Хрустальные жизни
Я просыпаюсь с улыбкой на губах, прямо как вчера чувствую тяжесть на своей груди — это голова Тэхена. Я высыпался, как не высыпался очень долгое время. И хотя мы не спали почти всю ночь, увлеченные телами друг друга и душевными разговорами обо всем и ни о чем, я действительно выспался. Мне вовсе не хочется сейчас идти куда-то, но это было бы сверх безалаберности. Я не тот человек, который ставит свои приоритеты выше жизни людей, и как бы хорошо мне ни было с Тэхеном, как бы мне не хотелось оставлять его одного, с другими людьми я так поступить не могу. Ступив на эту тропу, мне уже с нее не сойти, даже если ноги сами с нее сойти норовят. Я упорно их обратно передвигаю, все сам себе приказываю идти только по этой тропе никуда не сворачивая. И мне приходится идти, приходится перестать смотреть по сторонам в поисках успокоения.
Сегодня Тэхен отказывается просыпаться, лишь слегка улыбается на мой поцелуй в лоб. Я аккуратно перекладываю его голову на подушку, долго смотрю на умиротворение, в котором он погряз, и не хочет вылазить. Беззаботность. Мне этого не хватает, его я могу осязать лишь только находясь рядом с Тэхеном, он же сейчас сплошь беззаботность. Погладив парня по волосам, встаю на ноги. Перекусываю оставшимся со вчерашнего дня вишневым пирогом и черным чаем. В последний раз смотрю на посапывающего парня, не могу удержаться, подхожу, целую в щеку, тихо прощаюсь. Он мне в ответ сонное: "С добрым утром", и вновь проваливается в сон. Утомился, бедняга. Я оставляю Тэхена в номере одного, а сам отправляюсь на бой.
Сегодня, как ни странно, более-менее на улицах спокойно. Но я знаю, что долго это спокойствие не продлится, совсем скоро наш город вновь и вновь будет посягать на мелькнувшую надежду. Мы вновь и вновь будем тянуться к ней и вновь обжигаться, ошибаться, принимая смерть за надежду. Но мы все еще живы, живо и будущее, которое обязательно наступит. Я буду стараться ради Тэхена, буду стараться ради себя, ради нашего совместного будущего, ради той надежды, которая ходит со мной бок о бок. И пусть она все еще прозрачна, но все же рядом.
Заметив подбегающего ко мне стражника, киваю головой и иду за ним. Дома всегда разные: богатые, бедные или совсем нищие, но какой бы человек в нем не находился, все в одинаковом положении. Опустив чемодан на стол, открываю содержимое, выуживаю скальпель. Тяжело вздохнув, опускаюсь на колени рядом с пятидесятилетним мужчиной. Его грудь тяжело вздымается и опускается, он знает, что сейчас я буду проводить вскрытие бубонов. Он лишь кивает, прикрыв глаза. Обработав скальпель, подношу к вспухшим лимфоузлам, мысленно прошу прощения, делая надрез. Мужчина дергается, крича в сложенную в несколько раз ткань.
Сегодня новый день, но все такой же старый. Чудес не происходит. Я брожу по улицам, заглядывая то в один дом, то в другой. Во всех домах пахнет смертью, я хочу поскорее оказаться в номере еще не пропитавшимся запахом гнили, запахом самой смерти. Хочу скорее укутаться в одеяло, обнять Тэхена за талию. Уткнувшись носом в затылок, уснуть. И видеть в этот раз не кошмары, а обычный сон, а лучше вообще ничего не видеть. Уснуть, чтобы потом проснуться в новом дне, который, может быть, станет чуточку лучше предыдущего.
***
Тэхен всю дорогу до дома практически ничего не замечает. Он не может отвести рук от губ, скрывающих его улыбку. Тэхен вспоминает две ночи, проведенные рядом с Юнги. Он абсолютно не жалеет обо всем случившемся. Хотя он сам себя предложил Юнги, но в какой-то момент засомневался в правильности своего решения. Он бы, может, даже пошел на попятную, но все слова Юнги, все его ласки, невесомые касания заставили остаться на месте, убедили продолжить. И хотя Тэхену было больно, он смог расслабиться, смог принять те странные ощущения, зарождающиеся в нем уже долгое время. Тэхен абсолютно точно не жалеет обо всех эмоциях, испытанных накануне. Он даже подумывает поделиться этим с Чимином, Чонгуку знать об этом необязательно.
Всю дорогу до дома Тэхен находится не на улице, а во вчерашнем дне, вспоминая нежные объятия, такие ласковые касания, душераздирающие беседы. Тэхену абсолютно точно хорошо рядом с Юнги, он жизни своей без него представить не может. Тэхен уверен, потеряй он его, останется с дырой в груди. Ему очень не хочется думать об этом прямо сейчас, поэтому Тэхен возвращается в прошлое, вспоминает их знакомство, но больше всего на репите прокручивает вчерашний день. Тэхен не замечает, как оказывается рядом с домом, ему даже немножечко грустно, ведь он хотел еще побыть наедине с Юнги, еще раз вспомнить его улыбку, мягкие губы. Вспомнить теплые объятия, и то, как хорошо ему спалось на его груди. Тэхен с удивлением замечает, как сильно колотится его сердце. Приложив руку к груди, заставляет его успокоиться. Ему немножечко страшно видеть реакцию брата, и как бы он не уговаривал сам себя, что Чимин — не Чонгук, он все поймет и уж точно именно ему можно доверить такую сокровенную тайну, но менее страшно от этого не становится. Тэхен не знает, как именно отреагирует Чимин на его заявление. Тэхен теперь стал взрослее, навряд ли брату это придется по нраву. Тэхен всегда был для него младшим братом, он видит, как сильно Чимину нравится заботиться о нем, как сильно он любит его опекать. Тэхену не хочется разрушать то тепло, что дает ему брат, но они ведь не смогут всю жизнь под одной крышей жить. Когда-нибудь ему придется покинуть их совместно нажитое гнездо, расправить крылья, подаренные братьями, ощутить их тяжесть. Взмыть вверх, опробовать их в полете.
Тэхен замирает возле двери, все еще не решив, будет ли что-то рассказывать Чимину. Он решит это, проведя целый день подле него, посмотрев на сегодняшнее настроение. Улыбнувшись, парень дергает на себя дверь, тихонько заходит. В доме тихо, Тэхену это не нравится. Нахмурившись, зовет Чимина.
