Исповедь чумного доктора

Ежедневно мое тело держит курс в сторону дома Тэхена. Я провожу в нем большую часть своего дня, остальные дома не посещаю. Я даже разругался с главой регионального медицинского учреждения, но был непреклонен. Мне в данный момент важнее всего здоровье Чонгука и Чимина, которые хоть и отчаянно пытаются бороться с болезнью, и хотя в их взгляде все чаще мелькает неверие в выздоровление, они все равно верят мне, все равно ждут моего появления. Разве я могу, оставив их, заниматься лечением других людей? Я знаю, что по отношению к другим заболевшим поступаю неправильно, но кто-нибудь хотя бы раз за это время спросил меня хочу ли я быть чумным доктором, нужно ли мне это вообще? Никто ни раз меня об этом не спросил, не удосужился поинтересоваться, каким образом мне приходится справляться с мглой внутри себя. Меня поставили перед фактом, меня не выпустили из города, так будьте добры, принимайте мои решения на счет лечения. Считайтесь с ними. Никто не имеет право указывать мне где, как и кого я должен лечить.

Я все чаще замечаю, как становлюсь все черствее и черствее. И хотя мое лицо все еще выглядит молодо, но я вижу, как глубокие морщины пролегли на нем. Они видны лишь мне. Они такие глубокие, что впору сажать в них картошку. Я вымотан, обессилен и выжат до последней капли крови. Во мне глубокие ямы, точно такие же, как и по всему городу. Все те жизни, что я не смог спасти, захоронены в них. Я помню каждого, помню каждую смерть, помню каждую секунду ее проявления. Она бывает разной, но всегда бьет в одно и то же место. Прямо в грудную клетку. И да, мне все еще лучше только подле Тэхена, только и здесь случилась загвоздка, но об этом я поведаю позже. В данный момент я нахожусь в его доме.

В последнее время Чонгук все реже приходит в себя, у него держится температура, но тем не менее состояние стабильно. Ему, несомненно, хуже, чем во второй день его болезни, то было самым лучшим временем, но то, что ему сейчас не становится хуже, уже радует меня. Чонгук спит практически целый день, но, думаю, так его организм пытается сам справляться с болезнью, посягнувшей на его жизнь. Чонгук приходит в себя, иногда даже лежит часами в сознании, но я вижу, как мучительно ему это делать. Я умоляю его бороться с болезнью, правда он не слышит этого. Чонгуку не нужны мои мольбы, он сам с ней борется, знает, что его ждут братья и я, пусть я так и не стал для него частью семьи. Важно ли это, если он стал для меня этой частью? У нас было много разногласий, хотя мне Чонгук всегда нравился, но, видимо, он хотел лучшего для своего брата. Я знаю, он стал лучше относиться ко мне, ничего более не говорит про наши с Тэхеном отношения, но я ведь не слепой. Я множество раз видел его косой взгляд в мою сторону, будто бы вспарывающий все мои органы, и пусть Чонгук думал, что я этого не замечаю, но я замечал. В нем всегда останется частичка неверия по отношению ко мне, правда мне понять не в силах, с чем это связано. Да, Чонгук бесспорно изменился, но сущность свою скрыть от меня ему не удалось. Наверно, он собственник, как и я. Я не виню Чонгука за это, он буквально вырастил Тэхена, но мне все же жаль, что я так и не смог для него стать ближе, чем просто парень его брата.

Прошло пять дней со дня заражения Чонгука и Чимина. Я давал Чонгуку три дня, но прошло уже пять. Я был не прав, и впервые в жизни меня радует этот факт. Чонгук действительно сильный парень, не посмеет он оставить Чимина и Тэхена одних, не посмеет он погрузиться в сырую яму, оставив их слезы лить. Нет, Чонгук не из этой оперы. Сегодня я не стал вскрывать лимфоузлы, ибо вчера вскрыл большую часть. Мне вообще не хочется проводить такие манипуляции на его теле, но так ему становится действительно лучше. Мне приходится сжав зубы касаться острым лезвием скальпеля его кожи. Чонгук не заплакал ни разу. Я не знаю... Я просто поражаюсь его стойкости. Мне действительно не удалось хотя бы раз увидеть его чистых слез. Он никогда не показывал мне их, как бы сложно ему ни было. И знаете, я рад, что именно Чонгук и Чимин являются братьями Тэхена. У меня никогда не было братьев или сестер, но теперь я бы хотел их иметь. Я бы хотел, чтобы и мою спину прикрывали такие же братья.

А вот Чимину стало немножко хуже. Нет, он все еще бегает вокруг Чонгука и все так же отказывается соблюдать постельный режим, но температура у него теперь держится постоянно. Она не такая высокая, как у Чонгука, но все же имеется. И бубонов прибавилось. Я не знаю, как мне поступить с ним, Чимин меня не слушает, никакие доводы на него не влияют. Мне остается лишь вздыхать и верить, что Чимин справится со всем. Я считаю чудом его здоровье. За столько дней оно практически не ухудшилось, а он каждый день проводит подле Чонгука. Чимин выздоровеет, обязательно, впрочем, как и Чонгук. Они смогут, они есть друг у друга, у них есть младший брат, ждущий их возвращения, у них есть я, пусть и толку от меня никакого.

Наблюдать за клюющим носом Чимина мучительно, но меня он снова не слушает. Все сидит на стуле, наблюдая за Чонгуком, а у самого глаза закрываются. Я прошу его хотя бы поспать, но он отрицательно мотает головой, бьет по щекам, приводя себя в чувства. И зачем он так изводит себя, когда я все равно нахожусь рядом? Хотя бы в это время он мог бы отдохнуть, но нет, сидит на стуле, хоть спички в глаза вставляй.

Я меняю компресс Чонгука на новый, а он что-то стонет во сне и зовет Чимина, который в мгновение ока оказывается рядом с ним. Хватает его за руку и все шепчет, что рядом. Чонгук мотает головой, все зовет его, и только, когда Чимин ложится рядом с ним, обнимает одной рукой, затихает. Я не мешаю им, иду в ванну, набираю в тазик еще холодной воды. Когда возвращаюсь, Чимин уже мирно посапывает, прижимаясь щекой к чонгуковой. И все бы было замечательно, если бы не болезнь. Взяв чистую тряпку, смачиваю в холодной воде, кладу на чиминов лоб. Он открывает глаза, а в них столько боли, покрывающей мою кожу льдинками, что я ежусь, будто оказался на северном полюсе, будто погрузился в ледяные воды Антарктиды. А потом Чимин вновь проваливается в сон, я же, упав на колени, тихо стону, хватаясь за сердце. Мне вдруг резко становится нечем дышать, я шарю рукой по полу, пытаясь хоть за что-то зацепиться, но задеваю тазик с водой и, опрокинув холодную воду, падаю на пол. Попытка встать не увенчалась успехом, поэтому некоторое время корчусь на полу, пытаясь снять хотя бы маску. Удается мне это только с пятого раза. Я так и лежу на полу, пока за окном не зажигаются звезды. На дрожащих ногах прохожу на кухню, готовлю новый отвар. Накрыв тело Чимина другим одеялом, сменив их с Чонгуком компрессы, возвращаюсь домой. Только мой ли дом это, ждет ли меня там кто-то? Я сомневаюсь. Теперь я никому не нужен, остался совсем один. Какой-то истерический визг вырывается из моего горла, когда я думаю об этом. Совсем один...

