Исповедь чумного доктора

Мне, вот уже на протяжении нескольких недель с периодичностью в два-три дня снятся кошмары. Они связаны не только с той женщиной и ее ребенком, а со смертями в целом. Каждый день на моих руках умирают несчастные люди, их лица приходят ко мне во снах, и все казнят за мое неумение спасти их. Они карают меня своим безмолвием и грустным, потухшим взглядом. Эти глаза цепляются, словно липучки, их взгляд обливает кипятком. Я весь покрыт невидимыми волдырями и шрамами. Нет мне места больше на земле. Как я вообще по ней ходить могу, когда никого спасти мне не удается? Мне бы просто солнце увидеть, но сквозь маску я ничего, кроме боли и страданий не вижу. Я будто день за днем иду по шипам голыми ступнями, нервы мои натянуты, как канат для белья меж двух перекладин.

Я дико устал подниматься с постели, к моим ногам будто подвесили гири, которые совсем скоро проломят пол, и я паду к ядру Земли. И пусть, я бы сам руки протянул к нему, чтобы тепло почувствовать. Я бы сам это ядро обнял, чтобы навеки им согреться и впоследствии сгореть. Меня удерживает здесь лишь тонкая нить — Тэхен. Призрачная надежда на освобождение наших душ еще теплится где-то внутри меня. Правда становится все прозрачнее и прозрачнее, но это не значит, что она может исчезнуть. Я буду цепляться за нее, буду зубами вгрызаться, лишь бы она только была. Хотя бы эта надежда должна вести меня по моему нелегкому пути.

Тэхен стал чаще ночевать у меня. Я вижу, как его мои кошмары пугают, как он вздрагивает во сне и все пытается до меня докричаться. Тэхен обнимает меня, прижимает к себе, гладит по волосам. Он — словно рассвет — после темной ночи освещает мои сны. Сколько бы он не просил рассказать все ему, я не могу. Не могу так поступить с его чутким сердцем. Если мне сейчас до ужаса страшно от увиденного, что будет с ним? Он же нежный и бархатный, словно лепесток розы, хрупкий, словно пыльца. И не должен он черстветь, потому что это делаю я.

Я бы Тэхена обнимал, целовал бы, но времени на это катастрофически не хватает и сил тоже. Но я все равно стараюсь показать свою любовь, касаясь его оголенной кожи кончиками пальцев, посасывая нижнюю губу. Мне все еще жарко рядом с ним, невыносимо хочется его полностью почувствовать, но лишь обнимаю и ласкаю его. Я провожу губами по его ключицам, целую в живот. Тэхен, мои беззащитные небеса, должны бы были быть просто украшением, должны бы были просто сидеть рядом, нависнув над головой, но он все делает, чтобы я себя лучше чувствовал. Тэхену больно видеть мои страдания, но даже это не мешает ему приходить ко мне в номер, успокаивать, когда я начинаю кричать от очередного кошмара. Мои небеса, лишь только благодаря им я брожу по этой бренной земле, лишь он заставляет вставать меня с кровати и идти в самую гущу пекла.

Я надеюсь, мы победим эту болезнь, что прибудет к нам спасение. Я не знаю от кого или чего его ждать, но приму в любом виде и с распростертыми объятиями. Пусть только прибудет, а мы придумаем, как им лучше воспользоваться, пусть только прибудет, иначе мы сами склоним головы перед болезнью.

В последнее время люди стали меньше плакать. Если раньше день за днем с утра до ночи по всему Лондону разносился плачь по усопшим, то сейчас мы привыкли к ним настолько, что и слезинки проронить не можем. Наши суровые лица уже более ничего не выражают. Мы стали стальными, но сломанными. И эта надломленность просачивается сквозь взгляды, сквозь наши шаги и оглядывания по сторонам. Мы сломались в тот момент, когда чума стала губить дорогих нам людей. И ей все мало, она в геометрической прогрессии весь город под себя поджимает. Чума радуется, заглядывая в каждый дом, а когда находит новую жертву, в ладони хлопает, не забывая пританцовывать. Она каждый день мои губы лижет, все пытается пробраться внутрь меня, все пытается и мою жизнь под свою опеку забрать, только вот это пока у нее получается плохо. Как бы она не старалась, я все еще хожу по земле, все еще могу видеть, слышать и чувствовать запах смерти, ходящий за мной по пятам.

Мы все еще не знаем, как именно передается болезнь, если бы знали, было бы намного легче. Но все чаще выдвигаются теории, что ее передают домашние животные. Они бегают по дворам, роются в мусоре, и вполне возможно, что они и есть переносчики заразы. Сколько власть думала над этим вопросом, сколько пыталась сопоставить факты, указывающие прямое влияние их на нас, и в конце концов просто решила истребить всех домашних животных, всех до единого. И люди согласны, потому что другого выбора-то у нас и нет. Его никогда не было, мы можем лишь выдвигать теории, а затем следовать им, вознося их выше библии и церкви, потому что хватит, потому что устали. И вот, домашние животные истреблены, и вроде мы должны были радоваться, ведь искоренили корень проблем, только не этого мы ожидали. Чума с новым усилием нахлынула на город, а все потому, что мы очень сильно ошибались, но разве мы могли знать? Никто не знал и уж тем более не догадывался, как именно передается чума.

К середине лета чума настигла центр, и тогда мы с особой ясностью осознали: то, что было до этого — только цветочки. И вот сейчас, орудуя уже по всему городу, болезнь измывается над нами, обнажая ряд неровных клыков. Ей сцапать нас ничего не заставит труда, она костлявыми пальцами своими каждого жителя за глотку держит и стоит ей надавить, мы все подчинимся. И как бы мы сами себя не убеждали, что выберемся, прольем свет на город, разгоним всю черноту и вонь, но это все зарывается куда-то в угол, прячется, не смея выйти. И ей горя нашего мало, она топит нас, залив керосином, ждет своего часа, чтобы поджечь. И мы не в силах ей противостоять, пытаемся хоть что-то сделать, но каждый день видим лишь смерти и ничтожное количество выживших.

На кладбище уже давно перестало хватать мест. А колокола уже давно перестали оповещать о чьей-либо смерти. А зачем, если смерти эти каждый день по несколько раз на дню происходят? В чем смысл каждую жизнь сопровождать звоном? Поэтому город затих, но все еще стонет, все еще плачет, правда меньше и тише. Мы плачем внутри себя, разрываясь бомбой.

Теперь, чтобы было место для захоронений, начали выкапывать глубокие ямы. Извозчик днем приезжает за телами, кричит: "Выносите своих мертвецов". Это ранило каждого человека, это впивалось в нас острыми спицами, поэтому эту традицию видоизменили. Теперь извозчики приезжали ночью, чтобы своим видом не пугать и без того напуганных людей.