— Мы в спальне, — доносится голос брата. Облегченно выдохнув, идет на голос. И почему он так испугался? Братья никогда его одного не оставят, не посмеют так поступить с ним. Тэхен для них дороже собственной жизни. Он для них свет, он для них все. Они даже остались в Лондоне ради него, забыли про собственное "Я". У них бы даже в голове не мелькнула мысль оставить его здесь, а самим покинуть город. Чимин и Чонгук всегда будут заботиться о своем младшем братике, даже если у него уже появился любимый человек, готовый все для него сделать. Любимый человек — это любимый человек, а братья — это братья. Тэхен всегда разделял их, так и останется навечно.
Пройдя в спальню, Тэхен останавливается у порога. Он с удивлением обнаруживает лежащего в постели Чонгука. Его брови нахмурены, лоб покрыт испариной.
— Что с ним? — дрожащим голосом спрашивает. Чонгук явно болеет, но это ведь простуда, правда?
Чимин прикладывает указательный палец к губам, просит не тревожить и без того беспокойный сон Чонгука. В его глазах омут печали, в ней захлебнуться ничего не составит труда. Тэхена засасывает, словно в болото. Он чувствует, что скоро начнет задыхаться, что ладони так сильно чешутся, что он готов их до крови разодрать. Тэхен ни о чем не думает, лишь делает осторожный шаг вперед. Это точно простуда.
— Не подходи, — просит Чимин.
Не простуда, это никакая не простуда, иначе Чимин разрешил бы подойти, разрешил бы погладить брата по голове, лечь рядом, напевая песню, ведь Тэхен всегда так делает, всегда ложится рядом, не боясь заболеть. Сколько бы Чимин на него не ворчал, Тэхен лишь улыбался в ответ, продолжая лежать рядом с Чонгуком. Убирать мокрые пряди со лба, обнимать одной рукой. В такие моменты, пусть их было очень мало — Чонгук редко болел, Тэхен рассказывал ему сказки. Он вспоминал все, что когда-либо слышал, сам додумывал середину или конец. Чонгук ему улыбался, пусть и слабо, но так искренне, что Тэхен сам начинал улыбаться. А потом рядом с ними ложился Чимин. Они лежали втроем, тихо разговаривая. Мечтали о будущем, вспоминали прошлое, особенно поступки Чонгука в приюте. Они смеялись, иногда плакали, правда Чонгук в этом не участвовал. Он ворчал на их сентиментальность, но, почувствовав теплые объятия, начинал улыбаться. Улыбка эта пряталась под одеялом или ворохом одежды, натянутым до кончика носа. А теперь? Что теперь?
Тэхен делает осторожный шаг вперед, но замирает на месте, увидев подскочившего на ноги Чимина.
— Тэхен, не подходи, — грозно смотрит на напуганного до смерти парня. Ему сложно сейчас, но он обязан уберечь своего младшего брата.
— Но, Чимин, — умоляюще смотрит. Чимину от этого взгляда не по себе становится. Он чувствует, как что-то внутри него лопается. — Это ведь простуда? Дай мне лечь рядом с ним, прошу, — мольбы его похуже самого острого лезвия режут.
— Тэхен, это не простуда, — одними губами шепчет.
Счастье Тэхена разлетается вдребезги, впивается в него осколками, оставляет кровавые раны по всему телу, всю душу полосят. Отголоски пережитого счастья бетонной плитой придавливают к земле. Тэхен задыхается, внутри себя кричит, и от этого крика, не вырвавшегося наружу, кажется будто все вены лопаются. Он оседает на пол, прижимая руки к груди. Кулаками бьет по ней, будто от это легче станет, будто не будет так сильно больно. Он готов свое тело Чонгуку отдать, лишь бы тот не болел. Пока Тэхен спал с Юнги, его брат умирал от боли, пока он свои ноги раздвигал, брат в агонии метался, пока он всего себя Юнги отдавал, брат его имя в бреду повторял.
— Тэхен... — севшим голосом произносит Чимин. Он готов прямо здесь разрыдаться, подбежать к брату, обнять, успокоить и надежду подарить. Он видит сейчас разбитого Тэхена, от этого так дурно становится, что он еле на ногах стоит. Они совсем его удерживать не хотят, отчего он покачивается. Ком в горле сильно давит на стенки, Чимин все пытается проглотить его, но не может. Этот ком разъедает его. Чимину нельзя плакать, он должен быть сильным.
— А ты? — уставившись на него спрашивает. Тэхен не плачет снаружи, он внутри себя все слезами топит.
— Со мной все в порядке, — слабо улыбается Чимин. — Ты не смотри на мой побитый вид, это потому, что я толком не спал. Я просто устал, еле на ногах стою.
— Что нам делать? — надломлено спрашивает.
— Все будет хорошо, — обещает Чимин. Тэхен верит, правда не очень сильно, но все же верит. Чимин никогда его не обманет.
— Можно мне остаться? — умоляет Тэхен. Как ему Чонгука оставить, как ему Чимина оставить?
— Нет, ты должен уходить.
— Но, Чимин...
— Тэхен, пожалуйста, уходи, — Чимин поджимает губы, глотает слезы. Они горечью своей кровь отравляют.
Тэхен, согласно кивнув, пошатываясь, выходит из дома. Он не видит ничего из-за застилавшей его глаза пелены слез. Он громко всхлипывает, спотыкается о камни, дальше идет. Тэхен тихо плачет, тихо дает горю себя затопить. Он вновь спотыкается, жестко приземлившись, сдирает кожу с колен. Теперь Тэхен громко рыдает, кричит, смотря на колени. Больно, ему чертовски больно. От слез ему кажется, что голова скоро лопнет, но он продолжает реветь, сидя на земле. И никто ведь не слышит, никто ему укол обезболивающего не сделает. Здесь нет даже Юнги.
Ветер шепчет свой приговор, ласково порывами водит по щеке. Он воем своим в два раза вой Тэхена увеличивает. Ветер, словно усилитель звука, все жмет на громкость, будто пытается эти крики донести до Юнги. Но сколько бы Тэхен не кричал, звал его, молил забрать с этой пустынной улицу, Юнги не пришел. Он не слышит, не видит его.