Плетясь по темным улицам, могу ощущать лишь пустоту внутри себя, заполняющуюся этой темнотой вокруг меня. Раньше я спешил домой, сейчас еле плетусь, потому что видеть пустой взгляд Тэхена мне невыносимо. В сотый раз задаюсь вопросом, что я сделал не так, но кто мне ответит, кто мне на блюдечке его преподнесет? Я максимально медленно иду, все оттягиваю момент встречи с Тэхеном. Не думал, что когда-то буду так себя вести, но дело не во мне, а в нем. Я уже сомневаюсь в его любви ко мне, в искренности его намерений. Пусть это звучит ужасно, но я не верю Тэхену, теперь уже нет. Это чума все из меня выбила, всю душу поимела, оставила свои отпечатки на ней. Она очернила даже такое светлое чувство, даже его себе подчинила. Скоро я стану пустышкой, нужным лишь лечить других людей, своей жизни у меня уже и не осталось. И я не понимаю, почему Тэхен так со мной поступает, почему он делает все, чтобы я чувствовал себя так паршиво. Я прекрасно знаю, его винить не за что, но просто больше не выдерживаю. Думаю, ничего не изменится. У самого порога я задерживаю дыхание, считаю до десяти и только потом вхожу в номер.

Комнату заливает приглушенный свет лишь одной зажженной лампы. Я привык к этому — с того момента, как начал лечить Чонгука, Тэхен никогда не включает свет, лишь зажигает лампу. Я останавливаюсь возле порога — дальше идти мне просто не хочется. Мне не верится, что все это происходит с нами, со мной. Тяжело вздохнув, прохожу внутрь. Тэхен сидит на кровати, подтянув ноги к груди, он даже не смотрит в мою сторону, когда я сажусь на другой конец. Я смотрю на него, а будто бы на стену или пустое место. Тэхена здесь нет, он давно уже покинул мой номер, оставил меня одного. Мне так тяжело, что хочется разрыдаться в голос, волком завыть и упасть перед ним на колени, попросить прощения, только не знаю за что, умолять, умолять и снова умолять его обратить на меня внимание. Сказать, что я здесь, жив, но из-за него умираю. Тэхен не услышит даже тогда, даже если я возьму лезвие в руки, даже если кровь зальет пол, он не увидит меня, не взглянет. Тэхен здесь, но не со мной.

Мне страшно прикоснуться к нему, страшно спросить, а в чем все-таки дело. Тэхен не понимает, что убивает своим молчанием меня, что заставляет этим меня ступать по острым лезвиям босыми ногами, что пускает по всем кругам ада. Не понимает, и не поймет. Я больше так не могу, не могу вот так, приходя домой, смотреть на его безразличное лицо. Мне невыносимо видеть его равнодушие по отношению ко мне. Все, что Тэхен спрашивает: "Как там Чонгук?". А как я, он не хочет узнать? А что чувствую я, ему совсем неинтересно? Я ведь так сильно люблю его, так сильно хотел сделать его счастливым, почему тогда он делает меня таким несчастным. Почему вживляет в вены гвозди, почему они, смешиваясь с кровью, колются, вспарывают их изнутри. Почему мое тело кровоточит, а на самом деле ничего не происходит? Разве этого он хотел, разве Тэхен этого добивался? Я хочу сказать ему хотя бы что-то, но не могу. Я не хочу слышать его ответ, не хочу принимать причину его поведения. И раз за разом один прохожу через эту боль. Но и я не вечен, ничто не вечно, моему терпению тоже пришел конец. Все эти пять дней я лишь отвечал на вопрос Тэхена о состоянии здоровья его брата, и даже первые дни пытался растормошить его разговорами, глупыми рассказами из детства, но он мне не отвечал. А потом и я перестал что-то рассказывать или спрашивать. Мы так и живем: я ухожу задолго до его пробуждения, прихожу в номер, он сидит на кровати, уставившись в пол. Спрашивает о Чонгуке. Я отвечаю, молча накладываю нам еду, а потом мы ложимся спать. Он — лицом к стене, я — лицом к столу. Никаких прикосновений, ничего.

Я раскрываю рот, а потом вновь закрываю, прикусываю нижнюю губу. Тэхен уставляется на меня пустым взглядом, спрашивает о Чонгуке. Ну да, что еще можно было от него ожидать. Грустно улыбаюсь, собираясь с мыслями. Лучше уж правда, чем так. Но, знаете, правду ведь сложно услышать. А вдруг будет еще больнее, вдруг станет так невыносимо, что солнце навсегда для меня остынет, потухнет на сотни тысяч лет. Вдруг меня ответ этот в могилу заживо закопает, вдруг я буду лежать под толстым слоем песка и скрести деревянные доски ногтями, но никто не придет, не откопает меня, не вдохнет жизнь. Вдруг правда эта скинет меня с высокого моста прямо в глубокую реку, вдруг рыбы растерзают мое тело, по кускам урвут, заживо съедят. Вдруг правда это навсегда меня калекой оставит, вдруг я больше ходить не смогу, и видеть, и дышать. Вдруг она навсегда мою жизнь с ног на голову перевернет, перекроет все пути, захлопнет клетку. Вдруг я больше никогда Тэхена видеть не смогу, вдруг я больше к своим небесам не прикоснусь. Вдруг я больше солнца своего руками не коснусь, пряди волос его за ухо не заправлю. Вдруг больше никогда ягоды винограда не испробую, сока их не испью. И тогда и не жизнь эта вовсе будет, тогда и смысла мне ступать по земле этой бренной никакого не будет. Тогда, может, не спрашивать. Может, и не нужно мне правду знать, может, лучше оставить Тэхена, а он сам когда-нибудь в себя придет, только вот придет ли? И где правильный выбор искать, где правильную тактику найти, где такой выход найти, который не станет болезненным ни для меня, ни для Тэхена?

Я смотрю на парня, не решаясь главный вопрос задать, а он комкает в руках пододеяльник, все думает о чем-то. Он бесконечно долго думает, но ведь не делится со мной ничем. Почему Тэхен не хочет мне о своих переживаниях рассказать, поделиться своим горем? Я понимаю, в этом всем замешан Чонгук, но разве мы не прошли это? Я ведь стараюсь, правда стараюсь Чонгука из рук смерти вырвать, пусть он даже без конечностей останется. Но Тэхен... Я его не понимаю, только если он сам не поделится со мной. Я должен сделать первый шаг, всегда должен это делать, потому что не хочу его терять, не хочу свои небеса упустить из-за собственной ошибки. И пусть правда эта меня пополам сломает, пусть она меня убьет, но я должен ее знать, должен помочь Тэхену, а если он захочет, отпустить. И пусть горечь от расставания меня выжжет дотла, пусть она каждый день меня разбивать будет, на крошки крошить, если Тэхену так будет лучше, я готов принять эту участь. Я все приму, лишь бы ему стало лучше. Но что-то мне подсказывает, что причина вовсе не в этом. Не спросив его, не узнаю.

— Тэхен, — осторожно зову я. Голос предательски дрожит, но я замолкаю, до боли сжимаю ладони. Тэхен мычит в ответ, все продолжает смотреть на ворсистый ковер. — Тэхен, посмотри на меня, — мог бы я просить? Нет, я его умоляю. Умоляю, потому что больше не могу так. Хочу видеть его глаза, видеть его лицо, и пусть оно печально, пусть грусть оккупировала его глаза, заполонила собой все пространство, пусть грусть эта с каждой секундой мне все больнее делает, все равно хочу видеть его лицо. — Пожалуйста, не игнорируй меня, — я тянусь к нему, но в последний момент одергиваю руку. Нельзя, лучше не касаться, иначе упаду на острые скалы, все кости раздроблю, останусь не Юнги, а просто безжизненным телом. А так хочется... Так хочется обнять, прижать к себе, чувствовать его дыхание на шее, но нельзя. Даже если бы очень сильно хотел, не смог.