Мы живем будто в сточной яме, только вместо отходов в нем трупы и кровь. И мне так жаль родственников, вынужденных отдавать тела своих близких извозчикам, потому что они не церемонятся и скидывают все в эти ямы, будто это и не тела вовсе, а мешки с отходами. Я вижу лица этих несчастных, наблюдающих за заполняющимися ямами. Они даже своих родственников увидеть не могут под остальными мертвецами. Им нет шанса нормально попрощаться с ними, принести цветы, устроить почести и дань уважения. У нас ничего из этого нет, потому что болезнь забрала все себе. Только по ее велению теперь мы живем. Я давно уже забыл, что значит быть свободным человеком.

Я радость делил с Тэхеном, теперь и отчаяние, и страх, и мне от этого легче. Легче оттого, что не один я прохожу этот путь, что есть плечо рядом, которое готово подставиться в любой момент, чтобы удержать меня на ногах. Я рад возможности находиться рядом с ним, а он взамен ничего не попросит, лишь ласково мои пряди волос переберет и выдохнет мне в губы такое нежное: "Юнги", что я на части распадаюсь, на молекулы рассыпаюсь, повиснув в воздухе. И только наша любовь спасает меня, излечивает исполосованную немыми криками душу. И только рядом с ним я могу спать, могу лежать и быть спокоен за него, потому что он рядом. Я могу касаться его, могу свой холод его теплом согревать, а он будет не против — сам хочет меня согреть. Сам жмется сильнее, поглаживая меня по голове. И я не знаю, как еще сильнее любить его, но люблю. До слез в глазах, до ярких красок перед ними, до веры в будущее.

И сейчас мои небеса все еще со мной, мило посапывают рядом. Ладони сложены под щекой, и губки смешно выпячиваются. Нежный ребенок, которому рано пришлось повзрослеть, но он не держит ни на кого обид. Он слишком нереален для этого мира. Ему бы подарить этот мир, но это мир подарил мне его, и я безумно счастлив, безумно благодарен за это. Рядом с ним всегда тепло и надежно, рядом с ним я ни о чем, кроме него думать не могу. По волосам его пальцами провожу, и не могу удержаться, приближаюсь ближе и чмокаю в такие ягодные губы.

Тэхен, раскрыв глаза, улыбается мне. Рука его мою находит, переплетает пальцы. Внутри меня все сносит огромными волнами, все топит мой маленький домик на берегу моря.

— Вы не спите, — шепчет, трется кончиком носа о мой. Я не в силах от него свои глаза отвести. Не хочу терять ни секунды, поэтому вглядываюсь, в глазах его вижу галактику, маленькие звездочки. И на каждой такой звездочке сидит маленький человек, и все они — это я.

— Я разбудил тебя? Прости, — целую в кончик носа.

— Я и не спал, — Тэхен хитро улыбается. — Чувствовал на своей щеке ваше дыхание, сквозь закрытые глаза видел, как вы меня всего рассматриваете.

— Это так очевидно? — смеюсь.

— Да, — довольно улыбается. — Ваш взгляд всегда отпечатывается на мне, будто ставит клеймо, — Тэхен подвигается ближе, губами прикасается к моим.

— И что же, — выгибаю бровь, — это больно?

— Вовсе нет, — заливисто смеется. — Это очень приятно. Мне нравится получать такое внимание от вас, нравится, когда вы меня рассматриваете.

Я обнимаю Тэхена, сильно-сильно прижимаю к себе. Я хотел бы уместить его внутри себя, он и так там, в моем сердце, сидит, болтая ножками. Целую его в плечо, второй рукой глажу по волосам. И мне нереально хочется остаться на всю жизнь рядом с ним, я хочу видеть его лицо каждый день, и пусть вы подумаете, что в такой момент места для любви не должно быть — это аморально и неправильно, но она есть, потому что только она и дает нам жить, только она вдыхает в нас кислород.

— Юнги, — шепчет Тэхен, сжимая в пальцах мою рубашку. — Я хочу этого, очень хочу. Я давно думал, мне сложно, когда мы просто лежим. Нет, мне очень это нравится, но когда вы столь нежны со мной, хочется чего-то больше. Это все еще стыдно, но, пожалуйста, давайте сольемся, давайте нашу клятву на телах нарисуем? Это очень стыдно, да? — сильно краснеет, прикрывает ладонями лицо.

— Это не стыдно, — убираю руки с лица. — Я очень хочу сделать тебе приятно, но, Тэхен, ты еще слишком молод. Вдруг тебе не понравится, вдруг ты потом всю жизнь будешь об этом жалеть? Я не хочу такого, не хочу, чтобы ты меня осуждал за поспешные действия и неправильно извлеченные телодвижения. Давай подождем еще? Тебе исполнится восемнадцать и тогда ты расцветешь полностью, тогда твое тело будет готово.

— Я не могу так долго ждать, — хнычет Тэхен. — Почему вы думаете, что я обязательно пожалею? Я ведь сам прошу. Вы даже сейчас слишком сильно заботитесь обо мне, поэтому знаю, что боль мне никогда не причините. Я ведь сам вас прошу, разве этого недостаточно?

— Мне достаточно лишь одного взгляда на тебя, — вздыхаю, поглаживая по волосам. — Я стараюсь себя держать, но порой мне очень сложно это делать. Я не уверен в том, что это подходящее время.

— А я уверен! — грозно смотрит, садясь на меня. — Я решил, и не отступлюсь!

— Ты уверен? — оглаживаю его бедра, сильнее надавливаю, чтобы почувствовал мою затвердевшую плоть.

— Уверен, — ободряюще улыбается. — Я всегда был только вашим, теперь же хочу, чтобы и тело мое принадлежало вам.

И все. Внутри меня все пылает, все взрывается на мелкие кусочки. Взгляд Тэхена, столь полный желания, слегка покрасневшие щеки раздробляют все мои кости.

— Что же ты со мной делаешь? — мой голос хрипит.

Аккуратно перекладываю Тэхена на кровать, нависаю сверху. Рука пробирается под штаны, поглаживает ягодицы. Тэхен прикрывает глаза, и всего себя отдает мне. Он в руках моих таять будет, скатываться липкой массой. Целую в закрытые веки, а пальцы массируют вход. Тэхен обнимает меня за шею, выгибается в спине. Он слегка елозит, почувствовав проникновение лишь одного моего пальца.

— Прекратить? — шепчу на ухо.

— Нет, продолжайте, — выдыхает, находя мои губы.