Тэхену кажется, он остался один на земле. Стал таким крошечным, словно песчинка на берегу пляжа. Эта пустота заползает внутрь, где уютно устроившись, поглядывает на творение своих собратьев: горести, обиды, печали и несправедливости. Тэхену страшно, ему хочется обратно домой, прижаться к Чимину, вместе с ним все свои слезы выплакать, а потом лежать рядом с Чонгуком, и пусть он сам заболеет, разве это важно, если у него есть возможность коснуться его? Ему бы просто по щеке его кончиками пальцев провести, откинуть пряди со лба, но даже это ему не позволительно.
Мир Тэхена и так уже разбит, но еще внутри что-то звенит, откуда-то находятся новые части его мира и вновь разбиваются, чтобы впиться острыми осколками. Почему его не было рядом, когда брату было так плохо? Тэхен проклинает себя за свои желания, проклинает за то, что не думал в этот момент о братьях. Он сам себя грызет, будто его присутствие могло что-то изменить. Но ведь легче же винить себя, легче же самоуничтожать себя, чем позволить истинности разум озарить. Легче же всю горесть и обиду на свои хрупкие плечи взвалить и нести их до скончания дней. И пусть от них все внутри разъедает, пусть от них стопы в кровь разбиваются, пусть от них внутри ничего от былого Тэхена не останется, он все равно продолжит издеваться над собой. Будет виноватым делать себя, а не обстоятельства, потому что Тэхен такой тип людей. Он просто привык винить себя. Он просто привык за все горести братьев брать отягчающие последствия на себя, потому что они защищали его, потому что ему нужна помощь, потому что он самый младший, потому что его не было рядом. Какая бы причина ни была, Тэхен будет винить себя.
Поднявшись, Тэхен со всех сил бежит в гостиницу. В номере, как он и думал, никого нет. Упав на кровать прямо в одежде, плачет, всю подушку слезами обливает, но отчего-то ему становится только хуже. Болит там, внутри. Сердце сильно сжимается. Легкие горят, горло саднит. Как Тэхену справиться с этим? Как ему одному выдержать всю эту боль, когда она топит его, не дает нормально вздохнуть? Тэхен привык свою боль делить с братьями, сейчас они оказались по разные стороны баррикад. Тэхену даже прикоснуться к Чонгуку не разрешили. Разве так бывает? Разве это справедливо? Он так сильно любит Чонгука, так сильно любит его, но любовь эта сейчас лезвием точенным в грудь вонзается, поворачивается несколько раз, а потом плавно вниз опускается. Тэхен рыдает так отчаянно, так громко, так навзрыд. У него болит горло, в глаза будто песка насыпали, но слезы все почему-то не высыхают. Они скатываются по щекам, обжигая их, в подушку зарываются, где свое пристанище находят. А Тэхен им еще добавляет, новых друзей в это пристанище отправляет. Он не замечает, что подушка эта намокает все сильнее и сильнее. Пусть хоть насквозь промокнет, лишь бы легче стало. Но легче не становится.
***
Как только Тэхен уходит, Чимин падает на колени и, сжав чонгукову руку, омывает пол слезами. Ему было бы легче, если бы не пришлось все рассказывать Тэхену, если бы он не видел, как счастливое лицо вмиг становится мрачным. Если бы не видел, как внутри него все разбивается, как его ясный взгляд потухает, как на место солнцу приходит тьма.
Слезы — роскошь для Чимина, но он все равно позволяет им скатиться по своим щекам. Чимин тихо всхлипывает, боясь разбудить Чонгука, но больше всего ему страшно, что Чонгук эти самые слезы увидит. Поэтому Чимин глотает их, вытирает тыльной стороной ладони щеки и все еще плачет, правда внутри. Он обеспокоенно подвигается ближе, когда Чонгук начинает елозить.
— Где Тэхен? — спрашивает Чонгук.
— Я велел ему уходить, — как можно ровнее делает голос. Не он сейчас плакал.
— Хорошо, — кивает Чонгук, вновь прикрывая глаза.
— Тебе что-нибудь принести?
— Воды.
Чимину не хочется выпускать руку, но он все равно аккуратно опускает ее на постель, скорее спешит на кухню. Трясущимися руками берет в руку стакан, но, не удержав, выпускает. Стакан со звоном разлетается на мелкие осколки, а Чимину кажется, это его душа вся осколками покрылась, это она лежит возле его ног: потрепанная, побитая и такая ничтожная. Он аккуратно собирает их, давясь слезами. Чимин может думать только о Тэхене и Чонгуке. О себе он совсем не думает, не замечает, что уже неоднократно порезался, что кровь капает на пол. Чимин ничего теперь не видит. Он не знает, что ему делать, кого звать, как вообще лечится эта болезнь и лечится ли вообще? Пока Чимин ни с кем не хочет делить Чонгука, он хочет быть наедине с ним. Он ведь и сам может за ним ухаживать, сколько раз он лечил своих братьев. Чимин ведь сильный, наверно. Он убеждает себя в этом, старается думать только о хорошем. Чонгук ведь сильный, наверно. Обязательно выздоровеет. Он говорил Чимину, что умрет по его велению, но Чимин этого не велел, значит, Чонгук не умрет. Чонгук ни за что и никогда не оставит так любимых ему людей. Он обязательно выкарабкается, ведь это Чонгук, ведь иначе и быть не может. Когда все закончится, Тэхен придет домой, они вновь будут вместе обедать, спать в одной кровати. Все будет, наверно.
— Чимин? — доносится еле слышимый голос Чонгука. Только сейчас Чимин приходит в себя. Опомнившись, встает на ноги, наливает в другой стакан воды и скорее бежит в спальню. Он аккуратно приподнимает голову брата, приставляет стакан к губам. Губы Чонгука потрескавшиеся, сам он горит, но все равно замечает кровь на любимых руках. — Ты поранился?
— Ч-что? — только сейчас Чимин начинает чувствовать боль, только сейчас, переведя взгляд на дрожащие руки, видит скатывающуюся по пальцам кровь.
— Мой лунный свет, будь осторожнее, — просит Чонгук. Он бы сам обработал его раны, ведь каждая из них — как раны на нем самом. Все, что касается Чимина или Тэхена делает ему больно. Каждый такой порез, либо разодранные в кровь колени Тэхена в два раза больнее для него. Будто он режет не пальцы, а вены, будто сдирает не кожу с коленей, а ломает их. Вот так, видя раны на теле любимых, чувствует себя Чонгук. Он ненавидит, когда им больно, сам он эту боль перетерпит, но не они. Они мягкие, нежные, словно цветы. Они должны только быть рядышком, украшать все пространство собой. Он бы обработал порезы Чимина, но даже голову оторвать от подушки самостоятельно не может.
