стучись, чтобы было слышно.
Тишина после задутой свечи была густой, но не всепоглощающей. Тот самый призрачный аккорд вибрировал где-то в подсознании, не звуком, а ощущением. Он был якорем. И он был мишенью. Я это понимала.
Утренний горн прорвал сон, как нож. Музыка отступила, уступив место привычной сжатой пружине утра в Глейде — лязгу замков, приглушенным голосам Бегунов, готовящихся к выходу, тяжелым шагам Стражей. Я выбралась из хижины, машинально ощупывая карман куртки — там лежала та самая струна от Алби. Прохладный металл успокаивал.
Площадь кипела жизнью. Новенькие, еще не обжившиеся, сбивались в кучку, глаза у них были круглые от ужаса и непонимания. Я искала в толпе Чака, но первым увидела Минхо. Он уже был в полной боевой готовности, отдавал последние распоряжения своей команде. Его взгляд скользнул по мне, быстрый, деловой, без тени вчерашней хищной заинтересованности. Но это было лишь видимостью. Я почувствовала это кожей. Он просто отложил охоту на более подходящее время.
Бегуны ринулись в Лабиринт, и привычная тревожная тишина накрыла Глейд. Я направилась к огородам, где уже копошились другие ребята, но ко мне подошел Ньют. Его лицо было серьезным, но во взгляде светилась тлеющая искра любопытства.
— Слушай, о том разговоре с Беном... — начал он, понизив голос. — Он вчера почти целую ночь не спал. Ворочался, что-то бормотал. «Ива», «река». Твоя песня что-то в нем по-настоящему растревожила.
У меня сжалось сердце. Надеждой и страхом одновременно.
— Он что-нибудь вспомнил? Конкретное?
— Пока нет. Но щель появилась. Спасибо за это. — Ньют положил руку мне на плечо на секунду, и это был такой же красноречивый жест, как молчаливая помощь Алби. Потом его взгляд стал рассеянный. — Минхо спрашивал.
Ледяная игла прошла по моему позвоночнику.
— О чем?
— О том, как это работает. Насколько это... контролируемо. Можешь ли ты играть что угодно или только то, что помнишь. — Ньют посмотрел на меня прямо. — Он не враг. Он просто ищет любую возможность нас защитить. Любыми средствами.
— Я знаю, — выдохнула я. Но в памяти встал его взгляд — холодный и цепкий. Охотника.
Весь день я чувствовала себя под прицелом. Во время работы, во время скудного обеда. Минхо не искал со мной контакта, но его присутствие витало в воздухе. Он наблюдал. Составлял карту не хуже, чем карту Лабиринта. Карту моих слабостей, моих связей.
Когда солнце начало клониться к стенам, а Бегуны один за другим возвращались в Глейд, я наконец отыскала Чака. Он сидел в углу кузницы и что-то сосредоточенно чертил палкой на земле.
— Что это? — присела я рядом.
— Дом, — буркнул он, не поднимая головы. — Большой. С красной крышей. И там... там музыка играет. Как вчера.
Я закрыла глаза. Это было оно. То самое оружие.
Внезапно над нами выросла тень. Я вздрогнула и подняла голову. Минхо. Он стоял, заслонив заходящее солнце, его лицо было в тени. Он смотрел на рисунок Чака.
— Интересно, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. Его взгляд поднялся на меня. — Собирай гитару. Иди со мной.
Это не было просьбой. Это был приказ. Тот самый момент настал.
— Куда? — спросила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
— В медпункт. К Бену. — Он уже развернулся, чтобы уйти, уверенный в моем повиновении. — Ньют говорит, ты можешь пробить брешь. Давай проверим. Насколько громко ты можешь играть?
Сердце упало в ботинки. Он видел во мне не человека, не девушку с гитарой, а инструмент. Таран. Он хотел использовать музыку, чтобы взломать память Бена, как взламывают дверь. Не заботясь о том, что останется за ней.
Я посмотрела на испуганное лицо Чака, на его «дом с красной крышей». Вспомнила нотную строчку на карте. Звук памяти, который был громче страха.
Поднявшись, я кивнула.
— Хорошо. Но я сделаю это по-своему. Минхо остановился и медленно обернулся. В его глазах вспыхнул тот самый интерес — холодный и оценивающий. Тест номер два.
— По-своему? — переспросил он, и в его голосе послышался легкий, опасный интерес.
— Да, — я встретила его взгляд, стараясь не отводить глаз. — Я не буду ломать дверь. Я буду стучаться. Есть разница.
Он молчал несколько секунд, изучая меня. Охотник видел, что дичь не просто полезная, но и обладающая собственной волей. Это усложняло уравнение. Но потенциально делало инструмент еще ценнее.
Наконец он коротко кивнул.
— Ладно. Стучись. Но чтобы было слышно, — он повернулся и пошел к медпункту, не проверяя, иду ли я за ним.
Я взяла гитару и сделала глубокий вдох. Мой самый главный бой только начинался. И полем битвы была не только память Бена, но и душа этого места. И, как ни странно, душа его холодного, расчетливого защитника. Я была новым элементом в его уравнении. И я была намерена решить его сама.