Тэхен жарко целует меня, бросая этим в котлован с кипящей лавой. Я обугливаюсь, мое естество тянется к нему. Тэхен сидит на кромке большого котлована, помешивая жидкость. А когда мои руки тянутся к нему, спускается, чтобы вместе со мной почувствовать этот жар. Мы варимся в этом котле, обнимая друг друга. Во мне все трепещет, все взмывает вверх. Его язык обжигает холодностью, столь приятно оседающей внутри меня. Я посасываю нижнюю губу, языком, словно вьюном, тэхенов язык забираю в плен. Тэхен стонет, сильнее прижимаясь ко мне, а мне и так жарко, а от его тела по спине скатывается пот.

— Будет больно, — предупреждаю, вновь целуя.

Тэхен вскрикивает, зажимаясь. Я успокаиваю его, оглаживая щеку. "Мой нежный", — шепчу. Ему хоть и неприятно, но расслабляется, не пытается слезть. Доверяет всего себя мне полностью, руки свои ко мне протягивая. Он показывает, что только мой, и что все сделает, лишь бы сегодня эта ночь запомнилась как некое открытие, к которому мы все это время шли.

Я медленно двигаюсь, плавно внутри него его собой заполняю. Тэхен, прикусив губу, слегка всхлипывает, но все еще крепко обнимает, своей грудью касается моей. Я целую его в мокрый висок, целую в щеку. Тэхен потихоньку расслабляется, болезненные спазмы отодвигает на второй план, слушает только себя и свое тело, тянущееся ко мне за новой дозой новых чувств. Он чуть приподнимает бедра, а я с ума схожу. Мне не выбраться из дна, в котором я погряз, потому что мне там нравится, я хочу чувствовать Тэхена всегда.

Внутри все разрывается, кажется, грудь моя не выдержит дыхания, кажется, ребра сломаются, потому что хотят все Тэхену отдать, все, что находится за их оковами. Мне льстит то, как он подается вперед, как старается не обращать внимание на боль, ведь если увижу болезненные складки на лбу, никогда себе этого не прощу. Мои губы его плечи целуют, я неустанно повторяю, как он красив, как он всего меня себе подчиняет, как мои руки заковывает цепью и ведет за собой в темный лес, где наше совместное пристанище давно готово принять наши чувства, где ждет своего часа наши стоны от посторонних людей укрыть.

— Все хорошо? — спрашиваю, чуть увеличивая амплитуду движений.

Тэхен мычит что-то нечленораздельное, губами ищет мои. Он меня топит, и сам же прыгает вместе со мной. Мы оба друг друга о чем-то безмолвно просим. Мы вновь и вновь сгораем, вновь и вновь распадаемся. Я провожу носом по его шее, кожа его слегка липкая, влажная. Мне безумно нравится это. Безумно нравится такой раскрепощенный Тэхен, который теперь тихо стонет, глаза раскрыв.

По взгляду его затуманенному вижу, как ему нравится, как они блестят утренней зарей. Он сам бедрами вперед подается, сам себя на части разрывает, обнажая всю душу передо мной. И я обнажаю, и я показываю свое сердце и душу, которые без вопросов вложу в его ладони. Мне не жалко жить без этого, пусть они принадлежат ему, а я буду жить без них до тех пор, пока Тэхен будет рядом. Мы навечно будем вместе, даже после смерти найдем друг друга.

Я в последний раз наполняю его, в последний раз двигаю бедрами, чтобы наша любовь излилась, чтобы она нашла выход. Мне не измерить цифрами, не описать словами, что я чувствую. Во мне все сладостью заполняется, она чувствуется всем телом, липкой массой скатывается по бедрам, и я не хочу ее терять, целую раскрасневшиеся тэхеновы губы. Слегка кусаю, провожу языком. Тэхен, сильно обняв меня, повисает на руках, тяжело дыша. Его грудь — точно метроном вздымается вверх и вниз. Она отстукивает наши ритмы сердца, потому что мое теперь уж точно связано с его, потому что теперь они в одном ритме бьются. Блаженство где-то рядом ходит, поглаживает наши тела, покачивает на гамаке. Оно покалывает на кончиках пальцев, пульсирует в каждой мышце, кровь гонит в особо бешеном ритме по венам.

— Я люблю тебя, — ложусь рядом с ним, убираю мокрые пряди волос со лба. — Я очень сильно люблю тебя. Прости, если сделал больно, — целую в висок.

— Вы сделали все правильно, — льнет ко мне, целует в грудь. — И теперь я люблю вас еще больше.

— То есть до этого ты недостаточно меня любил? — кусаю за кончик носа, а он смешно морщит лицо.

— Любил, — отвечает, поцеловав мои пальцы. — Я всегда вас любил и буду любить столько времени, сколько я жив, и даже больше. Теперь наша связь стала еще крепче, я чувствую это. Мне от этого радостно, так хорошо.

— Наша связь всегда была крепка, — оглаживаю обнаженное плечо. — Она такой и останется.

Тэхен, согласно кивнув, кладет голову на мою грудь. Слушает мое сердцебиение, щекочет кожу дыханием. Он так и засыпает у меня на груди, а я его обратно не перекладываю, только обнимаю сильнее. Мне нравится, когда его голова покоится на моей груди, когда он так мило сопит, причмокивая губами. Я люблю все в Тэхене, как бы зазорно это не звучало. Больше всего мне нравятся его глаза, потому что в них отражаюсь я, а в этом отражении отражается он.

***

Приятная тяжесть давит на грудь, улыбнувшись, раскрываю глаза. Давно утро меня так не радовало, давно не было тяги к новому дню и жизни. Тэхен всю ночь проспал на моей груди и даже не ворочался, как обычно любит это делать. Когда Тэхен ночует у меня, после него всегда приходится поправлять постель, потому что от его ночных кульбитов вся простынь выбивается из краев, это я еще не говорю о его привычке махаться руками и ногами во сне. Иногда, когда просыпаюсь, вижу на своем животе его ноги, голова упирается куда-то в стену, иногда его рука упирается в мой подбородок, а сам он лежит сикось-накось. И что ему там снится, он никогда не может вспомнить. Наверно, становится каким-нибудь ниндзя-камикадзе, иначе объяснить его беспокойный сон я не могу. Правда вот самому Тэхену так спать вполне комфортно: поутру он бодр, глаза сияют, у меня же под ними синяки, а тело все испинано, но мне все равно нравится, когда Тэхен ночует у меня. Пусть пинает, пусть хоть кусает во сне, меня это не волнует, когда он рядом, когда я могу ощущать его тело под своими руками, когда могу проводить кончиками пальцев по обнаженной коже.