— Все хорошо, — заверяет Чимин, чуть ли не до крови прикусив нижнюю губу, все еще удерживает в себе этим слезы. — Снова хочешь спать? — замечает медленное моргание Чонгука.
— Да, — взгляд Чонгука молит о прощении, но сам он не выдерживает и проваливается в сон быстрее, чем планировал.
Чимин уверен, что Тэхен обязательно все расскажет Юнги, и уж доктор их одних точно не оставит, придет, вылечит Чонгука. Он обязательно придет, Чимин будет его ждать. А пока он будет охранять сон Чонгука, пока он будет сидеть рядом, чувствуя внутри себя обиду и горечь, разрастающиеся с каждой минутой. Они все внутри сжимают в узел, все органы леской обвивают, и стоит чуть сильнее затянуть, органы лопнут от напора. А пока она медленно затягивается, маленькими шажками, сжимая их, режет, пуская кровь.
Чимин берет чонгукову руку в свою, целует. Этот поцелуй так отчаянен, будто губы больше никогда не смогут целовать. Чимин сжимает губы в тонкую нить. Тихий всхлип оглушает громче, чем бомбы.
***
Я отправляюсь домой сегодня раньше обычного. Вновь и вновь вспоминаю Тэхена, его податливое тело, горячее дыхание, обжигающие касания. Мне не счесть, сколько раз я прокручивал эти моменты в голове за сегодняшний день. За этим занятием я не заметил, как быстро прошел день. Сегодня смерть обошла меня стороной, будто решила пока что не портить мое счастье. Сегодня на моих руках спустя больше полмесяца никто не умер. Мне кажется это чудом. Я не знаю, с чем связан вдруг такой подарок, но, знаете, для меня это пусть и маленькая, но все же победа. Вы можете сказать, это все совпадение, моей заслуги здесь нет, пусть даже так, я все равно счастлив.
Я практически не оборачиваюсь по сторонам, скорее спешу в гостиницу. Навряд ли я обнаружу там Тэхена — рано возвращаюсь, да и он никогда не приходит раньше меня. Тэхен не раз говорил, что без меня ему номер кажется пустым, он ощущает холод, исходящий от него. Может, он просто накручивает себя, но без меня там не появится. Тем более у него есть дом, есть братья, ждущие его. Я все понимаю, но все же хочется, чтобы Тэхен постоянно находился рядом со мной, прямо как раньше. Я не могу требовать этого от него, ведь сам же буду первым, кто не сможет находиться подле него каждую секунду. Я буду первым, кто поднимет белый флаг. Но все же я мечтаю. Это ведь позволительно, правда? Мне ведь можно хоть иногда мечтать?
Иногда я мечтаю проснуться не в Лондоне, а в моем родном городе, повернуть голову на другой бок и заметить рядом лежащего Тэхена. Иногда я мечтаю проснуться в Лондоне, но в прошлом, когда я только приехал или в будущем, когда мы уже победим болезнь, а мы ее обязательно победим, хоть сам я в это слабо верю. Но все же верю, и веру эту никто не отнимет, даже смерть, даже чума.
Во мне все вздрагивает, когда за закрытой дверью через щель я вижу пробивающийся мягкий искусственный свет. Неужели я забыл его выключить? Но, вроде бы, я его даже не включал. Я не помню, в моей голове так много всего, но, когда Тэхен ночует у меня, я утром никогда свет не включаю, сегодня исключения не было. Тэхен? Но что он здесь делает? Я судорожно снимаю накидку и маску, оставив их в коридоре, захожу в номер.
Картина, представшая перед моим взором, никогда более не забудется. В самый дикие дни будет прокручиваться в голове, а я только беспомощно буду лицезреть ее, не в состоянии чем-то Тэхену помочь. Мой бедный мальчик лежит уткнувшись лицом в подушку, плечи сильно подрагивают, а из горла вырывается плачь. Я даже остаюсь на некоторое время около двери, пытаясь совладать с той разрушительной силой, обрушивающейся на меня с каждым его всхлипом все сильнее. И даже так мои колени все еще дрожат.
— Тэхен, — я обессиленно падаю рядом с кроватью, глажу его по голове. — Тэхен, что случилось? — его ровным голосом спрашиваю, а у самого ком в горле стоит, и сердце, кажется, в эту минуту разорвется. — Тэхен, пожалуйста, посмотри на меня.
Но Тэхен не смотрит. Он еще сильнее сжимает подушку руками, со всей мочи кричит в нее, обливая слезами. Он меня этим топит, собственными руками за глотку хватается и сильно сжимает.
— Тэхен, — беру холодную руку в свою. — Пожалуйста, погляди на меня, — сажусь на кровать, приподняв ничего не весящее тело, прижимаю к себе. — Мои небеса, что случилось?
Тэхен не отвечает, он задыхается. По его щекам струятся слезы, он так сильно зашелся, что не может нормально воздуха в легкие набрать. Я боюсь, что он умрет прямо на моих руках.
— Тэхен, пожалуйста, сделай глубокий вдох, — молю я, придерживая за плечи. Он будто не слышит меня, все продолжает маленькими глоточками воздуха испивать, и все задыхается. — Тэхен, прошу тебя! — мой голос срывается на крик. Он резко дергается, наконец заметив меня. Сильно в мою рубашку в районе груди пальцами цепляется. — Дыши, пожалуйста, сделай глубокий вдох, — показываю на собственном примере, он повторяет за мной, потихоньку дыхание выравнивается. — Вот так, ты молодец, — со всей силы прижимаю к себе. — Дыши, — твержу, поглаживая по голове.
Я сижу крепко обнимая парня. Кажется, он стал таким крохотным, что я практически не осязаю его. Мы сидим в тишине, нарушаемой лишь громкими всхлипами, и моим разбивающимся с каждым его всхлипом сердцем. Я никогда не видел, чтобы Тэхен так плакал. Я не знаю, что мне делать, я боюсь, очень сильно боюсь. Мне страшно от всего, что он скажет, страшно слышать правду, скрывающуюся за отчаянным плачем.
— Что случилось, Тэхен? — отодвигаю парня от себя, заглядываю в блестящие от слез глаза. — Нежный, поделись со мной, — утираю катящиеся по щекам слезы.
— Чонгук, — всхлипывает Тэхен. Он готов пуще прежнего разрыдаться.
— Тише-тише, — шепчу, прижимая к себе. — Что с ним?