Тэхен тяжело вздыхает, медленно поворачивает ко мне голову. Я вижу в его глазах такую печаль, что захлебываюсь в ней. Она давит даже сквозь пространство между нами. Я осязаю ее всей поверхностью кожи. И непонятно от чего ежусь, руками себя обнимаю. Приказываю не смотреть, не тонуть, не захлебываться, но не получается. Смотрю, тону, захлебываюсь. И почему это произошло, и зачем Тэхен должен чувствовать что-то такое, что так сильно его ломает?

— Скажи, что случилось... — лишь ветер играет со шторами. Гуляет между нами, будто бы показывая, что такое расстояние может остаться навсегда. Может ли? Я не хочу этого, совсем не хочу. — Тэхен, мне сложно. Когда я прихожу домой, все, что вижу: сидящего тебя на кровати. Ты не смотришь на меня, не интересуешься моим душевным состоянием. Тебе неинтересно узнать, как прошел мой день. Я понимаю, тебе сейчас сложно. Но, нежный, мне тоже очень сложно, а ты меня добиваешь своим молчанием. Ты будто бы специально вспарываешь меня наживаю, я не понимаю причину твоего настроения, отношения ко мне. Я тебе надоел, скажи честно.

— Нет, дело вовсе не в вас, — шепчет Тэхен, сжимая пододеяльник еще сильнее. — Дело не в вас... — повторяет, будто я с первого раза не слышу.

— Тогда в чем? Ответь, не молчи, — мольба моя достигает пика. Еще немного, всю комнату разорвет.

— Я... — запинается, смотрит на меня, готовый заплакать. Не нужно, не плачь. — Это... Чонгук... — он шумно сглатывает, все пытаясь с мыслями своими справиться. Он будто ведет войну внутри себя, там бой все никак прекратиться не может. — Это я виноват во всем. Меня тогда рядом не было, и Чонгук заболел. Я должен был находиться дома, должен был лежать рядом с ним. А меня не было, понимаете? Он бы не заболел, Чонгуку бы не было так плохо, почему меня тогда не было рядом? Зачем я оставил их одних? Это все моя вина, лишь моя...

— Тэхен, — я подвигаюсь ближе, но его не касаюсь. — Здесь нет твоей вины. Если бы ты был тогда дома, что бы изменилось? Разве чума прошла бы мимо, будь ты рядом с братьями? Не вини себя, ты бы ничего не смог изменить. Это болезнь во всем виновата, но точно не ты. Мне сложно смотреть на такого тебя, поэтому ты не должен винить себя. Ты тут вообще ни при чем. Как тебе вообще в голову пришла такая мысль? Разве ты заразил Чонгука, разве ты принес с собой чуму в ваш дом? Не кори себя, Тэхен, прошу тебя, не делай этого. Ты ни в чем не виноват.

— Вы думаете? — впервые за столько дней в его взгляде мелькает надежда, но тонет, так и не добравшись до цели. — Нет, — он мотает головой. — Это я, потому что вел себя так порочно. Я отдался вам, свое тело навеки к вам привязал, и так сильно стонал, и просил, все это теперь болезнью Чонгука на меня карой обрушилось. Да, это потому, что я так развратно себя вел, это все из-за меня. Если бы я не просил, если бы, может, вас послушал, Чонгук бы не заболел. В тот день я был бы дома, рядом с ним, а не спал бы с вами, не раздвигал бы свои ноги и не просил бы еще и еще...

Меня будто ударили, будто спустили с высокой горы прямо на собственной шкуре. Если бы я знал... Если бы знал, к чему приведет та ночь, в жизни бы его не тронул. У меня ком в горле стоит, хочется кричать и плакать. Он жалеет о нашей близости, а это так сильно меня убивает. Я даже замолкаю, не в состоянии что-то сказать, ответить или спросить. Меня просто пришибло этой новостью, расплющило под такой огромной тяжестью. Эта тяжесть тяжелее все планеты. Под ней внутри меня все лопается. Она так сильно давит, будто хочет и кости расплющить, раздробить.

— Ты жалеешь? — наконец произношу я. Тэхен дергается, подвигается ко мне ближе, всего в паре сантиметрах от меня замирает, будто прислушиваясь к себе.

— Нет, — он мотает головой, протягивает руку, но она, не достигнув меня, возвращается обратно. — Лучше бы ничего этого не было, лучше бы той ночи не существовало... Лучше бы не было, — повторяет чуть тише.

Я встаю с кровати, еле передвигая ногами покидаю номер. Да, я оставил Тэхена одного! Потому что мне сложно, потому что его слова задели мою гордость, задели мои светлые чувства по отношению к нему. Я оставил его одного, и что? Что с того, что он один теперь там сидит? Мне больно, мне невыносимо! Хочется кричать, рыдать, да даже его ударить за такие слова, пусть я никогда этого не сделаю. Тэхен убил меня лишь одним признанием. Лишил меня всего, самое главное — себя. Срываюсь на бег. Не замечаю, когда убежал от гостиницы так далеко. Прислонившись к стене, спускаюсь по ней какой-то слизью. Тэхен жалеет, он обо всем жалеет. Я испортил его, опорочил честное имя. Он теперь ненавидит меня за это, он не хотел нашей близости. Я сильно сжимаю зубы, а потом кричу, что есть мочи. Бьюсь затылком об стену, пока голова не начинает болеть, пока перед глазами не появляются черные пятна. А потом я рыдаю, кричу, стучу кулаками по земле, а слезы поливают мои отпечатки. Я ведь знал, заранее предвидел, что Тэхен пожалеет, знал, но повелся у него на поводу. Мне не вынести этой боли, мне не вынести этой тяжести, я не хочу больше видеть Тэхена, хотел бы я сказать, что он для меня больше не существует, но не могу. Как бы больно он мне не сделал, я все равно его люблю. И любовь эта пронзает отравленными стрелами мое тело. Я бы хотел сброситься в яму, лечь между трупов, чтобы сгнить через несколько дней. Мне ведь даже идти некуда, это не мой родной город. Мое место было рядом с Тэхеном, а сейчас он меня изгнал. Мне бы здесь остаться, да пусть навеки здесь сидеть, причитать, кричать, рыдать, но Тэхена оставить не могу. Если его посещают такие мысли, что в его душе происходит? Что он чувствует?

Я не хочу возвращаться в номер, но все равно встаю. Я не хочу видеть Тэхена, но все равно иду, пусть и приходится волочить себя. Вот о чем он все время думал, вот почему молчал, почему не прикасался, не отвечал мне. Я истерически смеюсь, с удивлением замечаю, что слезы вновь стекают по моим щекам. Я не знал, что одними словами можно убить, не знал, что они могут причинять такую адскую боль. Одно признание — и ты мертв. Несколько слов — ты больше не можешь ходить. Я хочу вырвать свои уши, хочу стереть себе память, да даже если сделаю это, все равно буду помнить каждое слово. Мои небеса скрылись за тучами, они оставили меня, погрузив мою жизнь во мрак. И стоило ли вообще оставаться здесь? Что я имею в оконцове? Разбитое сердце, истерзанную душу и мглу вместо света. Я остался в Лондоне ради Тэхена, а он оставил меня в нем, чтобы убить. Чтобы сломать меня и бросить. Я вновь смеюсь, а вороны, услышав, каркая взмывают вверх. Мне место там, лучше бы чума меня забрала, а не Чонгука, Тэхену было бы легче. Лучше бы я заболел, тогда Тэхен бы так не страдал и не корил себя.