Сегодня же Тэхен спал смирно, даже голова его ни разу не дрогнула. Кажется, мы нашли позу устраивающую нас обоих. И видя утром его лицо, чувствуя голову на своей груди, мне вовсе не хочется куда-то идти, спасать чьи-то жизни, ведь и мою нужно спасти, а это может сделать только Тэхен, поэтому сегодня я никуда не пойду, останусь с ним, буду рассматривать каждый миллиметр его кожи, буду целовать ягодные губы, вдыхать лаванду и розу. Я буду благоухать Тэхеном, украду его запах, оставлю частичку его внутри себя.

Из-за того, что мы работаем без выходных, у нас есть право на один день отдыха, и именно сегодня я воспользуюсь им, не знаю, когда еще выпадет такой шанс. Возможно, мы больше не сможем так вместе просыпаться: я буду слишком занят, а Тэхен захочет побыть с братьями, поэтому упускать этот шанс, данный нам самим солнцем, самим утренним днем я не буду. Но, прежде, чем я отдам всего себя Тэхену, нужно оповестить олдермена. И пусть они делают что хотят. Я тоже человек в первую очередь, тоже имею право на отдых. Я безвылазно провожу все свои дни на работе, иногда сплю только по два часа в день, и разве я не могу побыть хоть один день свободным? Разве не имею на это право? Разве мне нельзя хоть на маленькую долю стать счастливее? Думаю, я имею на это право, учитывая то, что я очень ответственный человек. Но все же, почему тогда убеждаю себя? Почему решительность моя по ту сторону стоит, робко руку протягивая? Но я беру ее руку, крепко держу, чтобы она ненароком не выскользнула.

Я наклоняюсь, целую Тэхена в макушку, полной грудью вдыхаю, а его волосы щекочут мои ноздри. Тэхен медленно открывает глаза, нежно улыбается, поудобнее примостившись на груди.

— Вам уже пора идти? — все еще сонный, но уже волнуется. Цепляется пальцами за мою руку, тянет к себе, губами проводит, целуя все пальцы.

— Хорошо спалось? — никуда я не уйду, не оставлю одного, тем более после такой жаркой ночи, тем более, когда от нее до сих пор ноги сводит, а в животе все скручивается в узел, ходит ураганом, снося все на своем пути. Когда губы манят, когда тело свое тепло отдает. Никуда не уйду, сегодня уж точно.

— Да, — кивает. Легкая улыбка трогает его губы, он подносит палец к ним, проводит кончиком, смущается, о чем-то подумав. Его щеки приобретают оттенок алой розы, будто он лепестки их приклеил к ним. Будто сам он стал этим цветком, превратил свою золотисто-персиковую кожу в красный.

— О чем задумался? — прижимаю к себе.

Он не отвечает, лишь смущенно из-под опущенных ресниц на меня поглядывает, облизывая губы. Молча целует меня в грудь, правой рукой хватается за талию. Тэхен ничего не говорит, говорят его глаза, жесты тела. Он вспоминает нашу ночь, а я забыть ее не могу.

— Мне понравилось, — тихо говорит, а потом ладошками лицо прикрывает. Его грудь заходится бешеным ритмом, рьяно рывками вверх-вниз ходит.

— Ты стесняешься? — приподнимаю его, ближе лицо к себе прислоняю, убираю руки. Тэхен горит: и тело, и щеки. Он пылает огнем, меня за собой тянет.

— Немножко, — признается, вновь закрыв лицо ладонями. Он во мне всю чашу любви переполняет, заставляет перестать дышать, потому что мой воздух крадет. Из-за того, что он так сильно смущается, во мне все цунами сносит, и такое тепло разливается, такая нежность заполняет все мое нутро, что мне от этого немножечко больно становится. Он лаской к себе зазывает, заставляет хотеть его всегда. Заставляет смотреть только на себя, не отпускать, не обременять тяжелыми думами. Я умираю и вновь восстаю.

— Мои небеса, — шепчу, целуя тыльные стороны ладоней. Он убирает их, смущенно смотрит на меня. — Почему ты так сильно стесняешься? Вчера ты был совсем другой. Ты был открыт, отдавал мне все.

— Я не знаю, — сильнее ко мне прижимается. — Я не стесняюсь того, что случилось и ничуть не жалею об этом. Просто просыпаться, когда твое обнаженное тело лижут простыни, так необычно.

— Мой Тэхен, — целую в висок. — Так живут взрослые люди. Мне все еще жаль, что тебе пришлось рано повзрослеть, но то, что ты подарил мне свое тело, а я тебе свое ничуть не жаль.

— Юнги, — садится. — А я ничуть и не жалею об этом. Да, мне многое пришлось пережить, многое пришлось преодолеть в своей жизни, но то, что это произошло в столь нежном возрасте и что это были именно вы, я никогда не пожалею. Я рад, что смог вас убедить, и что вы не побоялись мне другой мир открыть. Что показали его через призму собственных чувств, что своими ласками, касаниями раскрыли иного меня. Ничуть не жаль. И теперь я думаю, что вся та жизнь без вас была для меня темницей, в которую всегда пробивался свет. Он был тусклым, временами пропадал, но всегда присутствовал рядом, потому что с каждым вашим шагом к темнице, вы приближались ко мне. И вот сейчас, когда мы вместе, ярчайший свет озарил темницу, разрушив ее твердые прутья. Теперь я могу ходить по земле, могу испытывать любовь, а вся жизнь до вас превратилась в яркое пятно. У меня должна была быть такая жизнь, чтобы, когда мы встретились с вами, она напоминала лишь хорошими временами, чтобы я помнил крылья своих братьев, укрывающих всякий раз, когда мне грозила опасность. Сейчас же вы укрываете меня.

— Тэхен... — сажусь рядом с ним, крепко обнимаю. Носом по шее провожу. — Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, что иногда мне становится страшно. Иногда перед моими глазами только чернота, а когда я вижу тебя, она пропадает. Я боюсь потерять тебя, пожалуйста, обещай мне, что всегда будешь рядом, не оставишь одного. Что ты не отправишь меня в ту темницу, обещай... — глотаю слезы. Они внутри меня обливаются, внутри меня скатываются, капая на самое дно.

— Я всегда буду рядом, — крепко обнимает. — Всегда буду рядом, вы же знаете это, — хочет отодвинуться, но я ему не даю.

