальца к сонной артерии. Пульс есть. Он просто отключился от боли, как физической, так и моральной.

Обтерев тело парня мокрой тряпкой, натягиваю на него чистую футболку и шорты, чонгукову же аккуратно складываю и кладу на табуретку рядом с кроватью. Чимин пока отказывается приходить в себя. Потом таких дней станет больше. Скорее всего, не находясь в сознании, он может быть счастливым. По ту сторону, нам не видимую, он может быть рядом с Чонгуком, он может жить в тех днях, когда у них все было хорошо, когда Лондон не столкнулся с такой напастью как чума. Думаю, Чимин намеренно не приходит в себя. Хотя бы там он может улыбаться, хотя бы там он может не чувствовать боли.

Сиделка приходит к часу ночи. Я, попрощавшись с Чимином, оставляю его на нее. Чимин и тогда не приходит в себя. Я замечаю лишь одинокую слезу, скатывающуюся по виску. Луна поблескивает в ее отражении. Слезы его похожи на ахроит. С виду невзрачные, но таят в себе столь глубины, что в ней утонуть можно с головой, окунуться в этот неизведанный, когда-то прекрасный, но теперь уже раздирающий плоть мир. Точно так же, как ахроит преображается от действий мастера, так же и слезы Чимина несут в себе нечто — если присмотреться, можно уловить внутренний уголок его души. В нем свет и тьма навеки повенчаны, и каждая из этих сторон таит в себе загадку. Только Чонгук мог мастерски пленить его в свои сети и наслаждаться им день за днем. Слезы его прошибают насквозь, во мне раны в величину с монету, и ветер, облизывая стенки, покоится внутри. Я с невероятной тоской и щемящим чувством в груди ухожу из их дома. Оставлять Чимина с чужим мне человеком становится все сложнее и сложнее.

***

Я решил основательно взяться за здоровье Чимина, и начал усиленно лечить его. Я стал окуривать дом смесями трав, а состав отвара теперь постоянно меняется. Я не могу знать, как именно подействуют разные смеси, но уверен — что-то из этого должно помочь, раз бубоны вскрывать нельзя. Теперь я мою Чимина два раза в день. Во-первых, его тело очень сильно потеет после ночи, что помогает болезни проникнуть внутрь. Вместе с потом живые микроорганизмы могут образовывать не очень-то приятные на теле бугры, а когда еще и температура тела повышается, поры забиваются, кожа не может дышать свободно, что позволяет грязи осесть и ужиться на ней. Во-вторых, это приводит его в сознание. После купания Чимин сам говорит, что чувствует себя лучше. Тело становится легким, и находиться в сознании ему легче, в остальное же время Чимин спит. Он, конечно, приходит в себя, но это длится малую часть.

Если раньше я кормил Чонгука и Чимина только куриным бульоном, то теперь, если выпадает возможность купить говяжий, покупаю и его. В говядине больше белка и животных жиров. Истощенному организму нужно правильно и хорошо питаться. В рацион также добавил свежий горох, правда найти его все труднее и труднее — теперь мало кто ведет хозяйство. Огурцы, зелень, иногда рыба, — теперь завсегдатые гости. Овощи я стараюсь покупать различные. Иногда Чимин отказывается есть, но когда рядом я, не есть невозможно. Он уже понял, что со мной этот фокус бесполезен. Если нужно будет, руку в рот затолкаю, но парня откормлю.