Не знаю, спустя какое время возвращаюсь в номер, и зачем вообще возвращаюсь. Будто бы здесь есть мне место. Пусть Тэхен здесь живет, а мне куда идти? Не хочу об этом думать, все, что могу видеть, только истерзанного себя. Когда-то Тэхен подарил мне свою любовь, сделал мой мир ярче, лучше. Он усовершенствовал его, привнеся себя, сейчас он так грубо вырвал себя из моей груди, он вышел из нее, не забыв порвать мышцы и связки, и сердце мое с собой прихватил. Мне ничего без Тэхена не нужно, я стал слишком зависим от него. Даже сейчас, стоя около двери и не решаясь войти внутрь, все мое существо скулит по нему, просит его, пробивается внутрь, лишь бы увидеть. Пусть он меня хоть ненавидит, я-то его люблю. И мне так грустно от этого, от осознания никчемности перед ним. От осознания, что моя жизнь без Тэхена — не жизнь. Я прижимаюсь лбом к двери, пытаюсь придумать хоть какой-то план, но не могу. Войду внутрь, а дальше что? Увижу Тэхена, а он посмотрит сквозь меня. Не нужно было мне его трогать, и, наверно, не нужно было начинать наши отношения. Так и ему легче было бы, и мне. Да что я несу? Разве смог бы я его одного оставить во время мора? Как бы я чувствовал себя, будь я в своем городе, а до меня дошла бы весть о чуме в Лондоне? Смог бы я спать нормально, есть, улыбаться, жить? Смог бы я не думать о нем, не корить за трусость и слабость? Конечно, не смог бы. И даже сейчас, даже после всего я не могу оставить его одного, не могу отправить на погибель. Тэхен должен жить здесь, он не должен заразиться, я обязан его уберечь, обязан вылечить Чонгука и Чимина. Я не брошу Тэхена, не отдам на произвол судьбы. Пусть он жалеет, пусть ненавидит меня, его одного я не оставлю, даже если наши отношения не будут прежними. Мне бы только его уберечь от болезни, а со своей болью я как-нибудь справлюсь. Мне будет спокойнее видеть его рядом, будет легче знать, что он в безопасности. Да, я должен его защитить. И пусть стужа навеки гуляет во мне, пусть там все льдом до скончания моих дней покрыто будет, я не позволю чуме его коснуться. Толкнув дверь, захожу внутрь. Только вот Тэхен все решил за нас...

В номере пусто, совсем как всего несколько минут назад было в моей душе. Ветер развивает плотные шторы, а они, задев стол, смахивают с него крошки. Мне хочется смеяться, и всего-то от своей глупости. Я знаю, если засмеюсь, тут же заплачу, поэтому лишь кусаю язык и прохожу внутрь. Тэхена действительно нет, это не иллюзия, это не мое воображение, он ушел. Срываюсь с места, ищу везде, где только можно. Заглядываю в шкаф, не найдя, сильно хлопаю дверью, бегу к столу, упав на колени, заглядываю под него, будто он там прятаться может. Вы скажите "Сумасшедший", а я скажу "Да", потому что болен им, до безумия люблю и вот так потерять его боюсь больше всего на свете. Пускай он уничтожил меня своим заявлением, но своим уходом он лично мое тело хоронит под глубоким слоем земли. Я не верю, он не мог вот так оставить меня, но, чем больше думаю об этом, тем сильнее впадаю в безумие. Паника с каждой толикой осознания накрывает все сильнее и сильнее, а потом я и вовсе захлебываюсь в ней. Я судорожно ищу его по всем углам, даже там, куда бы он забраться со своими габаритами был бы не в состоянии. Сейчас мой разум подсказывает лишь искать, неважно где. Трясущимися руками поднимаю стул, срываю с кровати одеяло, может, он под ним лежит. Но Тэхена и там нет. Разозлившись, отшвыриваю его на пол, и сам же спотыкаюсь об него, упав, раздираю ладони о неровный пол, но, не заметив этого, вновь встаю, продолжая искать. Тэхена нет нигде. В спальне точно нет. Внутри теплится надежда: осталась ванна. Осторожно, медленными шагами подхожу к закрытой двери, боюсь открывать — если его нет и там, тут же упаду, мгла навсегда заберет меня в свои владения. Тогда я сам отдамся смерти. Нервно сглатываю, кадык дергается вверх-вниз, а кажется, вместе с ним сердце падает куда-то в бездну. Ладони так вспотели, что соскальзывают с ручки. Облизываю пересохшие губы, со всей силы вновь сжимаю ручку. Меня засасывает, будто в трясину. Не бойся, не волнуйся, Тэхен так не мог уйти, а если ушел, это его выбор. Сильно зажмурив глаза, дергаю дверь на себя, осторожно прохожу внутрь.

— Тэхен? — зову я, все еще боясь глаза открыть. Лучше уж во тьме быть, чтобы потом на всю жизнь там не остаться.

Слышу плеск воды, но ответа никакого. Откуда здесь вода может взяться? Медленно раскрываю правый глаз, а затем и левый, подбежав к ванне, падаю на колени, хватаю холодную руку. Он сидит прямо в одежде в холодной воде. Губы посинели, а сам он дрожит. С мокрых прядей струйки воды скатываются по лицу.

— Тэхен, что ты здесь делаешь? — растираю руку, но даже это не помогает, будто Тэхен стал соткан из льда. Будто он — сплошная ледяная глыба. И очи его все вовек застужают холодом. Ежусь, но продолжаю растирать ладонь.

— Вы здесь? — он медленно поворачивает голову, неверящим взглядом уставляется на меня. На лице вспыхивает гримаса боли, глаза наполняются горькими слезами. — Вы не ушли? — он шумно сглатывает, но слезы все ровно, сорвавшись, катятся по щекам.

— Я здесь, — киваю, обхватив лицо руками. — Не плачь.

— Вы здесь, — он больше не контролирует слезы, захлебываясь ими, кидается на шею, крепко обнимает и все повторяет "Вы здесь". Я глажу его по спине, целую в мокрые щеки. — Простите меня, — ревет прямо мне в ухо. — Я не хотел, я не жалею, ни о чем не жалею. Умоляю, простите меня, не прогоняйте, я не смогу без вас.

— Тише-тише, — шепчу, поглаживая по спине. — Я и не собирался прогонять тебя.

— Но я столько всего наговорил вам, — слипшиеся ресницы похожи на лепестки ромашки.

— Мы вольны сомневаться в правильности своих поступках, — утираю непрекращающиеся слезы. И как в таком хрупком теле их столько помещается?

— Юнги, — заливается пуще прежнего, все сильнее обнимая за шею. В какой-то момент я теряю опору и падаю в холодную воду. — Простите, — он выпускает меня из объятий и наконец-то перестает плакать.

— Я люблю тебя, — притянув за талию, усаживаю на бедра лицом к себе. Мажу носом по шее, поглаживаю кулон. — Я столько раз говорил тебе, что не оставлю тебя. Я не могу без тебя, Тэхен.

— Я вас так люблю, — кладет голову на мое плечо, а я чувствую невесомые слезы. Он громко шмыгает, сильнее прижимаясь ко мне. — Я не хотел вас обидеть, я правда не жалею о той ночи, просто Чонгук...

— Ничего не говори, — прошу я, поцеловав в выемку ключицы. — Не нужно. Главное, ты сейчас со мной.

— Я всегда буду с вами, — подняв голову, жарко целует в губы. И все. Не было никакого разговора, не было боли, обиды и слез. Не было потерь, были лишь приобретения.

— Почему ты сидел здесь? — разорвав поцелуй, целую в кончик носа, он переплетает со мной пальцы.

— Я просто хотел принять ванну, — прикрыв глаза, водит носом по щеке. — Думал, смою с себя гнусные заявления, но ничего не помогло, — добавляет чуть тише. — Но сейчас все иначе, когда вы рядом, я спокоен. Пожалуйста, никогда не оставляйте меня, — смотрит с такой надеждой.