— Давай посидим вот так, — прошу я, сжимая руки в кулаки. Я не знаю, почему мне так больно, не знаю, почему всю грудь сжимает, словно в тиски. Не знаю, отчего внутри все ноет, все разрывается, почему все безжизненно повисает. Я слишком сильно люблю его, теперь боюсь потерять. Осознание, что это когда-то случится прямо сейчас накрыло меня с головой. Я вижу эту темную тень, сидящую напротив кровати, чувствую всей кожей, как она царапает когтем наши имена на столе. Она будто на мне их выцарапывает, будто мою кожу использует вместо поверхности стола. И сидит так, обнажив свои клыки. Отстукивает время когтями. Она пьет из моей кружки, смотрит на свои исхудавшие пальцы, каждый из которых кольцом украшен, сделанным из черепов ей же убитых. Она ласково зовет меня, но продолжает сидеть на стуле, продолжает пить из моей чашки. Все ждет своего часа.

— Юнги, — Тэхен отрывается, обеспокоенно смотрит мне в глаза. — Вы побледнели.

Я сильно жмурю глаза, а когда открываю все, что я вижу — обеспокоенное лицо Тэхена. Заглядываю за его спину, верчу головой по сторонам, но в номере мы одни. Мое сердце ухает вниз, а потом быстро бьется.

— Вам плохо? — всем своим телом прижимается ко мне, целует в плечо, растирает мои заледеневшие руки. — Снова кошмар? — смятение охватывает его, не знает, что делать, как успокоить.

— Все хорошо, — облегченно выдыхаю, обхватив его лицо руками. — Когда ты рядом, со мной все хорошо, — прижимаю его щекой к своей груди.

Тэхен отодвигается, берет мои ладони в свои, проводит по ним носом, оставляет невесомый поцелуй.

— Чего вы так испугались? — смотрит своими обеспокоенными глазками. — Все ведь хорошо?

— Все просто замечательно, — нет здесь никого, кроме нас. Нет никакой смерти. Она не сидит за моим столом, не пьет из моей кружки. И даже если ждет своего часа, я ей не дамся, и Тэхена не отдам. Не заполучит она наши жизни. Ни за что и никогда. — Тэхен, — заправляю прядь волос за ухо, он льнет к моей ладони щекой, поглядывает на меня таким ласковым взглядом, что внутри меня разливается тепло. Мне становится так спокойно на душе, так умиротворенно. Он одним своим взглядом способен бурю внутри меня в легкий ветер превратить. — Сегодня я никуда не пойду, останусь с тобой. Сейчас мне необходимо сходить в головной офис города, объявить о своем намерении взять выходной.

— Это прекрасная новость, — повисает на шее. — Спасибо, что не оставляете меня одного. Я правда очень рад, что после всего произошедшего вы решили разделить последующий день со мной. Я вас так люблю, — жарко целует в шею, в губы. Забирается на мои бедра, сильно прижимается, целуя в нос, в щеки. Я раздвигаю его губы своим языком, получаю свою долю так необходимой мне влаги и поддержки. Его губы — живая вода, испокон веков предназначенная вживлять в меня свою силу. Его губы — ягоды винограда: сочные, спелые, предназначенные сладостью своей заполнять мой рот. Его губы — бутон розы: бархатный, манящий, необходимый своей формой сводить меня с ума. Мне жарко, а от его дыхания мурашки бегут по коже. Его вдохи и выдохи собирают меня разметавшегося по стенкам. Его тело бьет током, от него исходят искры, покалывающие на моих ладонях. Он — наточенное лезвие, покрывающее мое тело ранами.

— Я очень сильно люблю тебя, — шепчу, разорвав поцелуй. — Пока меня не будет поспи, еще совсем рано. Я давно не покупал чего-нибудь вкусненького, с какой начинкой пирог ты хочешь?

— С вашей, — вновь целует, вновь кидает в кипящий котел, и сам же достает из него, поливает холодной водой.

— Тэхен, — улыбаюсь я. — Только не говори мне, что ты каннибал.

— Нет, — смотрит в глаза. — Но вас бы я съел.

Щипаю его за ягодицы, он заливисто смеется. Век бы слушать этот смех, умереть бы с ним, похоронить в земле, унести с собой, чтобы он всегда присутствовал рядом, чтобы воскрешал меня, залечивал раны.

— С вишневой, — кладет голову на мое плечо. — И красное вино.

— Совсем себя взрослым почувствовал? — щипаю за бедро.

— Разве нельзя, — губки дует, руки на груди скрещивая. — Я хочу вино, почему бы нам не отметить наш совместный день? Мы давно уже не проводили так время.

— Хорошо, — согласно киваю. — Давай еще немного полежим, и я пойду?

Тэхен устраивается рядом со мной, смотрит в глаза. Я провожу тыльной стороной ладони по его щеке, а он улыбается, ближе ко мне подвигается. Его макушка касается моей груди. Я обнимаю его, укрывая хрупкое тело, словно мягкой мантией, под которой он будет надежно защищен. Я хочу, чтобы он чувствовал себя в безопасности рядом со мной, чтобы надеялся на меня. Я хочу стать для Тэхена щитом или доспехами, острой катаной или луком со стрелами. И пусть он орудует мной, под его руками я приму любую форму, исполню любое предназначение. Я хочу стать для него надежным человеком, дать обещание, что он будет в безопасности, но как бы я не хотел, мне это неподвластно при нынешнем нашем положении. Как бы я не старался укрыть его, прикрывая собой, что-то все равно может просочиться. И я боюсь этого больше, чем пыток. Я боюсь этого больше, чем казни или смерти. Крепко обнимаю его, чувствую дыхание. Тэхен ничего не говорит, не слышно его сопения. Провожу по небесным волосам пальцами, перебираю их, рассматривая на свету. Они словно подсвечиваются солнцем, становясь еще ярче, становясь похожими на поблескивающее на солнце море. Поцеловав Тэхена в лоб, аккуратно высвобождаю руки и встаю с кровати очень тихо, чтобы она не скрипнула и не разбудила этим спящего парня.

Я тянусь за накидкой, но вовремя вспоминаю, что не на работу собирался. Отдернув руку, открываю вторую дверцу. Беру первую попавшуюся рубашку, и брюки. Быстро собравшись, выхожу на улицу. Я стараюсь не смотреть по сторонам, стараюсь не вслушиваться в мольбы о помощи и плачь. Ускоряю шаг, чуть ли не бегу в офис, лишь бы скорее оказаться в здании, которое укроет меня от всех людей. Я знаю, на мне нет маски и накидки, из-за чего навряд ли кто-то догадается, что я и есть чумной доктор. Мы всегда ходим в маске, скрывающей наше лицо полностью, люди и не знают, кто на самом деле приходит в их дом, кто их лечит, кто пытается спасти их жизни.
Сейчас мне тем более не хочется, чтобы кто-то узнал об этом.