Тэхен сам отодвигается, вытерев слезы, берет мою руку в свою. Он долго не решается на разговор, я терпеливо жду. Руку его второй поглаживаю.
— Он болен, — наконец произносит, а я хочу оглохнуть.
— Тэхен, я... — я не знаю, что сказать. И сейчас я просто не хочу на него смотреть. Мой взгляд мечется по комнате, мозг все обрабатывают информацию, пытаясь найти хоть какое-то решение. Его нет, никогда и не было. Я замечаю раны на коленях парня. — Тэхен, ты поранился? — аккуратно дотрагиваюсь, Тэхен морщится. — Больно?
— Больно, — вновь собираются слезы в уголках его глаз. — Мне очень больно, — крупные капли разбиваются о его руки. — Мне очень-очень больно, мне очень сильно больно, — плачет навзрыд. — Мне так больно, боже, как мне больно, — бьет кулаком по груди. — Это очень больно, — кричит. — Мне очень больно, Юнги, спасите меня. Мне очень больно, мне так сильно больно, — все продолжает кричать, обливаясь слезами.
А мне как больно. Можно и я закричу? Можно и мне заплакать? Кого я молю, кого я прошу? Как мне это выдержать, что мне делать? Я подавляю рыдания, прижимаю парня к себе. Прошу успокоиться, я буквально молю его, но Тэхен еще долго не успокаивается. Он все кричит, умоляет меня вколоть ему обезболивающего, просит испить яд, что угодно, лишь бы эта боль прошла. Спустя почти сорок минут Тэхен замолкает, я аккуратно укладываю его в постель, обрабатываю раны. Завариваю зверобой, плоды боярышника и мелиссу, чтобы хоть как-то привести его нервную систему в нормальное состояние. Тэхен залпом все выпивает, я рад, что он беспрекословно все исполняет.
— Вы поможете ему? — голос его столь обессилен, что мне не слышимы в нем нотки былой жизни.
— Да, конечно, — киваю головой.
— Вы сейчас к нему пойдете? — хватает мою руку.
— Я подожду, пока ты не уснешь, потом сразу пойду к вам домой.
— Идите сейчас, — умоляюще смотрит на меня.
— Нет, я не могу оставить тебя в таком состоянии, — я ложусь рядом с Тэхеном, поглаживаю по небесным волосам. Я никогда не представлял, что с нами будет, если кто-то из его братьев заболеет, я не хотел это представлять. Был уверен, что вчетвером мы-то точно выживем, что мы все сильные, удачливые. Чума — как отрава, все собой заполоняет, всю нашу кровь ядом отравляет. Я ненавижу ее. — Ты должен поспать.
Тэхен кивает, я его целую в лоб. Лежу с ним до тех пор, пока он не начинает мирно посапывать. Кто знал, что наше счастье рухнет в одно мгновенье. Кто знал, что одной новостью мы внутривенно вколем цианистый калий, но все еще будем жить. Мы живы, как бы прискорбно это не звучало.
Убедившись, что парень спит, осматриваю его тело на наличие вздутых лимфоузлов. Облегченно выдыхаю, ничего не обнаружив. Крепко целую в лоб, собираю чемодан. За дверью набрасываю на плечи плащ, надеваю маску. С опущенными плечами выхожу из гостиницы. Тьма. Она везде: во мне, в Тэхене, в Чимине, в Чонгуке, в городе. Я устал от этой тьмы. Сейчас она топит меня, в вязкой жидкости мое тело расчленяет. Я не могу так, просто не могу. Упав на колени, прижимаю ладони к маске. Истерически смеюсь, потому что даже к собственному лицу не могу прикоснуться. Я должен быть сильным. Собрав всю оставшуюся волю в кулак, всю свою решимость, встаю на ноги и отправляюсь в дом Тэхена. Они ждут меня, я уверен.
Дом уже помечен красным крестом, возле двери стоит стражник. Я чувствую, как нервно начинают сжиматься кулаки, как ногти вонзаются в ладонь, оставляя следы. Руки сами собой сжимаются, давят мягкую кожу. Я боюсь заходить внутрь, действительно боюсь видеть рисующиеся в голове картины. Они ужасны, я боюсь, что реальность окажется таковой. Что все те картины на самом деле вовсе не рисуемые мозгом иллюзии, они действительно реальность. "Трус", — сам на себя шиплю. Какой же я трус. Там Тэхен от горя умирает, здесь Чонгук от боли умирает, здесь Чимин от ожидания умирает, а я топчусь на месте, потому что мне просто страшно смотреть на больного парня. Я иду вперед, хоть и медленно, но приближаюсь к двери, осторожно хватаюсь за ручку, дергаю дверь на себя.
В доме приглушенный свет и очень тихо. Прохожу вперед, в спальне обнаруживаю Чимина, сидящего рядом с кроватью, на которой лежит бледный Чонгук.
— Чимин...
— Доктор, — он вскакивает на ноги. — Вы пришли, слава Богу.
— Я осмотрю Чонгука, ладно? — Чимин, согласно кивнув, пропускает меня к кровати.
Я осторожно касаюсь лба Чонгука. Горячий. Чонгук стал бледен, морщится во сне. Он не просыпается даже когда я отодвигаю одеяло, приподнимаю его футболку. Множество бубонов изуродовали еще не окрепшее тело. Чонгук красив, его тело всегда выглядело здоровым, даже немного подкаченным, сейчас его бледную кожу сжирают бубоны. За что? Почему Чонгук? Почему чума коснулась тех, кто мне так дорог?
Я отшатываюсь, вымученно улыбаюсь, поворачиваясь к Чимину, но вспоминаю, что маска все равно скроет все мои эмоции, поэтому улыбка с лица в миг пропадает. Чувствую кожей испепеляющий взгляд Чимина. Он буквально пожирает меня, пытаясь хоть один мой жест превратить в понятную для него картину. У него ничего не выходит — я молча стою, смотря на него. Кажется, Чимин вот-вот рухнет на пол. У него расширяются глаза, учащается дыхание.
— Чимин, с тобой все в порядке? — подхожу к нему, крепко хватаю за локоть. — Тебе плохо?
— Нет, все хорошо, — он мотает головой. — Как он? Вы вылечите его?
Столько надежды в его глазах, столько мольбы. Я тону в них, захлебываясь в пучине собственной ничтожности. Мне хочется приложиться головой об стену и биться так сильно, чтобы выбить всю эту режущую меня на куски мольбу. Я хочу выколоть себе глаза, чтобы не видеть этот умоляющий взгляд, накрывающий меня с головой.