— Я никогда тебя не оставлю, — целую в лоб, одной рукой убираю мокрую челку, второй — прижимаю ближе к себе. — Моя жизнь без тебя — не жизнь. Так скажи, как я могу тебя оставить?

— Юнги... — любовь чувствуется в каждом его движении, в каждом взмахе ресницами, в этом наполняющим меня теплом взгляде. — Я люблю вас, — губы его манящие одаривают мои уста соком винограда. Он целует аккуратно, нежно, грудь вздымается вверх и вниз. Его длинные пальцы зарываются в волосы, кончики массируют кожу. И грудная клетка с трепещущим сердцем за ним навсегда склеивается с моей.

Мы не замечаем холода, не замечаем темной ночи. Нас связывают объятия, новое доверие, которое стало теперь в разы сильнее. Мы сидим в ванне, не замечаем, как дрожат наши тела, а губы у нас вовсе не синие, они красные, вспухшие. После таких ссор, после таких откровений наша связь стала еще сильнее. Мы вправе путаться, вправе блуждать, но найдя путь, все равно придем друг к другу. Как бы мы не ссорились, что бы не говорили, наши жизни переплелись, образуя целостное дерево. Его корни — наши сердца, его ствол — наши души, его ветви — наше доверие, его листья — наше будущее. Пройдут году, месяцы сменят друг друга, за летом придет осень, заставит листья покинуть ветви, зима покроет снегом их одичалые ответвления, но корни всегда будут в земле, всегда будут тянуться друг к другу, ствол всегда будет так же величественен, силен. Он будет делиться жизненными ресурсами с тонкими ветвями. Что бы не случилось, что бы не происходило, дерево останется на своем месте.

В глазах Тэхена блестят слезы, в них же блестит жизнь. Его руки тянутся ко мне, его губы шепчут признания. Я люблю Тэхена даже после такого, я люблю Тэхена всегда. Всего лишь несколько часов назад я думал, что потерял его навсегда, я было чуть не раскрошился, чуть не оставил собственное тело без души, но сейчас все склеилось, сшилось, все вновь заблестело. Тэхен уничтожает, он бросает, но он же спасает. Больше я не возвращаюсь к тому разговору, то были не слова Тэхена, он сам признался. Я не обижаюсь на него, хотя мог бы, но зачем? Зачем мне делать из себя жертву, зачем вымаливать у него прощение за столь колкие слова, если он мне дорог? Я рад лишь одному: Тэхен на самом деле не ушел от меня, он ждал, смотря на дверь, трясясь от холода. Он боялся потерять меня. Мы обжигаемся, иногда мы дарим друг другу боль, но взамен ее приходит сладкая пилюля, заживляющая все раны, сшивающая каждый глубокий порез. Раньше я не думал, что смогу встретить человека, который сможет полностью изменить мою жизнь, теперь я поверю чему угодно — Тэхен стал доказательством этому. В жизни этого необычного парня заключена моя.

Мы не спим всю ночь, после стольких дней молчания нам есть чем поделиться. Тэхен улыбается, сам ластится, обнимает, и все не может прекратить целовать меня. Он слушает рассказы из моего детства, делится своими. Тэхен больше не спрашивает о Чонгуке, он верит мне. В его взгляде заключена сила, которой нет у меня. Я создам прочный стержень внутри себя, точно такой же как и у небесного мальчика, ставшего мне всем. Мы засыпаем всего за полчаса до моего пробуждения, но именно сегодня я чувствую невероятную бодрость, именно сегодня я верю в себя. Утром я сильно стискиваю Тэхена в объятиях, а он даже не просыпается. Я улыбаюсь, улыбка эта так широка и ясна. Она простирается, словно фьорд. Перед самым уходом Тэхен раскрывает глаза, улыбнувшись мне, повисает на шее. Он не просит, не спрашивает, я читаю все по его взгляду. Упав на кровать, целую в губы, поглаживая бока. Он улыбается сквозь поцелуй, сильно манит, но я все же отрываюсь. Пролежав с ним несколько минут, увидев, что он уснул, встаю, касаюсь раскрасневшихся губ пальцами. Мне остается лишь надеяться, что таких дней у нас будет в неограниченном количестве, будто мы выиграли самый главный приз, а это неизмеримая награда.

***

Дом тихий, словно необитаемый остров. Сегодня Чимин совсем молчит, сидит рядом с Чонгуком, такой осунувшийся, что кажется, скоро упадет, поранив себя, но упорно продолжает сидеть. Сколько бы я не говорил, от Чонгука отходить он не хочет, будто чувствует, что времени у них совсем мало осталось. Мне тяжело смотреть на Чимина, не только на Чонгука. Болезнь подкосила их обоих, на двоих свои отметины оставила. Я тяжело вздыхаю, присаживаюсь рядом с ним на соседний стул. Чонгук пока в себя не приходил, но, может, это лучше. Ему и так плохо, а при виде такого Чимина становится в два раза хуже. Я же вижу, когда Чонгук в сознании, он не перестает смотреть на парня, а лицо все сильнее и сильнее омрачается. Невыносимо вот так каждый день чувствовать их отчаяние и боль. Знаю, я должен быть рядом.

— Ты еще не завтракал? — спрашиваю, касаясь тыльной стороны чиминовой ладони. Его руки покоятся на коленях, от моего прикосновения он начинает ерзать на стуле.

— Нет, — мотает головой, на меня не смотрит. Я устало смотрю на Чонгука. Под маской жарко, под плащом невыносимо, но не могу снять их.

— Иди, я принес рисовую кашу, — киваю головой в сторону кухни.

Чимин нехотя встает, пока его тело не скрывается за проемом, смотрит на Чонгука. Как только я слышу, как гремит посуда, облегченно выдыхаю. Не будь я здесь, Чимин бы совсем не кушал. Подвигаюсь ближе к Чонгуку, смахиваю пряди со лба. Он болезненно морщится, стонет во сне имя брата.

— Я здесь, — шепчу, сжав его руку в своей. Чонгук замирает, легкая улыбка трогает его губы, а потом пропадает. Чонгук борется с болезнью, но побеждает пока только она. Это игра в одни ворота, которую, возможно, никогда не удастся выиграть, взять реванш. Я стараюсь не думать об этом, Чонгук обещал мне, он обещал сам себя выйти победителем. До побеления костяшек сжимаю его руку, ему, скорее всего, больно, но не больнее того, что с ним делает болезнь.

Убрав пряди со лба, опускаю мокрую тряпку на лоб. Парень начинает чаще дышать, ресницы подрагивают. Раскрыв глаза, уставляется на меня и даже улыбается. Улыбаюсь в ответ, но вспоминаю, что видеть он этого не может.

— Где Чимин? — облизывает пересохшие губы.

— Кушает, — сажусь рядом с кроватью на колени. — Тебе тоже нужно поесть.

Тут же в комнату влетает Чимин, падает рядом со мной, зарывается носом в чонгукову шею.

— Я боялся, что ты больше не проснешься, — его едва слышно, плечи начинают подрагивать.

— Что за глупости ты несешь, — злится Чонгук, обнимая парня одной рукой. — И почему ты плачешь? — брови нахмурены.

— Прости, — шмыгает Чимин, отодвигается от Чонгука и принимается утирать тыльной стороной ладони щеки. — Со вчерашнего вечера ты не приходил в себя. Такого еще не было, я очень испугался. Раньше, хотя бы на миг, ты открывал глаза, чтобы показать, что все еще здесь, сегодня ты этого не сделал.

— Чимин, — Чонгук хлопает ладонью по постели рядом с собой, Чимин без слов садится на кровать. Чонгук, морщась от боли, приподнимается на локтях, тяжело дышит. Чимин обеспокоенно смотрит на него, помогает приставить подушку к спинке кровати.