Когда я почти достигаю здания, вижу маленькую девочку, прижимающую плюшевого медвежонка к груди. Ее глаза полны слез, губы дрожат, худые ножки еле на ногах держат. Что такая малышка делает совсем одна в такое время? Я бы должен был идти дальше, обещал же себе ни на что не обращать внимание, но эта картина столь ужасна. Я не могу пройти мимо.

— Привет, — сажусь рядом с ней. — Что случилось, почему ты тут совсем одна? — беру ее маленькую ручку в свою.

— Потому что мама болеет, — тяжко всхлипывает. — Она кричит, ей больно, — ревет в голос, еще сильнее прижимая к груди медведя.

— Далеко твой дом? — жалость к ребенку и ее матери переливается за край сознания. Сколько я еще должен смертей увидеть?

— Нет, — утирает ладонями слезы. — Здесь, рядом, — указывает на дом позади меня.

— Жди здесь, — велю я, идя ко входу.

В доме пахнет сыростью, плесенью, гноем и кровью. Дом не помечен крестом, и рядом с ним почему-то не стоят стражники. Заболевших слишком много, поэтому случаются такие казусы. Женщина не могла позвать на помощь, а от ребенка и ждать нечего. Они оказались в собственной ловушке.

— Простите? — пол скрипит под моими ногами, и, кажется, скоро половицы прогнутся. Дом слишком стар и неопрятен, теперь я понимаю, почему платье на девочке было сплошь в пыли и грязных пятнах. — Я доктор, — говорю громче, мне отвечает лишь летний ветер.

Пройдя коридор, заглядываю в спальню. Женщина лежит на кровати, не шевелясь. Подхожу ближе, вижу ее бледное лицо с синевой под глазами. Щеки впали, острые скулы практически просвечиваются сквозь кожу. Коснувшись ее понимаю — эта женщина уже давно отправилась в мир иной. Тяжело вздохнув, оседаю на пол, прислоняясь спиной к кровати. Что мне делать? Я готов волосы на себе рвать, ором кричать, но это не укажет мне правильный путь. За что мне все это? Почему мы должны видеть такие душераздирающие сцены, если мы находимся не в театре, а все это вокруг — жизнь? Я готов лбом о половицы биться до тех пор, пока кровь не хлынет, не изольет весь дом.

Пошатываясь, выхожу из дома. Девочка сразу подбегает ко мне, о чем-то спрашивает, только я ее услышать не в состоянии, лишь беру за руку и молча веду за собой.

— Куда мы идем? — рыдает.

Ничего не отвечаю, разве я могу? Она начинает кричать, бьет меня ногами, начинает звать маму, все продолжает упираться. Хочет сбежать обратно в тот дом, только вот ей туда никак нельзя. Малышка этого понять не может. В какой-то момент я подхватываю ее на руки, не обращаю внимание на то, что от ее крика скоро ушные перепонки лопнут. Останавливаюсь около приюта.

— Что это? — смотрит заплаканными глазами, мои раны ковыряет, давит на них булавкой, все рвет и рвет голыми руками, ногтями грязными скребет, отдирая корочки, выпуская мою кровь.

— Твой новый дом, — отвечаю, постучавшись в дверь.

— У меня есть дом, — бьет меня маленькими кулачками по груди. — У меня там мама, — кричит на весь двор. — Я никуда не хочу.

Скрипит дверь, и из детского дома выбегает воспитательница в черном платье. Ничего не говоря, подхватывает девочку на руки.

— Не пойду! — кричит, схватившись за ворот рубашки. В воздухе яростно машет руками, царапает мою грудь, кусает за плечо. Бестия.

Я еще долго стою, прислушиваясь к крикам и плачу. Безжизненным взглядом окидываю пустынный город, или это во мне пустота, а он переполнен трупами? Хоть что-то.

Нахожу констебля, посвящаю во всю ситуацию. Он обещает сообщить извозчикам, и уже сегодня вечером ее тело вывезут из дома.

— А девочка?

— А девочка будет жить в приюте.

Вот такой разговор. Мне нужно забыть обо всем, потому что в номере меня ждет Тэхен. Может, раньше бы я сильнее прочувствовал все это, но такое происходит почти каждый день. Я говорил, что стал засохшим хлебом, сейчас я превратился в камень, который омывается лишь Тэхеном, чувствует что-то только находясь подле него. Мне безумно жаль эту девочку и ее мать, но сделать с этим ничего не могу, и сколько бы не думал, делаю лишь себе этим хуже. Лучше вообще забыть обо всем. Тэхен попросил купить красное вино, но себе я куплю что-нибудь покрепче.

Олдермен недоволен моим заявлением. Его маленькие сузившиеся глазки готовы на кол сажать, но противостоять он мне не может, как бы зол не был. У него нет ни одной причины, почему я не могу получить свой заслуженный отдых. Нервно написав заявление, чуть ли не кидает мне его в лицо.

— Разве я похож на собаку? — спрашиваю, поднимая листок с пола.

— Разве я похож на собаку? — передразнивает, презренно смотря на меня. — Должен был людей лечить! — его голос сквозит ненавистью.

— А я что по вашему делаю? — кричу на него, чувствуя, как на шее чуть ли вены не лопаются. — По вашему я каждый день дома лежу? Хватит на меня так смотреть, я заслуживаю отдыха, иначе получу его только в гробу! — пар мигом покидает мое тело. Тяжело дыша, ставлю подпись, чуть не порвав листок пером.

— Хорошо-хорошо, — испуганно озирается по сторонам. — Вы можете идти, — робко берет листок и больше на меня взгляда не поднимает.

Я покупаю пирог с вишневой начинкой и вино, как и обещал. Наконец, оказавшись в номере, облегченно выдыхаю. Тэхен все еще спит, отвернувшись к стене. Ложусь рядом с ним, обнимаю за талию и тоже проваливаюсь в сон. Он должен меня излечить.

***

— Ты смотришь на меня? — спрашиваю закрытыми глазами. Я не знаю, сколько проспал, вставать мне не хочется.

— Это так очевидно? — чувствую, взгляда не отводит.

— Более чем, — улыбаюсь. Он прикасается пальцами моей щеки, очерчивает брови, подвигается ближе — ощущаю на своих ресницах его дыхание. Он целует в правую скулу, поднимается выше, где целует бровь, спустившись ниже забирает губы в плен. Не открывая глаза, подаюсь вперед, на ощупь нахожу его тело, костяшками провожу по талии, губы терзать не перестаю.