— Конечно, я обязательно вылечу его. — Я лгу. Я лгу Чимину, лгу себе. Я уже заранее знаю, что мне не спасти Чонгука. За один день болезнь поразила почти семьдесят процентов его здоровья. Мне не справиться с таким, я безнадежен. Чонгуку осталось не больше трех дней. — Я вылечу его, Чимин, не переживай, — треплю парня по макушке.
— Правда? — он облегченно выдыхает. — Я знал, вы отличный доктор. Я всегда это знал, спасибо вам.
— Я знаю, — "что я лжец".
— Тэхен, — осекается Чимин. — Как он?
— С ним все в порядке, не переживай. Тэхен сильный мальчик, ему просто нужно выплеснуть свои эмоции. Он обязательно со всем справится, не зря же он зовет себя вашим братом. Он смелый, как Чонгук, сильный, как ты. Я буду рядом с ним.
— Спасибо вам за все, — кивает Чимин, опустив голову вниз. — Если бы не вы, ему бы даже пойти некуда было. Спасибо, что так сильно любите его, не оставляете одного. Мне так жаль... — прикусывает нижнюю губу. — Я не разрешил ему коснуться Чонгука, это так гложет меня, что сердце кровью обливается, что, когда я вспоминаю об этом, у меня дыхание перехватывает и мне кажется, что задохнусь. Я правильно сделал? Скажите, пожалуйста, правильно ли я поступил? — глаза наполняются слезами.
— Ты все правильно сделал, — подхожу ближе к парню. Я не сразу заметил, что у Чимина ноги дрожат и ладони потеют. Он то и дело вытирает их о рубашку, а сам дрожит. Только не это. — Чимин, ты болен?
— Что? — он дергается, пятится от меня. — Я не болен!
— Не лги мне, — хватаю парня за руку, одним рывком поднимаю рубашку вверх. Чисто.
— Что вы делаете? — дергается назад, двумя руками опускает рубашку вниз. Он бы не сопротивлялся так, если бы все было в порядке. Я резко разворачиваю его спиной к себе, не слышу его брань и возмущения. Как я и думал, на спине красуется несколько бубонов, правда их не так уж и много. Чимин больше ничего не говорит, стоит с опущенной головой и отказывается поворачиваться ко мне лицом.
— Чимин, все, хватит, повернись, — прошу я, но он лишь всхлипывает в ответ. — Прости, — я обнимаю парня со спины, он сам ко мне поворачивается, цепляется пальцами за плечи, будто за последнюю соломинку, тычется носом в грудь. Я даже сквозь накидку чувствую его горячие слезы. — Ну-ну, не плачь, — глажу по спутанным волоса. — Не плачь, Чимин.
Он громко всхлипывает, все сильнее жмется ко мне, а у меня внутри все сильнее и сильнее нервы натягиваются. Мне хочется рыдать вместе с ним, злиться на мир, на болезнь, но у меня нет на это сил. Я успокаиваю Чимина, глажу по волосам, по спине. Твержу, что обязательно вылечу их.
— Вы точно поможете Чонгуку? — поднимает зареванное лицо.
— Конечно, я помогу ему, — вытираю слезы. — Только не плачь, — "Иначе я больше не выдержу".
Чимин сам утирает слезы тыльной стороной ладони, отодвигается от меня. Чонгук стонет, зовет его. Чимин кидается к нему, берет его руку в свою и шепчет, что рядом. Чонгук на миг открывает глаза, а потом вновь проваливается в забытье.
Я завариваю травы, чтобы сбить температуру Чонгука. Хотя Чимин держится молодцом: стоит на ногах, ему бы тоже не помешало сбить температура. Она невысокая у него, но все же присутствует. Делаю компресс, набрав прохладной воды и смочив ей салфетку, найденную на кухне, прикладываю ко лбу Чонгука. Приподнимаю его голову, заставляю выпить отвар.
— Нужно будет менять компресс, — говорю Чимину, передавая кружку с напитком. — Выпей, тебе должно полегчать.
Он благодарно кивает, маленькими глоточками отпивает отвар. Морщится — отвар горьковат на вкус, но все равно выпивает до дна.
— Я побуду здесь столько времени, сколько смогу. Там Тэхен один, я должен вернуться к нему, а ты поспи пока и так целый день на ногах.
— Нет, вы лучше идите к Тэхену, я сам.
— Чимин, — хватаю за запястье. — Компресс нужно менять каждые полчаса. Как ты это делать собрался, если еле на ногах стоишь? Прошу, не выводи меня из себя, иди и поспи хорошенько. Тебе нужны силы. Я приду утром, мне придется вскрывать бубоны. Это очень болезненная процедура, думаю, ты не выдержишь криков Чонгука, так что не перечь и иди спать.
— Хорошо, простите, — тупит взгляд, но уходит, оставив меня наедине с Чонгуком.
Я меняю компресс, держу Чонгука за руку, когда он во сне начинает кричать. У меня даже глаза не смыкаются — мне страшно, отчаянно хочется выть. В какой-то момент Чонгук просыпается, осознанным взглядом смотрит на меня.
— Доктор, — шепчет сухими губами.
— Да, это я, Юнги, — подвигаюсь к нему ближе. — Подожди здесь, я принесу отвар, — придерживая за голову, заставляю его выпить отвар целиком. Я касаюсь его лба ладонью, облегченно выдыхаю. Температура спадает, даже появился легкий румянец на щеках.
— Что с Тэхеном? — он смотрит в потолок, сжимает простыни в пальцах.
— С ним все в порядке, не переживай за него.
— Чимин...
— Он тоже в порядке, спит в другой комнате.
— Хорошо, — облегченно выдыхает. — Я не могу оставить их одних, я их плечо, опора. Они не проживут без меня. Доктор, я должен встать на ноги, обязан, даже если ходить не смогу, я научусь ползать, даже если видеть не смогу, научусь определять вещи при помощи рук, даже если оглохну, научусь слышать по губам, но я должен выбраться.
— Я знаю, — заправляю прядь его волос за ухо. — Я знаю, Чонгук, именно поэтому я здесь.
— Почему я заболел? — смотрит на меня, ищет ответ во мне, но я ему не могу предоставить его.
— Я не знаю, Чонгук.