— Все хорошо, — облегченно выдыхает Чонгук, облокачиваясь на подушку спиной. — Иди сюда, — обнимает парня, целует в плечо. — Ты ведь знаешь, просто так я не сдамся, — вымученно улыбается.

Я выхожу из комнаты, пока они целуются. Даже в такие моменты они не могут отпустить друг друга. Пусть побудут вдвоем, а я пока готовлю Чонгуку кашу, завариваю отвар, бросаю в него листья смородины. Я прекрасно знаю, как противен на вкус отвар, может, хоть смородиновые листья исправят это положение.

Чимин помогает мне покормить Чонгука, с благодарностью смотрит на меня, почувствовав запах смородины. Они давно привыкли к горечи, но мне все же хочется убрать ее. Братья пока не могут есть сладости, хотя они их очень любят, совсем как Тэхен, а смородина привнесет отголоски прошлой жизни. По крайней мере я в это верю. Возможно, я навязываю себе неопределенные мысли, пытаюсь стать для всех спасителем, но на самом деле это не так. Я просто хочу, чтобы они чувствовали себя как прежде. Чтобы помнили те дни, когда они могли спокойно вдыхать чистый воздух полной грудью, когда могли улыбаться, могли на что-то надеяться. Даже если они заблудятся, потеряют путь к жизни, я всегда рядом, чтобы передать им клубок, который обязательно вернет их на правильную дорогу. Они не должны забывать, что есть еще их младший братик, который всем сердцем ждет их возвращения. На его руке повязан белый платок, который он, со слезами счастья на глазах, обязательно развяжет, спрячет в дальний угол комода. Все будет, нужно лишь верить, потому что на большее в данной ситуации мы не способны.

Чонгук проваливается в сон до вечера, мы с Чимином сидим рядом. Чимин читает книгу вслух. Мне, себе и Чонгуку в первую очередь, который, кажется, слышит его, потому что все время улыбается. Чимин уже не такой грустный, он постоянно смотрит на Чонгука, взгляда от него не отводит, и все поглядывает на часы.

— Он очнется, — сжимаю его колено. — Он ведь обещал.

Чимин, согласно кивнув, продолжает читать. Интересно, кто привил им любовь к книгам? Наша с Тэхеном связь зародилась благодаря им. Сколько мы провели дней, сидя бок о бок. Сколько боялись признаться в чувствах не только друг другу, но и себе? Именно книги стали той неотъемлемой частью, которая смогла нам раскрыть глаза друг на друга. Думаю, именно Чимин научил Тэхена читать, именно он поспособствовал тому, что тот стал приходить ко мне в номер за очередной дозой хорошего рассказа. Чимин все делает для своих братьев, а ему всего лишь семнадцать. Они — самая лучшая семья, которую я когда-либо знал в своей жизни. Пусть они не кровные братья, но узы их намного крепче.

Вечером Чонгук вновь приходит в себя, я его мою — у Чимина совсем нет сил, кормлю куриным бульоном, даю в руки кружку с ароматным отваром. Чонгук морщится, но все выпивает. Этим он вызывает улыбку на моем лице. Чимин уходит в другую спальню, немного отдохнуть. Еле на ногах стоит. Чонгук отругал его и отправил полежать. Чимин долго боролся, но перед братом оказался бессилен. Поджав губы, развернулся и, демонстративно откинув челку, покинул комнату. В первый раз за столько дней я услышал искренний смех Чонгука. Я видел, как больно ему было смеяться, но перестать он не мог. Держась за бока, трясся от хохота.

— Он ведь не уснет, да? — хмыкает Чонгук. Я качаю головой в ответ. Навряд ли Чимин будет спать, хоть и ушел в другую комнату.

— Скажите ему, что будете прижигать бубоны.

— Зачем? — Чонгук хочет поговорить со мной или что-то сказать, но в тайне от брата?

— Я должен вам кое-что сказать. Не хочу, чтобы он услышал.

Согласно кивнув, иду в другую комнату. Как и ожидалось, Чимин сидит на кровати, укутавшись в одеяло. Видны лишь его нос да макушка. Завидев меня, дергается вперед, пытаясь высмотреть сквозь маску хоть какие-либо эмоции. Чимину сложно общаться с человеком не видя его лица. К сожалению, я не могу ему дать того, чего он хочет. Эти меры в первую очередь нужны для Тэхена, и Чимин это прекрасно знает.

— Чимин, закрой уши, — парень кивает, все понимая. Сколько раз это происходило в их доме. Чимин прятался после таких процедур, а я уверен, он плакал, но никогда ни о чем не спрашивал. Я сам еле держусь, когда приходится слышать утробные крики Чонгука, но я ведь доктор, мне деваться некуда. Только лишь один раз, после завершения процедуры, приоткрыв дверь ванны, я видел скулящего Чимина. Он сидел на полу, прижимаясь боком к холодной стене. Я видел лишь спину, но даже этого хватило, чтобы навсегда запомнить эту выворачивающую наизнанку боль. Чимин меня не заметил, а я сделал вид, что ничего не видел. Самое сокровенное мы всегда стараемся спрятать от близких нам людей, чтобы они уж точно не осели под их натиском. Я увидел и жалею об этом. Но мысль о том, что Чонгук и Тэхен этого не видят, греет мою израненную душу.

Вернувшись, прикрываю за собой дверь. Чонгук в благодарности кивает мне, указывает взглядом на стул. Кажется, разговор будет не из простых и уж точно не из приятных. Но мне ли не знать об этом. В это время остается лишь молиться, только вот кому, неизвестно. Чонгуку тяжело начинать, он боится этого разговора не меньше меня, скорее даже больше. Я здесь, чтобы поддержать его. Добродушно поглаживаю его ладонь, кивая, чтобы начал повествовать. Чонгук кусает нижнюю губу, глубоко вдыхает и так же выдыхает. Уверен, сейчас в его голове ворох мыслей не дают покоя. Поглаживаю его по плечу, говорю, что все готов выслушать, он может довериться мне.

— Чимини... — осекается. Я вижу, как дрожит его тело. Хотел бы его страхи забрать, но разве могу. Я не могущественен, у меня нет дара заглянуть в будущее или изменить прошлое, а так хотелось бы. Тяжело вздыхаю. — Доктор, скажите, мой брат болен? Он ничего мне не рассказывает, но я же вижу, нет, не так, я чувствую, с ним что-то не так. Скажите, ведь я ошибаюсь? — смотрит с такой искренней надеждой, что мне становится не по себе. Я мог бы солгать Чонгуку, но делать этого точно не буду. Слишком много лжи в последнее время. Уже хватит. Не знаю, выдержит ли Чонгук такой правды, нужна ли она ему, прости, если сделал что-то не так. Я согласно киваю, а в Чонгуке надежда разбивается на миллион осколков, в нем жизнь затухает, покрывает его взгляд дымкой безнадежности. Мне невыносимо видеть его разочарование, невыносимо смотреть на его и так уже иссохшее тело, сейчас же он стал будто и вовсе прозрачен. Я постоянно ошибаюсь, но обманув его, поступил бы еще хуже. Чонгук заслуживает правды, даже такой коварной, безжалостной. Это правда растоптала парня, вытерла об него ноги и исчезла, ему же с ней жить. Ее он выкинуть просто так не может, расстаться не в состоянии.