Под закрытыми веками вижу яркие звезды, повисшие над светлым лесом. Звезды днем — крайне необычно, точно так же, как Тэхен рядом со мной. Его опаляющее дыхание, его выдохи сводят с ума. Я давно погряз в Тэхене и уже не вижу смысла жизни без него. Только он может вдохнуть в меня жизнь, только он может заменить своим образом увиденные мной кошмары. И только рядом с ним я могу находиться не в Лондоне, а где-то совсем далеко, где нет болезни, страданий, где не нужно вставать каждый день, чтобы потом провожать людей в иной путь, где не нужно страдать, не нужно пытаться кого-то спасти. Там есть лишь свет, тепло и забота, там только радость, спокойствие, умиротворение. Там любовь. Там Тэхен.

— Юнги, я хочу вместе с вами искупаться, — ложится рядом со мной, поглаживает мою щеку. Я смотрю на него, а внутри ураган гуляет. — Вы не против?

— Конечно, нет, — прижимаю к себе, мажу губами по носу. — Мне даже интересно.

— Тогда я наберу воды? — радостно смотрит на меня, отлепившись от груди.

— Да, только сначала подари свой поцелуй.

— Сколько угодно, — шепчет, обвив шею руками.

Спустя полчаса опускаюсь в теплую ванну, Тэхен садится между моих ног, откидывается спиной на грудь. Мои руки обвивают его талию, губы, поцеловав в затылок, оставляют на кончике языка приятную сладость. Я кладу подбородок на его плечо, шепчу на ухо, как сильно люблю, что готов все сделать, лишь бы он никуда не уходил. "Не уйду", — обещает, накрыв мои ладони своими.

Оглаживаю спину Тэхена, целую в плечо. Меня накрывает с головой, будто эта вода, в которой мы сейчас купаемся, затапливает меня. Будто ванна переполнена чувствительностью, и каждое его касание — прошибание током. Я чувствую всем своим существом его обнаженную кожу, а сам дурею, прыгаю с высокой скалы, разбиваюсь, вновь поднимаюсь, чтобы прыгнуть еще много раз. Сколько их будет, мне не счесть. Я и не хочу считать, хочу лишь тонуть в тэхеновых глазах, опуститься на самое дно, искромсать свою душу его прикосновениями. В моей голове есть лишь дым, затмевающий разум. О, Боги, спасите меня. Иначе останусь в этой ванне, иначе утону, захлебнусь в собственных желаниях.

— Вы когда-нибудь мылись вот так с кем-то? — спрашивает Тэхен, целую тыльную сторону ладони.

— Никогда, я ведь даже ни с кем не встречался, — разворачиваю его лицом к себе, провожу носом по длинной шее. Заметив поблескивающий кулон, поглаживаю большим пальцем. — Он очень идет тебе, — шепчу, поцеловав в губы.

— А я купался, — улыбается Тэхен, подвигаясь ближе.

Меня накрывает будто бы ярость или, может, это и есть ревность? Мне хочется сжать Тэхена до хруста костей, терзать его губы, но не давать поцеловать себя, пока он не скажет с кем так мылся. Пелена застилает мой взор, но отступает, видя задорный взгляд ореховых очей. Я крепко-крепко обнимаю парня, коря себя за столь высокую оплошность. Ревновать к кому-то Тэхена не представляет никакого итога, потому что он всегда говорит, что я у него единственный, потому что я это вижу во взгляде, в прикосновениях. Мне столь странно от моей ревности, она не имеет никакого начала, но ее уколы все еще норовят задеть меня. Не могу не ревновать.

— И с кем же? — кусаю за нижнюю губу. — Было так же хорошо?

— Юнги, — смеется Тэхен, обвив мою талию руками и опустив голову на плечо. - Не ревнуйте, — просит.

— А я и не ревную, — пожимаю плечами. — С чего это мне ревновать?

— Не врите сами себе, — чувствую, что он улыбается. — Вы ревновали.

— Ты прав, — признаюсь, сильнее прижав к себе парня. — Я не знаю, почему она вдруг обрушилась на мою голову, ведь знаю — никого рядом нет, кроме меня. Но почему-то стало не по себе от твоих слов...

— Вы правы, вы единственный. Я купался с Чимином, Чонгуку мы не разрешили войти, иначе он бы его съел, — плечи трясутся от смеха.

— Ох, — мне становится неловко. Ревновать к собственному брату. Кажется, только я так могу.

— Теперь вы не злитесь?

— Я и не злился, — обхватываю его плечи, чуть-чуть отодвигаю от себя. — Я просто-напросто не могу на тебя злиться.

— Юнги... — Тэхен обхватывают мою шею, усаживаясь на бедра.

Во мне все твердеет, требуя его одного целиком. Тэхен приподнимается, принимая мои пальцы. Я развожу их в разные стороны, вижу, как он слегка жмурится. Целую, языком кружу вокруг его, провожу по деснам. Тэхен, расслабившись, жмется, ближе подсаживается, согревает теплом. Он тихо стонет, почувствовав мою раздирающую его плоть. Останавливается, задерживая дыхание.

— Я люблю тебя, — выдыхаю в губы, поглаживаю бедра. Пальцы шагают по ним все выше и выше. Обхватив талию, ласкаю бока.

Тэхен плавно двигает бедрами, слегка выгибаясь в спине. Мы плывем в размеренном темпе, никуда не торопимся, позволяя насладиться друг другом. Слышать хриплые стоны для меня оказалось лучше, чем слышать соловьиные песни. Эти стоны ласкают слух лучше всех композиций Моцарта. Я крепко держу Тэхена за талию, позволяю ему самому управлять процессом. А он умопомрачительно медленно двигается, вгоняя меня этим в экстаз, смотрит томным взглядом. Языком собираю стекающие капли воды, целую в плечо, грудь, им же очерчиваю твердые соски. Посасываю, затем целую, по всей окружности оставляю влажный след.

Наш темп увеличивается, стоны все сильнее наполняют ванную. Отражаясь от стен, тонут в воде, где собираются в маленькую воронку, и вместе с собой уносят нас куда-то в сток. Тэхен опирается руками на мои плечи, сумасводяще приподнимается и вновь опускается. Приковывает взгляд к себе, заставляет идти за ним в наше тайное место. Я сам себе на горло цепь повязываю, сам иду за ним, чтобы потом сгореть. Я сам себя вдребезги разбиваю, чтобы все кусочки себя ему подарить.

Тэхен громко стонет, а внутри меня фейерверки взрываются. Петарды и мины на каждом шагу оглушают. Я сам на них наступаю, смотрю, как мои ноги под ними на куски разрываются, увидев Тэхена, всю свою плоть собираю по кусочкам, словно мозаику. С теперешним ним как прежде ничего не будет. Теперь наш мир еще ярче стал, еще насыщеннее различными красками. Тэхен садится подле меня, отдает кусочки себя в мои руки, чтобы и его я собрал.