Он кивает, о чем-то задумавшись. Я еще несколько раз меняю компресс, заставляю его выпить остатки отвара, а когда Чонгук засыпает, покидаю дом, только в гостиницу возвратиться у меня нет сил. Я, отойдя на достаточное расстояние, прислоняюсь спиной к незнакомому дому, скатываюсь по нему, безвольно опустившись на колени. Снимаю маску и впервые за долгое время плачу. Я плачу тихо, слезы катятся по моим щекам, закрадываются в толстую ткань. Я думал, поплачу немного, встану и дальше пойду, но слезы не отпускают, душат, давят изнутри. Еле как успокоившись, нахлобучивая маску, без сил вхожу в номер, перед этим сняв экипировку, мешком валюсь на кровать. Тэхен тихо сопит, даже не услышав меня. Я его не обнимаю, не прижимаю к себе. Поворачиваюсь к нему спиной, даже не пытаюсь нацепить на себя одеяло, в которое парень полностью укутался, воссоздав из него защитный кокон. Я дрожу то ли от холода, то ли от страха, то ли от пролитых накануне слез, но одеяло не забираю. Я так и трясусь до утра то в полудреме, а то и вовсе без сна.
***
Я просыпаюсь раньше Тэхена, если это вообще сном можно назвать, перед уходом целую в макушку, а он все еще спит. Пусть отсыпается. Говорят, сон лечит. Мне бы тоже не помешало отоспаться, но боязнь за Чонгука слишком сильно бьет внутри меня по всем косточкам, нервам. Я не мог уснуть, потому что думал, как бы помочь ему, что я вообще могу, на что я способен. Больше всего закрадывается мысль о вырезании бубонов. Да, я делал это множество раз, но не Чонгуку ведь! Я не выдержу его крика. Как мне со всем этим справиться? У кого искать ответа, у кого просить помощи? Ее просить не у кого.
Я даже не завтракаю, только собираю свой уже потрепанный чемодан, беру защитную одежду и покидаю номер. На улице стараюсь ни на кого не обращать внимание, а когда констебль подходит ко мне, говорю, что уже есть дом, который я должен посетить.
Перед этим я заглядываю в магазин, покупаю куриный бульон с лапшой, булку хлеба. Домой я беру ежевичный пирог, возможно хоть это как-то порадует измученную душу Тэхена. Я бы и его братьям купил, но им пока этого нельзя. Когда они окрепнут, встанут на ноги, мы обязательно соберемся за одним столом. Я куплю пирог, а лучше торт. Подгадаю момент — торты редко пекут.
Дом встречает меня тишиной, сидящим рядом с кроватью Чимином. Он здоровается со мной, пропускает к Чонгуку. У того практически сбилась температура, она теперь не такая высокая и не причиняет мышцам боль. Я готовлю новый отвар, наливаю в тазик воду комнатной температуры, взяв тряпку, захожу в спальню.
— Это зачем? — спрашивает Чимин, видя тазик с водой.
— Больным тоже нужно купаться, — засучив рукава, сажусь рядом с кроватью на колени. — Отвар будет готов через пятнадцать минут, процеди его, налей себе и Чонгуку.
— Я сам, — парень хватает тряпку, смачивает в воде.
— Ты уверен?
— Да, — он отодвигает одеяло, снимает с брата промокшую футболку. — Вы не могли бы принести чистую футболку, штаны и нижнее белье? Они в другой комнате, в шкафу.
— Хорошо, — оставляю Чимина наедине с Чонгуком.
Пока Чимин моет брата, процеживаю отвар, сев на табуретку, морально готовлюсь к самой сложной операции. У меня руки трясутся, а грудь ходуном ходит. Никогда еще до этого момента мне не было так страшно вырезать бубоны, если только в самом начале, сейчас же я делаю это на автомате. Но не Чонгуку... Это ведь брат Тэхена, самый родной человек для него, а значит, и для меня. Как я могу собственноручно причинить ему столько боли? Как я могу наживаю вскрывать эти чертовы бубоны, когда он будет метаться в агонии, кричать во весь голос и молить прекратить? Я не знаю, ничего не знаю. Услышав голос Чимина, захожу в спальню с двумя кружками горячего отвара.
Чонгук сам открывает глаза. Они у него усталые, но я вижу борьбу на дне его зрачков. Он ни за что не отдаст свое тело, здоровье какой-то проклятой чуме, и я должен помочь ему в этой нелегкой борьбе.
— Здравствуйте, — здоровается Чонгук.
— Как ты? — наверно, глупо спрашивать о таком.
— Мне лучше.
Чимин согласно кивает, говорит, что сегодня Чонгук долгое время был в сознании. Это радует меня. Может, я ошибся в своих прогнозах, был слишком опрометчив, увидев изуродованное тело парня? Чонгук ведь сильный, он не оставит своих братьев вот так, не заставит их захлебнуться в собственном горе. Пока выводы делать рано, но то, что у него сбивается температура, этот легкий румянец на щеках вселяют надежду. Я верю в тебя, Чонгук. Прошу, поверь и ты в меня, ведь сам я в себя уже давно не верю.
Выпив отвар, Чонгук прикрывает глаза. Пусть наберется сил, он знает, что я буду делать, когда он проснется. Ему нужна сила.
Я заставляю Чимина похлебать бульон. Сегодня он молчит, ничего не спрашивает, не заикается ни о себе, ни о Чонгуке. После этого осматриваю тело. Сегодня он не сопротивляется. Все так же: никаких ухудшений я не заметил, а температура совсем пришла в норму, но я все равно заставляю его вечером выпить отвар. Специально переливаю в кружку, накрываю салфеткой.
Когда Чонгук просыпается, кормлю его бульоном с лапшой. Отправив Чимина в другую спальню и поплотнее прикрыв дверь, помогаю снять футболку.
Я не хочу говорить о том, что было с Чонгуком при вскрытые вспухших лимфоузлов. То, что он чуть от боли не упал в обморок или до крови сжимал губы останется между нами.
— Ты молодец, — обтерев его тело мокрой тряпкой, укладываю обратно в кровать. — Ты очень сильный, Чонгук.
Он тяжело дышит, кивнув в ответ. Я вскрыл только малую часть бубонов, но это уже что-то. В комнату входит белый, как мел, Чимин. Он шумно сглатывает, садясь на стульчик рядом с кроватью. Взяв чонгукову руку в свою, прижимается лбом, а потом неустанно целует, словно стал дикими или озверевшим.
— Все, хватит, — улыбается Чонгук, выдернув свою руку. — Думаешь, мне приятно, когда ты свои слюни по моей руке размазываешь?