Чонгук молчит, только сжимает руки в кулаки. Он опускает голову, отросшие волосы, теперь уже полностью каштанового цвета, прикрывают лицо. В комнате повисает тяжелая атмосфера, она соткана из самых темных, болезненных откровений. Я не в состоянии подойди к нему, меня просто отбросит. Я жду, а Чонгук в это время борется внутри себя с правдой, которая ластится, усаживаясь на его колени. Она поглаживает его щеки и шепчет такие признания, от которых волосы дыбом встают. Чонгук не шевелится, будто стал статуей. Он знал, но продолжал сам себя убеждать в обратном, только вот и это не помогло. Новость слишком сильно подкосила парня, она утянула его на дно, пробив все доспехи отваги и веры в будущее. Наверно, будущего нет ни у кого из нас.

Чонгук, опустив подушку, ложится ко мне спиной. Ему больно, одиноко. Наверно, он чувствует себя преданным: Чимин ведь говорил, что никогда его не заставит страдать. Он шептал это каждый божий день, но не сдержал своих слов. Чонгук теперь страдает.

— Помогите ему, — наконец произносит Чонгук, поворачиваясь. Я вижу, как в глазах Чонгука слезы блестят. Он не плакал от боли, не оплакивал несправедливость, но плачет по самому родному человеку. — Вылечите его, — слезы катятся по его вискам, пропадают в мягких перьях подушки. Луна, поблескивающая в них, отражает небесные своды и звезды, похожие на маленькие планеты. Если слезы его чистые, словно нетронутая роса, заморозить, они станут похожими на прозрачный хрусталь. Чонгук, открывшийся передо мной, всего лишь маленький ребенок, со своими устоями и страхами. Чонгук, открывшийся передо мной, всего лишь человек.

— Я вылечу и его, и тебя, — сажусь на колени, сжимаю ладонь в своей.

— Мне не... — он замолкает, а затем грустно улыбается. — Да, я вам верю.

Я даю ему время. Чонгук плачет, тихо, так тихо, что Чимин из соседней комнаты его не слышит, меня же его плачь оглушает. Не могу ничего поделать, мне остается лишь гладить его по голове, держать за руку, всем своим существом показывать, что он не один. Я убеждаю его в том, что Чимину легче, чем ему. У него не так много бубонов, и температура не такая высокая. Чонгук слушает внимательно, глаза блестят от слез. Его слезы обжигают, оставляют на всем моем теле ожоги. Мне правда кажется, что грудь моя огнем горит. Мне бы хотелось расчесать ее до крови, но я терплю, сижу рядом, успокаивая парня. Он еще долго не может уснуть, а я уйти. Откровение тонкой нитью скрепили наши жизни. Чонгук доверил мне самое сокровенное — своих братьев и себя настоящего, я же буду беречь их ценой собственной жизни.

***

Когда я прихожу в дом, Чимин лежит на пустой кровати, сжимая футболку Чонгука в руках. У меня бешено колотится сердце, пульс подскакивает за двести. Облокачиваюсь на стену спиной, но даже это не помогает. Ноги не слушаются, словно стали ватными. Сползаю по стенке вниз, снимаю маску, иначе точно задохнусь. Мне не хватает воздуха, я дышу часто-часто, но становится только хуже. Шарю по полу руками, перед глазами черные пятна, а сердце колит, не продохнуть. Когда пытаюсь вдохнуть, набрать воздуха побольше, сердце сильно сжимается, намереваясь и вовсе лопнуть. Я не шучу, оно правда болит, правда кажется, что разорвется.

Настоящий Чонгук открылся мне в последние часы жизни. Он позволил взглянуть на свое истинное лицо, снял маску безразличия и сам же отнял возможность выстраивать с ним отношения, укрепить их. Чонгук был хорошим человеком, жизнь оказалась слишком жестока к нему, но даже в этой жизни он смог найти лучики собственного солнца. Чимин и Тэхен стали для него той крепостью, куда он мог возвращаться, они были его путеводной нитью, но кто-то оборвал ее, оставил их на разных сторонах. Тэхен не выдержит, он не сможет без Чонгука, я без колебаний солгу ему. Я буду делать это столько времени, сколько понадобится.

Чонгук унес с собой и наши жизни. Чимин уже сломался, я держусь лишь ради Тэхена. Мы хотели стать для него опорой, мы хотели быть ему укреплением, но прорвало, нас снесло, Чонгука затопило. Нам не найти его, даже если будем плыть в два раза быстрее. Чонгук не позволил с собой попрощаться, он ушел также тихо, как и пришел. Чонгук был рядом, и хотя показывал лишь недовольство, на самом деле Чонгук любил всех. Он бы не позволил увидеть слезы, если бы считал меня никем. Я ошибался в Чонгуке, думал, он никогда меня не примет, а он принял давно. Пока я велся на его маску, Чонгук наблюдал за мной, тайно радовался за брата. Чонгук все делал наоборот. Он не из тех, кто станет кидаться словами, кто будет показывать на людях свои эмоции, Чонгук был совсем другим. Он был похож на ракушку. Попытайся взять в руки, не откроешь, обрежешься, бросишь попытки узнать что же внутри. А внутри весь мир. Мягкий, податливый, там жемчужина хоть и маленькая, но своей красотой ослепляет. И лишь те, кто смог дотянуться до нее, обрел истинность. Чонгук был мягок с братьями, жесткий с незнакомыми. Как жаль, что мне он показал себя лишь в последний момент своей жизни. Я уверен, Чонгук умер с улыбкой на губах.

Чимин не поворачивается на шорох, его будто и вовсе здесь нет. Он понял, принял ли смерть? Что с ним будет, как уберечь его от горя, что мне сделать, чтобы Чимина не подкосило, что мне сделать, чтобы он остался жить?

— Чимин? — зову охрипшим голосом. Все, что могу — ползти до кровати. Так и поступаю. Подтягивая тело, ползу на руках. — Чимин, — хватаю парня за запястье.

— Доктор, — Чимин садится на кровать, все еще не выпуская футболку всей его жизни из рук. — Он просто не дышал, а они забрали его.

— Когда? — мне хочется рыдать, хочется утонуть в собственных слезах, захлебнуться ими. Чимин пустой настолько, что даже не плачет. Лишь потом я пойму почему.

— Ночью. Они пришли, увезли его. Я все время сидел здесь, ждал, но Чонгук не появился, его нет и нет, а я боюсь. Он просто перестал двигаться, стал таким холодным. Сколько бы я не пытался укрыть его одеялом, Чонгук был ледяным. Он просто не дышал, сколько бы я не слушал, Чонгук не вдыхал и не выдыхал. Чонгук...

— Чимин, — крепко обнимаю парня, он громко всхлипывает, а потом кричит, оглушая меня. Осознание пришло к нему лишь сейчас. Чимин воет, толкает меня в грудь, но я не отстраняюсь, не позволяю ему рассыпаться.

Мне кажется, это конец, кажется, его не спасти. Его разметало, будто он добровольно на мину ступил, или прямо в руках вынул чеку из гранаты. Он не слышит меня, воет. Вой этот весь дом наполняет, он врывается в каждый уголок, заставляет вещи вместе с Чимином ломаться. Парень бьет по груди, слезы катятся по щекам, падают крупными каплями и исчезают, разбившись о руки. Я представить не могу, что он сейчас чувствует. Мне самому тошно, так больно и так невыносимо. Чонгук застрял внутри, шипами в сердце вонзается. Смерть его холоднее самого лютого холода, она ничего за собой не оставляет, всякую надежду убивает. Я в яме сижу, солнца не вижу. Над ямой этой воет Чимин, он сверху на меня песок сыпет, все хоронит, и сам же бросается. Мы одни, рядом сидим, все наверх поглядываем, но лучей все нет, а яма заполняется песком все сильнее.