Правда это все никак не излечит его душевные боли. Я же вижу, как сложно ему без Чонгука. Чимин отныне не улыбается, не встает с кровати и практически не разговаривает. Все свое время он находится наедине с собой, меня в свой мир не пускает, и все тянется к футболке брата. Я всегда стараюсь одеть его в чистое белье, но Чимин все равно натягивает на себя футболку брата, а стирать мне ее запретил. Скажу прямо, лукавить совсем не буду, в один день я очень сильно разозлился на него. Я ведь ради него стараюсь, какой толк его мыть, если он в итоге натягивает грязную футболку. Когда Чимин спал, я убрал ее в комод. Это было ночью. На следующий день, увидев, что футболки нет рядом, Чимин закатил такую истерику, что мне в итоге пришлось ее вернуть и больше не трогать. Чимин кричал, несколько раз даже ударил меня. В бешенстве он сказал уходить из его дома и больше никогда не появляться. И знаете, это очень сильно задело меня. Я понимаю, Чимин болен, а футболка для него — невидимая связь с братом. Я все это прекрасно понимаю, но горечь от его слов сразила меня. Я знаю, что далеко уже не маленький, что, возможно, это пустяк в такое-то время, но мне было до першения в горле обидно. С тех пор к футболке я не прикасался, а Чимин так и не извинился передо мной. Ему и извиняться не за что.

Чимин может часами смотреть в потолок. Иногда у него шевелятся губы, мне страшно от этого зрелища. Чимин все еще плачет. Со смерти Чонгука прошло три дня, а мы все еще не можем прийти в себя. Если я держусь, то Чимин с каждым часом чахнет. Он не дает мне даже просто поговорить с ним. Чимин замкнулся в себе и сам со своим горем пытается справиться. Но не легче ли бы ему было поделиться со мной? Хотя, наверно, я сделать ничего не смогу. Мне обидно, что Чимин забыл о своем младшем брате. Он не хочет стараться, не хочет лечиться. Ему вообще все равно, что я делаю в их доме. Я как призрак брожу из угла в угол, все стараюсь до него достучаться, но он так погряз в боли, что не может выбраться из нее. Он теперь соткан из горя и боли. Чимин теперь одна большая пульсирующая боль. Я пытаюсь вразумить его, повторяю, что он сам говорил, что обязательно вылечится, он только кивает головой и мажет безразличным взглядом по мне.

Сегодня я купил Чимину шоколадных конфет хоть это и вредно, но, может, это хоть как-то обрадует его. Я не знаю, что мне с ним делать, но надежды не теряю. Чимин вернется, обязательно вернется. Он не может оставить Тэхена вот так. Чимин может не заботиться обо мне, ему должно быть все равно на меня, но не на брата, которого он столько лет оберегал. Чимин обязательно вспомнит о нем, нужно лишь время и некий толчок. Этим толчком стану я.

Я уже нахожусь возле дома Тэхена. Завидев меня из окна, сиделка выходит на улицу.

— Как он? — стоит ли вообще спрашивать, но не спросить не могу.

Сиделка только качает головой, все причитает, что так он загнется. Я злюсь на нее, сжимаю ладони в кулаки, но держу себя в руках. Одна из конфет лопается, затопляя пакет шоколадной массой. Пока я здесь, с Чимином все будет в порядке. Вновь я примеряю маску всесильного или всевышнего. Только в чудеса я давно не верю, а это не маска, это мое лицо. Я не всесильный и вовсе не всевышний, но точно сделаю все от меня зависящее. Я упустил Чонгука, позволил земле его поглотить, с Чимином такого не случится. Даже если он сам не захочет, я все сделаю за него. Внимание Чимина от горя я все равно переключу на себя. Я добьюсь того, чтобы он вспомнил собственные слова и желания.

— Чимин, — присаживаюсь рядом с кроватью на колени, беру руку парня в свою. Ладошки Чимина мягкие, как у младенца, слегка пухлые, но такие короткие пальчики. Я с удивлением разглядываю его ладошку, раньше не обращал внимание, но оказывается, у него и правда руки как у ребенка. — Совсем как у ребенка, — шепчу, думая, что никто не услышит.

— Чонгук всегда это говорил, — доносится тихий голос. — Иногда он называл меня ребенком, когда ему что-то не нравилось в моем поведение или я отказывался выполнять его поручения. Но чаще он называл меня солнцем, лунными светом или светом луны. Мой свет луны, говорил он.

— Это красиво, — помещаю руки согнутые в локтях на кровать, сверху на них кладу подбородок. — Чонгук был чутким, — пальцами расчесываю сбившиеся в колтуны волосы.