.Я шла за спиной Минхо, чувствуя, как гитара за спиной отдает каждый мой шаг глухим, нервным стуком по позвоночнику. Он не оглядывался, не проверял. Его уверенность была стальной, почти осязаемой. Он вел меня, как ведут на привязи полезное, но непредсказуемое животное.
Дверь в медпункт была прикрыта. Из-за нее доносились приглушенные стоны. Минхо отодвинул ее без стука и жестом велел мне зайти.
Бен лежал на койке, пристегнутый широкими кожаными ремнями. Его лицо было бледным и мокрым от пота, глаза закатились, губы беззвучно шептали что-то однообразное и ужасное. Ньют сидел рядом на табурете, пытаясь прижать к его лбу мокрую тряпку. Он выглядел изможденным.
— Он не унимается с самого утра, — тихо сказал Ньют, поднимая на нас глаза. В его взгляде — боль и безысходность. — Ничего не помогает.
Минхо стоял у порога, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к Бену, холодный и аналитический.
— Ну что, — произнес он, и его голос прозвучал как щелчок взведенного курка. — Стучись.
Я медленно сняла гитару с плеча, чувствуя, как дрожат пальцы. Я боялась. Боялась сделать хуже. Боялась этой чудовищной ответственности. Боялась его, Минхо, и его безжалостного ожидания результата.
— Не громко, — выдохнула я, больше для себя, чем для них. — Тихо.
Я нашла тот самый аккорд. Тот, что звучал в темноте. Он дрогнул в воздухе, тихий, неуверенный, зажатый страхом.
Бен замер на секунду. Его шепот прервался. Он повернул голову на звук, и в его глазах мелькнула искра чего-то человеческого, не только животного ужаса.
Минхо сделал шаг вперед. Я видела его из угла глаза — весь внимание, весь ожидание.
Я закрыла глаза, отсекая его. Отсекая Ньюта, медпункт, Глейд, все. Осталась только тоненькая нить мелодии, та самая, что вела к дому с красной крышей. Я заиграла. Не песню целиком — я ее не помнила. Только обрывок. Тот, что крутился в голове, как заевшая пластинка. Несколько нот, плавных, как течение реки, печальных, как шелест ивы.
Играла я едва слышно, почти шепотом, чтобы не спугнуть. Чтобы не сломать.
Из горла Бена вырвался странный звук — не крик, не стон. Что-то вроде рыдания. Слезы потекли по его вискам, смешиваясь с потом.
— Река... — прошептал он хрипло, так тихо, что это было похоже на скрип старого дерева. — Мама... ждет... у реки...
Ньют замер, его глаза расширились. Минхо не двигался, но я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый, как гиря.
Я повторила мотив, чуть увереннее, чуть громче, вкладывая в него не силу, а тепло. Тепло, которого так не хватало в этих каменных стенах.
Бен начал дышать ровнее. Его тело, прежде натянутое в струну, обмякло на койке. Глаза смотрели в потолок, но уже не безумно, а с тупой, бесконечной тоской.
— Она... в белом платье... — его голос окреп. — А я... я не могу дойти...
Пальцы сами нашли следующий аккорд, плавный переход. Музыка лилась, как та самая река, омывая его измученное сознание, не пробивая брешь, а залечивая рану. Ненадолго. Ненадежно. Но это работало.
Я играла, пока мои пальцы не онемели, а в горле не встал ком. Играла, пока Бен не заснул обычным, не кошмарным сном. Его лицо разгладилось.
В медпункте воцарилась тишина, нарушаемая только ровным дыханием Бена и треском факела за стеной.
Ньют первым нарушил молчание. Он подошел к койке, поправил одеяло. Его руки тоже дрожали.
— Спасибо, — прошептал он, не глядя на меня.
Я опустила гитару. Вся энергия будто вытекла из меня через пальцы.
Только тогда я посмела взглянуть на Минхо.
Он все так же стоял, скрестив руки. Но его поза была уже не такой непроницаемой. Хищная напряженность ушла, сменившись глубокой, бездонной задумчивостью. Он смотрел на спящего Бена, а потом медленно перевел взгляд на меня. В его темных глазах было не одобрение и не разочарование. Было переосмысление.
Он видел не таран. Он видел... скальпель. Тонкий, точный инструмент. Не менее ценный, чем меч, но действующий совершенно иначе.
Он молча кивнул — снова себе, а не мне — и вышел из медпункта так же бесшумно, как и появился.
Но на этот раз его молчание было иным. В нем не было угрозы. В нем было... уважение. Холодное, расчетливое, но уважение.
Ньют вытер лицо. — Он не ожидал такого. Никто не ожидал.
Я не ответила. Я смотрела на спящего Бена и понимала, что все только начинается. Минхо нашел своему «оружию» применение. И теперь он заставит его работать на полную. Не для исцеления. Для выживания.
И мне предстояло решить, готова ли я быть этим скальпелем в его руках. Или мне найдется способ направить его руку самой.
Звук музыки затих, но эхо его теперь жило не только во мне. Оно было замечено. Взвешено. И признано годным к употреблению.
Самым опасным жителем Глейда.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...