новое оружие.
Тишина после последнего аккорда повисла в воздухе, густая и звенящая. Она длилась всего несколько секунд, но для меня это была вечность. Я сидела, уставившись в гриф гитары, боясь поднять глаза и встретиться с взглядами собравшихся. В горле стоял ком, а пальцы, застывшие на струнах, онемели и горели.
И тогда это началось. Тихие, неуверенные хлопки. Я рискнула взглянуть. Это был Чак. Он сидел на земле, смотря на меня с широко раскрытыми, серьезными глазами, и хлопал изо всех сил. Его одинокое эхо подхватил Ньют, стоявший чуть поодаль. Его аплодисменты были тише, сдержаннее, но в них слышалась неподдельная поддержка. Затем к ним присоединились еще двое, трое. Аплодисменты не были громовыми, это не была овация. Это было что-то другое. Не признание гения, а молчаливое принятие жеста. Поступка. Мужества, которое мне стоило немалых сил.
Я искала взглядом Минхо. Он все так же стоял в тени, его руки были скрещены на груди. Он не хлопал. Но он смотрел прямо на меня. И впервые за все время, что я его знала, в уголках его глаз читалось не привычное суровое напряжение, а что-то смягченное, почти одобрительное. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой, но самой что ни на есть настоящей улыбке. Он коротко кивнул. Всего один раз. Коротко и ясно. И в этом кивке было больше, чем во всех аплодисментах мира.
Комок в горле сжался еще туже. Я поспешно опустила голову, делая вид, что поправляю струну, чтобы скрыть предательскую влагу, выступившую на глазах. Это было невыносимо. Эта внезапная волна чего-то теплого и колющего одновременно.
— Спасибо, — прошептала я в гриф гитары, и мой голос прозвучал хрило и неслышно для anyone.
Люди начали расходиться, перешептываясь. Кто-то бросил на меня задумчивый взгляд, кто-то просто ушел, унося с собой свою повседневную рутину. Через мгновение площадь опустела. Остались только я, Ньют, да Минхо, который теперь медленно приближался.
— Ну что, — сказал Ньют, подходя ко мне. Его лицо светилось облегчением. — Видишь? Все не так уж и страшно.
Я не ответила. Руки все еще дрожали.
— Было... терпимо, — проговорил Минхо, останавливаясь в паре шагов. Его интонация была ровной, но в словах не было насмешки. Констатация факта. Высшая похвала от него.
— Я чуть не умерла от стыда, — выдохнула я, наконец поднимая на него глаза.
— Но не умерла, — парировал он. — Значит, выдюжила. Снова.
Он повернулся к Ньюту. — Завтра в пятом часу утра. Западные ворота. Не опаздывай.
Это было сказано мне. Приказ. Возвращение к норме. К тому, что я понимала. К бегу. К стенам. К правилам, которые были четкими и ясными.
Я кивнула.
Минхо развернулся и ушел своей уверенной, быстрой походкой. Ньют вздохнул.
— Он прав. Ты справилась. И завтра будет новый день. — Он потрогал гриф гитары. — Алби сказал, инструмент ты можешь держать у себя. Чтобы репетировать.
Слово «репетировать» прозвучало как приговор. Значит, это не разовая акция. Это будет каждый вечер. Каждый. Вечер.
Я просто кивнула, слишком измотанная, чтобы что-то говорить. Взяв гитару, я побрела к своей хижине. На этот раз спину не сверлили взгляды. Никто не обращал на меня особого внимания. Я стала просто частью пейзажа. Девушка, которая сидит на пеньке и играет на гитаре. Как кто-то чинит инструменты или доит коров. Обыденность. Пусть и странная.
В хижине я поставила гитару на прежнее место и рухнула на кровать. Тело ныло от напряжения, душа — от пережитых эмоций. Но сквозь усталость и остатки стыда пробивалось странное чувство. Опустошенности, но и легкости. Словно я вылила наружу что-то ядовитое, что годами копилось внутри.
Следующие дни слились в единый ритм, суровый и целительный. Подъем затемно. Быстрый завтрак. Бег в Лабиринте с Минхо. Мы бежали молча, общаясь краткими фразами, отмечая изменения на карте. Он не спрашивал о вечерах, я не спрашивала о его делах. В беге была простота. Цель. Опасность, которая была внешней, а не внутренней.