— Он был хорошим, — улыбается. — Когда-то в приюте, когда мы с ним только познакомились... — Чимин уходит в себя, всего на мгновенье глаза его переливаются прошлым. — Однажды я вышел на кухню, это было ночью, когда все уже спали. Раньше, когда был маленьким, иногда мог ходить ночью, но на утро ничего не помнил. Один раз, это было еще дома, я очень сильно напугал мать, но потом она привыкла, а когда замечала, что я вновь хожу ночью, уводила меня в комнату, укладывала обратно в кровать. Она долго сидела рядом. В приюте, в первое время, такое происходило часто, но так как все спят, практически никто этого не замечал, даже воспитательницы, устав после долгого дня, задремав прямо за столом, упускали мои похождения. В тот день я выпил половину бутылки молока, правда тогда я сделал это осознанно. Мне захотелось в туалет, а потом, когда шел обратно, вдруг резко захотелось молока. Я помнил это, но знал, если воспитательницы узнают, накажут. Я сам знал, что это очень плохо, но не смог сдержаться. Тогда я не подозревал, что Чонгук видел мое преступление той ночью. Он не спал в ту ночь. Утром, когда обнаружилась пропажа, конечно, воспитательницы сразу подняли крик. Мне было так страшно, — голос дрожит, будто Чимин действительно проживает тот день заново. — Они кричали, что обязательно накажут виновного, как только узнают. Я боялся сказать правду, мне было так страшно. Все ребята были перепуганы, они взглядом искали провинившегося, и в тот момент, когда я начал поднимать дрожащую руку, Чонгук опередил меня. Ему перестали давать молоко, а он очень любил его, а также в наказание за столь непростительный поступок, Чонгука десять раз ударили тростью по спине. А мне было так стыдно, — сжимает руки в кулаки. — Не знаю, зачем он сделал это, но с тех пор я каждый день ходил к нему, сменял повязку на ранах. С того времени мы сблизились еще больше, но Чонгук так и не сказал, почему тогда взял всю вину на себя. Если бы это был бы кто-то другой, Чонгук поступил бы так же?

— Не думаю, — честно отвечаю. — Он заступился, потому что это был ты.

— Да, — кивает Чимин, утирая намокшие ресницы.

— Я конфет принес, — отдаю в руки пакет. — Вспомни, как сильно ты любил сладости. Знаю, тебе сейчас нелегко, но ты должен бороться. Ты ушел в себя, а болезнь прогрессирует, ей только на руку такой исход. Не отдавай ей себя, Чимин.

— Да, я знаю, — он берет одну конфету, откусывает и в наслаждении прикрывает глаза. Юркий язычок тонет в расползающемся по рту шоколаде. Удовольствие читается в выражении его лица. — Очень вкусно, — облизывает шоколадные губы. — Спасибо, доктор, кажется, мне это было необходимо, как и пинок от вас. Признаю, я слишком сильно упился горем, кроме него ничего не видел. Это горе представлялось мне чашей, до краев наполненной прозрачной жидкостью, а мне так хотелось пить, я не мог унять эту жажду, и все пил из этой чаши, но она отнимала мою волю, забирала мою жизнь. Я не могу обещать вам, что больше не буду грустить. Я буду грустить, но не так чтобы крышу срывало. Я буду грустить тихо и совсем по чуть-чуть. Больше горечью упиваться я не хочу. Я помню о Тэхене, и все сделаю, чтобы увидеть своего младшего братика. Я все осознал.

— Я рад, что ты сам пришел к этому.

— Не без вашей помощи, — он передает пакет обратно. — Мне много нельзя, лучше отдайте это Тэхену.

У Чимина огромная воля к жизни, никакому горю не сломить ее. Благодаря помощи парня, у меня больше надежд на его выздоровление. Это наша битва и проигравшими из нее мы не можем выйти. Чимин вернулся, а ко мне вернулась уверенность. Мы справимся, потому что есть третье лицо, ожидающее родных людей.