Прижав парня сильнее, сам толкаюсь, помогая ему. Наши голоса сливаются, разносятся по всей площадке в унисон. Наши сердца готовы задеть друг друга, выбравшись из груди, и так же, как мы слиться в одно, образовать нечто большее. Сильнее сжимаю его талию, рьяно губы смакую. Пальцы Тэхена рисуют узоры на моей груди, бедра сбавляют темп. Плавно двинувшись в последний раз, касается лбом моей груди. Я крепко обнимаю его, приподнимая, усаживаю на живот. Он собирается комочком, тяжело дышит мне куда-то в шею. Мажу губами по ключицам, неустанно целую в шею, подбородок, любимую родинку и губы. Глажу по голове. Отдышавшись, счастливо смотрит на меня, подаря мне этим большие крылья.

— Я люблю вас, — лежит на мне, вновь рисуя узоры на груди и плечах.

— Я люблю тебя, — отвечаю, поглаживая поясницу.

Вода остывает, остывают и наши разгоряченные тела. Заметив мурашки на персиково-золотистой коже, заставляю его усесться, сам сажусь позади него. Намыливаю его плечи, тыльной стороной ладони поглаживаю руки, спускаясь все ниже. Он переплетает со мной пальцы, откидывается на грудь.

— Нет-нет, — говорю я. — Ты уже совсем замерз.

Согласно кивает, но все же как-то нехотя. Я только улыбаюсь на это, принимаясь намыливать его волосы. Небесная пена стекает по его плечам, красуется воздушной массой на моих руках. Поливаю Тэхена водой, а он все затапливает голубым цветом, превращая ванную в небо. Я замечаю пробивающиеся прядки волос натурального цвета. Красиво, безумно очаровательно.

— Я знаю твой секрет, — шепчу на ухо.

Дернувшись, касается своих волос.

— У тебя светло-русые волосы, отдаленно напоминающие солнце. Под светом ламп пряди натурального цвета переливаются им. Мне нравится, — произношу, поцеловав за ушком.

— Ну вот, — как-то надрывно вздыхает.

— Почему ты так сильно расстроился? — окольцовываю его талию руками, прижимаю спиной к груди.

— Не сказать, что я сильно расстроился, просто мне нравится, когда вы меня небесным зовете.

— Ты всегда будешь для меня небесным независимо от цвета твоих волос. Теперь ты еще и солнечный. Солнечный зайка, — целую в плечо. — Солнечный зайка, — повторяю, поливая его водой.

Помыв Тэхена, укутываю его полотенцем и, подхватив на руки, отношу в комнату, опускаю на кровать. Сам ложусь рядом с ним, подогнув локоть под щеку.

— Я так счастлив, — переплетает пальцы с моими. — Мне очень хорошо рядом с вами. Так спокойно, так умиротворенно.

— Я тоже очень счастлив находиться рядом с тобой, — он улыбается, ярко, по-летнему.

Мы смотрим друг другу в глаза, боясь взгляд отвести. Ловим каждый блик, каждое подрагивание ресниц. Тэхен медленно моргает, а потом закрывает глаза, с легкой улыбкой на губах проваливается в сон. Мне спать не хочется. Заправив прядь его волос за ухо, встаю с кровати, взяв первую попавшуюся книгу в руки, начинаю читать. Спустя пятнадцать минут Тэхен просыпается, тихонько подкравшись ко мне, опускает подбородок на мою макушку.

— Что читаете? — заглядывает в книгу.

Проигнорировав вопрос, тяну парня на себя, усаживая на колени. Тэхен успел переодеться в футболку и штаны, мне немножечко от этого грустно. Я люблю лицезреть его рельефное тело. Он обвивает мою шею руками, грудью прижимается к груди.

— Пойдем, покушаем? — спрашиваю, поглаживая поясницу. — Я уже стол накрыл.

— Пойдемте, — согласно кивнув, встает с колен, берет мою руку в свою, тянет за собой.

— Что такое? — замечаю, как Тэхен елозит на стуле, все никак не может начать обедать.

— У меня попа болит, — густо краснеет.

— Прости, — смеюсь я. — Слишком больно?

— Нет, все хорошо, — заверяет он, но продолжает менять позу, ищя удобную.

— Иди сюда, — протягиваю руки. Тэхен незамедлительно встает, подойдя ко мне, опускает взгляд вниз, рисует носком узоры. — Садись, — хлопаю по своим коленям. Тэхен поднимает удивленный взгляд на меня, но от предложения не отказывается. — Так лучше? — спрашиваю, обнимая его за талию.

— Намного, — радостно улыбнувшись, чмокает меня в губы.

Я кормлю Тэхена, а он меня. И в эту секунду, в этот час никакой чумы не существует. Она где-то там, за пределами нашего номера, закрытого куполом от нее. Ей не пробиться сквозь толстые стены, как бы сильно она не царапала их своими когтями. Я позволяю себе утонуть в этих мгновениях, забыв о жизни вне номера. И сейчас все как прежде: я обедаю вместе с Тэхеном, а потом мы вместе моем посуду. Перебравшись на кровать, читаем совместно выбранную книгу. Вместе ужинаем, распив вино на двоих, ром я решил оставить на потом — Тэхен уже излечил мои раны, больше я к ним возвращаться не хочу.

Мы вновь плывем по огромным волнам, жаркие поцелуи сжигают нас дотла. Кровать прогибается под нашими телами, постель ловит все вдохи и выдохи. Номер наполняется стонами, а мы оторваться друг от друга не в силах. Я хочу любить Тэхена всю ночь, ласкать, окунать в прохладное озеро. Мы сплетаем наши пальцы, соединяем тела. В этом маленьком мире, созданным нами, есть место лишь будущему и такому хрупкому настоящему, но это настоящее надежно спрятано от пагубной реальности. Ее стены тверды, как наша решимость. В сердцевине тантал, обрамленный гранитом. И наши души, разорвав телесную оболочку, дают друг другу клятву всегда быть рядом, что бы не произошло.

— Я люблю вас, — тяжело дыша, произносит Тэхен, повернувшись на бок.

— Я люблю тебя, солнечный Тэхен, — прижимаю к себе.

Будет еще сто тысяч "Я люблю тебя", сто тысяч "Вы мне дороги", сто тысяч "Нежный", сто тысяч "Мои небеса", сто тысяч "Я хочу всегда быть рядом с вами", сто тысяч "Побудь рядом со мной", сто тысяч "Не уходи, останься сегодня со мной", будет сто тысяч фраз, сто тысяч поцелуев, объятий, согреваний заледеневших душ, даже если они не будут услышаны, даже если не будут исполнены. Но будет лишь одно

"Я не хочу принимать вас как данность".