Возвращение. Ужин. И затем... музыка.
Это стало моей второй сменой. Более страшной, чем первая. Каждый вечер я выходила на площадь с комом в горле. Каждый вечер я садилась на тот самый пенек и чувствовала, как подкашиваются ноги. Но каждый вечер я находила в себе силы прикоснуться к струнам.
Люди привыкли. Собиралось уже не так много зевак. Постоянными зрителями были Чак, Ньют и пара других Глейдеров помладше. Иногда подходили кто-то из садовников или плотников, присаживались на корточки, слушали песню-другую и уходили. Аплодисментов больше не было. Но не было и насмешек. Было тихое, почти незаметное внимание.
Я начала замечать детали. Как один из садовников, старый Джек, всегда замирал, услышав определенную мелодию, и смотрел куда-то вдаль, словно видя не стену Лабиринта, а что-то другое. Как две девочки-кухарки иногда подпевали тихонько, если знали слова.
Как-то раз, возвращаясь с пробежки, я застала у своей хижины Бена. Он переминался с ноги на ногу, явно меня поджидая.
— Энола, — буркнул он, не глядя мне в глаза. — Бен, — остановилась я, ожидая подвоха.
— У меня... — он замялся, покраснел. — У меня мать... раньше пела одну песню. Про реку и иву. Ты... ты случайно не знаешь такую?
Я удивилась. — Не думаю. Как она начиналась?
Он неуверенно промычал несколько нот. Мелодия была простой и грустной.
— Не знаю, — честно сказала я. — Но если найду что-то похожее в своих записях, скажу.
Он кивнул и, не прощаясь, быстро ушел. Но с тех пор он больше не отводил взгляд, когда я проходила мимо. Иногда он появлялся на краю площади во время моих «выступлений», стоял недолго, слушал и так же молча исчезал.
Однажды вечером, когда я играла особенно тяжелую, полную тоски песню, я заметила Алби. Он стоял в дверях своей хижины, наполовину скрытый тенью, и курил трубку. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то в ночное небо, которого мы не могли видеть из-за высоких стен. Но он слушал. И в его позе, обычно такой прямой и несгибаемой, читалась какая-то невыразимая усталость и грусть. Он слушал, и, казалось, музыка на мгновение сняла с него тяжкое бремя руководства, позволив просто побыть человеком. Своим приказом он пытался исцелить не только меня, но и всех нас. И, возможно, даже самого себя.
Прошла неделя. Две. Шрамы на руках постепенно побледнели, стали похожи на старые, почти забытые царапины. Боль внутри по-прежнему давала о себе знать, особенно по ночам, но теперь у меня было оружие против нее. Не острый металл, а древесина гитары и тихий голос.
Как-то раз после ужина ко мне подошел Ньют. — Сегодня что-нибудь повеселее, а? — попросил он. — Что-то о надежде. Ее всем не хватает.
Я кивнула. Вечером я играла песню о восходе солнца после долгой ночи. Когда я запела припев во второй раз, кто-то в толпе неуверенно подхватил. Потом еще один голос. И еще. Это было тихо, нестройно, но это было. Мы пели вместе. О солнце, которое мы не видели годами, но которое все еще помнили.
Закончив, я увидела, как Чак спит на земле, укрывшись головой руками, с улыбкой на лице. И я поняла, что Алби был прав. Это была не пытка. Это была другая форма бега. Не по Лабиринту, а навстречу друг к другу. Сквозь собственные стены страха и отчаяния.
Я больше не была бегуньей, которая спряталась в тени. Я была тем, кто помогал другим помнить. Помнить, что за стенами Глейда, за стенами Лабиринта, существовал другой мир. Мир, где пели песни. И пока мы помнили об этом, пока мы пели о этом, мы не были просто стаей загнанных зверей. Мы оставались людьми.
Я осторожно отложила гитару и подошла к Чаку, чтобы разбудить его и отправить спать в хижину. Битва еще не была окончена. Возможно, она только начиналась. Но я сражалась не в одиночку. И мое оружие наконец-то стало настоящим.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
как и обещала, вот глава. Как вам? Нравиться такое?
Спасибо всем кто ставит ⭐️
ваша Аля❤️🔥