Чимин бьет меня, кусает за плечо. Вырывается из объятий, сильнее прижимает футболку к груди. Он воет, кричит, и, скорее всего, ненавидит меня. Я сам себя ненавижу, сам бы себе пулю в лоб пустил. Во мне реки, океаны, моря текут, бурлят до краев, сильно глотку сжимают, но выхода найти не могут. Это я им не позволяю. Чимина будто подменили, из улыбающегося парня он превратился в ничто. Он стал просто месивом, оставшимся после нескончаемого потока режущих лезвий. Чимин кричит, он исчезает прямо на моих глазах. Я не в силах его заставить держать себя в руках, да как я могу, если себя удержать не в силах. Ему так плохо, он давит на виски, громко всхлипывая. Чимина ломает, с каждой долей осознания, что Чонгука больше нет, он не придет, не обнимает и не успокоит все сильнее и сильнее. Я всегда считал Чимина сильным, и даже сейчас считаю. Да, ему больно, он умирает, но все еще жив. Я знаю, он будет бороться за жизнь и дальше, потому что его ждет Тэхен. Это сейчас Чимин ничего, кроме горя не видит, но стоит ему немножечко отпустить, стоит уйти на задний план, он будет бороться. Его глаза, оплакивающие любимого человека, наполнятся яростью. Он станет тем, кто будет для Тэхена всем. Заменит Чонгука, хоть это и невозможно сделать. Чимин будет любить Тэхена в два раза сильнее, а я в три. Тэхен будет любить Чимина в три раза сильнее, а я в четыре. Чонгука мы будем любить так же, как и сейчас, потому что любовь это неизмерима, потому что она никогда не пройдет.

— Вы же обещали! — кричит Чимин. — Вы говорили, что вылечите его. Но Чонгука теперь нет! — он бьется головой о спинку кровати, я хватаю его за запястья, дергаю на себя. Чимину слишком плохо, он полностью отдался боли. И все сам себе физически пытается сделать больно, думает заглушить этим душевную. Но легче не станет, даже если он себя на куски порубит, Чимина от боли ничего не спасет. Я так виноват перед ним, готов нести наказание. А это оно и есть. Смерть Чонгука — мое наказание. Я желал большего, считал себя всесильным, уговаривал в своей силе не только себя, но и других. Я ничего не смог сделать, не смог помочь тому, кто за столь короткое время стал мне родным.

Когда-то океан надежды, омут верховенства над болезнью превратились в сгусток кровавой жижи. Густыми струйками она скатывается по нашим телам. Она вдоволь упилась нашим горем, и все сильнее болью, заполняющей нас, давит. Океаны надежды были поверхностью, которая прятала под собой нечто ужасное. Чонгук стал забвением, а мы думали, он будет вечным. Мы думали, Чонгук справится, мы верили этому омуту, а он утопил нас.

Чимина трясет крупная дрожь, он больше не вырывается, не пинается, не дерется. Он позволил боли укутать себя, позволил ей полностью взять в свои руки власть над ним. Громкие всхлипы, имя никогда не вернувшегося наполняют теперь навсегда ставший тихим дом. Чимин умоляет брата вернуться, позволить хотя бы попрощаться. Он смотрит в потолок, а видит вместо него лицо усопшего. В какой-то момент он юрко проскальзывает, обогнув меня, и бежит из дома. Я кричу его имя, из-за накидки мне тяжело бежать. Чимин проворнее меня, он не слушает, а может, не слышит.

— Чимин, — я достигаю его у самого края глубокой ямы, сочащейся гнильем. — Что ты делаешь? — срываюсь на крик, когда Чимин подходит к самому краю. Я перехватываю его одной рукой за миг до того, как он должен был прыгнуть вниз.

— Где он? — бьется в истерике. — Я должен увидеть его, попрощаться. Мне не выжить без Чонгука, почему он ушел, ничего не сказав мне? Почему его забрали, куда они увезли его тело? Если не здесь, значит, в другой яме. Я найду его, я обниму его. — Вырывается из моих рук, но я хватаю его за запястья. Со всей силы дергаю на себя. Чимин падает на колени, поднимая ворох пыли. Я сильно обнимаю его, насильно прижимаю к себе.

— Тебе не нужно его искать, — глажу по спутанным волосам. — Чимин, тебе не нужно его искать, нужно лишь заглянуть внутрь себя, в свое сердце. Лицо Чонгука всегда там, стоит лишь обратиться к себе. Ты увидишь его улыбку или даже угрюмое лицо. Тебе не стоит его искать, потому что он навсегда остался внутри тебя.

Чимин всхлипывает, смотрит на меня, замерев в одной позе, глаза наполняются слезами, губы сжимаются в одну полоску, а потом он громко воет, прижимая руки груди. Я глажу его по спине, глотаю горькие слезы, не даю себе расклеиться, мне еще Чимина склеить нужно. Собрать разметавшиеся по всему городу части его души, собрать воспоминаниями о Чонгуке. Они станут смолой, я стану стенами.

Возвращаемся мы домой ближе к ночи. Я несу Чимина на спине: у него совсем не осталось сил. Лицо опухло, глаза заплыли. Колени разодраны в кровь. Чимин тихо шмыгает, на репите повторяет имя брата. Он плачет, успокаивается, но через некоторое время снова мочит накидку слезами. Я несу тяжелую ношу, мне нужно выдержать все. Не сорваться, не предаться воспоминаниям, не захлебываться слезами. Чимину нужна поддержка, Тэхен ее дать не в состоянии, остаюсь лишь я.

Дома Чимин натягивает футболку Чонгука на себя. Он долго смотрит на стену, прижимая колени к груди. Мир вокруг него замер, обрел вечный покой. Перестал в доме витать запах пиона, который всегда исходил от Чонгука, даже пыль повисла в воздухе. Чимин поставил жизнь на паузу. Пока что ему можно так поступать. Пока печаль не отпустит его, пока грусть не отойдет, не останется в тени, Чимину можно подумать и о себе. Ему можно оплакивать Чонгука, ему можно жалеть себя, оставшегося без верного плеча. Чимину можно горевать, ему нужно это делать, чтобы потом он мог восстать фениксом из пепла. Чимину нужен покой, ему необходимо предаться воспоминаниям, необходимо вспомнить последние слова Чонгука, его звонкий смех и яркую улыбку на лице. Раз за разом воспоминания эти будут меркнуть, и хотя станут уже не так ярки, но никогда не исчезнут. Чонгук всегда будет рядом с Чимином, даже после смерти он будет приходить к нему во снах, будет так же ярко улыбаться в воспоминаниях. Чонгук рядом, он здесь, в наших сердцах, в нашей памяти.

Я сажусь рядом с Чимином, кровать прогибается под моим весом. Парень утыкается носом мне в плечо, я его крепко обнимаю, позволяю одной слезе скатиться по щеке. Мне отнюдь не страшно за себя, мне страшно за них, таких хрупких, но волевых, таких нежных, но не сдающихся. Я глажу Чимина по спине, он часто дышит, вновь плачет, только уже тихо, совсем как Чонгук прошлым вечером. Прости меня, Чимин. Прости, что не спас, не уберег. Я всегда буду помнить эту боль, она всю жизнь меня сопровождать будет. Мне не отмыть кровь со своих рук, потому что это я убил Чонгука своим незнанием о болезни и методах ее лечения. Если бы это случилось хотя бы через сто лет, Чонгука бы можно было спасти, но не сейчас, когда мы абсолютно ничего не смыслим в чуме. Чума, ты подарила нам смертный орден, ты заставила нас приклониться перед тобой, ты с помощью несчастной жизни указала нам наше место. Мы его и так знали, а ты тычешь нас, словно щенят, носом в молоко, только в могилу. Ты улыбаешься, победа за тобой, ты скалишься, обнажая клыки, только и их вырвать можно, а руки твои костлявые обрубить. Ты не получишь Чимина, его я тебе не отдам. Обещаю. Запомни мои слова.