— Ты улыбаешься? — Чимин ближе подвигается к брату, вглядывается в его лицо.
— Да, а что, нельзя? — хмурится Чонгук.
— Нет, просто... — чиминовы глазки бегают, а потом он бросается на шею парня, крепко обнимает, но быстро отодвигается, когда Чонгук начинает шипеть от боли. — Это здорово, сегодня тебе лучше.
— Да, — Чонгук вновь улыбается, трепля брата по волосам.
Я смаргиваю непрошеные слезы, мысленно благодарю небеса за столь дорогой подарок. Чонгуку лучше, это видно невооруженным взглядом, и мне хочется верить, что дальше будет только лучше. Сегодня всего лишь второй день его болезни, впереди еще дальняя дорога, но мы обязательно придем к ней, обязательно преодолеем весь этот путь, каким бы тернистым он ни был. Мы ухватимся за ту тонкую нить, держащую его душу на Земле. Я не позволю Чонгуку проиграть болезни, Чимин с Тэхеном тем более. Чонгук сильный, но люди рядом с ним еще сильнее. Мы вместе, а значит, все сможем.
Чонгук практически весь день находится в сознании, я сижу рядом, вслушиваясь в его речь. Мне приятно слышать его голос, даже если он болезненно звучит, а Чимин вообще весь светится. Если вчера он был полностью разбит, не понимал, что ждет их впереди, боялся этого будущего, то сегодня он склеил себя при помощи улыбок Чонгука, сегодня он с нетерпением ждет будущего, в котором они не будут болеть.
Попрощавшись с парнями, я скорее спешу в гостиницу. Мне не терпится увидеть Тэхена, вселить и в него надежду. Интересно, что он делал целый день? Не сжирал ли себя думами, не проклинал ли все на свете? Я боюсь за него, Тэхен так хрупок. Он и так много пережил в своей жизни, болезнь Чонгука совсем подкосила его. Мне страшно, что он уйдет в свою раковину, спрячется от всех, не впустит меня больше в свой мир.
Тэхен все еще спит, когда я вхожу в номер. Я ложусь рядом с ним, тихонько зову его по имени. Глажу его по плечу, невесомо целую в лоб. Тэхен медленно раскрывает глаза, вымученно улыбается.
— Ты весь день спал? — обнимаю парня, он утыкается носом в мою грудь, глубоко дышит, согласно кивнув.
— Вас не было, когда я проснулся, поэтому я спал, — он громко сглатывает. — Чонгук... Как он?
Я глажу Тэхена по голове, провожу ладонью по плечу, спускаюсь ниже. Под моими пальцами бегают мурашки, от этого на моем лице расцветает улыбка. Тэхен еще ближе жмется ко мне, цепляется пальцами в мои плечи и крепко жмурит глаза.
— Сегодня Чонгуку лучше, — говорю я, целуя Тэхена в щеку. — Мой нежный, — целую в бровь, — мои небеса, — целую в кончик носа, — мое теплое солнце, — касаюсь губ. — Сегодня он даже улыбался.
— Правда? — Тэхен раскрывает глаза, которые сразу же заполняются слезами. — Ему правда лучше?
— Ему правда лучше, — улыбаюсь я, целуя в мокрую щеку. Пальцами утираю его слезы. — Если хочешь поплакать, поплачь, я буду рядом.
И Тэхен плачет. Плачет навзрыд, сильнее прижимаясь ко мне. Он до боли сжимает мои плечи, громко всхлипывает, а я даю ему время. Быть может, это даст ему некое спокойствие, быть может, слезы затопят его раны, омоют соленой водой, прижгут их края, чтобы они не расползлись еще сильнее. Он плачет, я плачу внутри себя вместе с ним. Вместе с ним и свои раны излечиваю, вместе с ним в омут печали и грез бросаюсь. Тэхен, успокоившись, искренне улыбается мне, целует в губы. Так невесомо, но от этого поцелуя мое сердце начинает бешено колотиться, не может найти себе место, и все бьется, пытаясь из железной решетки выбраться.
— Я рад, — шепчет Тэхен, убирая мои пряди волос с лица. — Но... — как-то странно смотрит на меня. — Это ведь еще не конец? — вновь в глазах жизнь потухает, всего на миг, а потом вновь возрождается. В Тэхене идет борьба. Она не только в нем, она во всех нас. Никто не знает исхода событий, мы не ясновидящие и уж точно не всесильные.
— Это только начало, — киваю в ответ.
— Спасибо вам, — прижимается ко мне, лбом утыкаясь в грудь. — Спасибо за все.
— За что ты благодаришь меня, Тэхен? — отодвигаю парня от себя, заставляю посмотреть мне в глаза, а там столько неприкрытого тепла, столько любви и отдачи, что я забываю как дышать, что мое сердце обвивают железные прутья и давят на него так сильно, что оно готово лопнуть.
— Что помогаете ему, лечите, что сейчас лежите рядом со мной.
— Тэхен, я ничего не сделал. Это Чонгук сильный, он очень сильный, ни за что вас одних не оставит. А с тобой я всегда буду рядом, мы ляжем в один гроб.
— Я знаю, — улыбается, озаряя меня любовью. — Я все равно хочу вас поблагодарить.
Я киваю, прижимаясь лбом к его. Переплетаю с ним пальцы, дышу одним воздухом с ним. И пусть все плохо, но я счастлив. Счастлив потому, что он рядом со мной, потому что я могу чувствовать его, могу обнять, прижать к себе. Я не знаю, как это работает, но Тэхен излечивает все мои душевные раны, он к каждой прикладывает примочки, нежно целует и от них остается лишь шрам.
— Тэхен, я купил ежевичный пирог. Вставай, хватит целый день лежать.
— Это же мой любимый, — глазки загораются. — Спасибо, — бросается обнимать меня.
Не знаю, что нас ждет в будущем, но настоящее хоть и омрачено недавно всплывшими событиями, даже в нем присутствует вера. Вера в себя, вера в будущее, вера в победу над болезнью. Смотря на Тэхена, поедающего пирог и весело о чем-то щебечущего, я могу лишь с теплотой вспоминать эти моменты. Я могу возвращаться в них, чтобы вновь и вновь погрязнув в таких днях, рисовать улыбку на своем лице. Я хочу остаться в этом моменте, не знать будущего, не знать ничего. Если бы можно было поставить жизнь на паузу, если бы можно было окончить ее на определенном моменте, я бы закончил здесь.