исцеление нотами.
POV: ENOLA
Семь дней. Семь долгих дней в каменном мешке, пахнущем сыростью и отчаянием. Семь дней тишины, прерываемой лишь скрипом двери, когда Ньют приносил еду и воду. Мы почти не разговаривали. Он что-то бормотал, я молчала. Он уходил. Я оставалась наедине со своими мыслями, со своим страхом, со своим стыдом.
Но слова Минхо, его твердое «Выдюжь», стали якорем. Они не давали мне окончательно утонуть в самобичевании. Я ела. Пила. Спала. И каждый день, глядя на полоску света из вентиляции, я заставляла себя делать одно простое действие: дышать. Просто дышать и помнить, что за стенами этой тюрьмы есть кто-то, кто ждет. Не удобную, не идеальную, а просто меня.
На седьмой день дверь открылась, и на пороге вместо Ньюта стоял Алби. В его руках не было миски с едой.
— Выходи, — его голос был сухим и безразличным, будто он выносил мусор, а не выпускал человека на свободу.
Скрип решетки прозвучал как взрыв. Я медленно, будто сквозь густую воду, вышла из камеры. Свет из верхнего проема резал глаза, заставляя щуриться. Я почувствовала, как подкашиваются ноги после недели неподвижности, но уперлась рукой в холодную стену.
— Правила остаются правилами, Энола, — сказал Алби, глядя куда-то мимо меня. — Ты отработала свое наказание. Но один проступок — предупреждение. Второй... — Он не договорил, но смысл был ясен. Второй раз меня просто вышвырнут в Лабиринт. Навсегда.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Что я могла сказать? «Спасибо за возможность»? Нет.
Он развернулся и пошел вверх по лестнице. Я поплелась за ним, чувствуя, как каждый мускул ноет от непривычного движения.
Выйти на улицу было... оглушительно. Солнце, цвета, звуки, запахи — все обрушилось на меня с невероятной силой. Я замерла на пороге, ослепленная и оглушенная. Глейд жил своей жизнью. Кто-то кричал на плантациях, кто-то стучал молотком у строящейся хижины. Жизнь шла своим чередом, и мой недельный уход в небытие прошел для нее практически незаметно.
И тут я увидела его. Минхо. Он стоял недалеко, прислонившись к стене амбара, и чистил яблоко маленьким ножом. Он не смотрел на меня, не махал, не улыбался. Он просто был там. Как страж. Как напоминание. Как молчаливая поддержка.
Наши глаза встретились на секунду. Он коротко кивнул — почти незаметно — и снова уткнулся в свое яблоко. Этого было достаточно.
Я сделала глубокий вдох и пошла к своей хижине. По спине ползли мурашки — я чувствовала на себе взгляды. Они не были злыми или осуждающими. Скорее... настороженными. Любопытными. Я была диковинкой, вышедшей из подвала. Чучелом, которое ожило.
Я ускорила шаг, жажда поскорее оказаться за дверью своей хижины стала почти физической.
Дверь скрипнула. Внутри пахло пылью и одиночеством. Все было так, как я оставила. Гитара у стены, аккорды на столе, незаправленная кровать.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Тишина. Наконец-то тишина, которая не давила, а защищала.
Но долго оставаться в убежище я не могла. Правила есть правила. Наказание отбыто — нужно работать. На следующее утро я снова надела форму бегуна, спрятав за длинными рукавами бледные следы прошлого, и вышла к Западным воротам.
Там уже стоял отряд. Минхо, Бен и еще пара ребят. Разговор моментально смолк, когда я подошла. Все смотрели на меня. Бен сжал губы и отвел взгляд. Минхо, как всегда, был невозмутим.
— Энола, — кивнул он мне. — Сегодня бежим третью секцию. Ты со мной.
Он не спрашивал, готова ли я. Он не предлагал поберечь себя. Он говорил как с равным. И это было лучше любой жалости.
— Поняла, — хрипло ответила я, проверяя застежки на рюкзаке.
Ворота с грохотом открылись, и мы рванули в каменные объятия Лабиринта. Первые несколько минут были пыткой. Тело, отвыкшее от нагрузок, кричало от боли. Дыхание сбивалось. Но с каждым шагом память мышц возвращалась. Ритм бега, стук сердца, свист ветра в ушах — это был единственный язык, который я понимала без перевода.
Я бежала, не отставая от Минхо, впитывая знакомые и новые повороты. Лабиринт не изменился. Он был все таким же холодным, безразличным и смертельно опасным. И в этом был странный утешающий постоянство.
Во время короткого привала, прислонившись к прохладной стене, я почувствовала, как по руке ползет мурашек. Я машинально закатала рукав, чтобы почесать ее, и на секунду обнажила бледные, но еще заметные линии на запястье.
Я тут же дернула рукав обратно, но было поздно. Минхо стоял рядом и пил воду. Его взгляд скользнул по моей руке, но он ничего не сказал. Просто протянул мне свою флягу.
— Пей. Солнце сегодня беспощадное.
Я взяла флягу, и наши пальцы ненадолго соприкоснулись. В его прикосновении не было ни брезгливости, ни жалости. Была просто... твердость. Реальность.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что, — он повернулся к карте, которую расстелил Бен. — Смотри, тут стена вроде как сдвинулась. Новый проход. Проверим на обратном пути.
Я смотрела на его профиль, на сосредоточенные глаза, и впервые за долгое время почувствовала не боль и не страх, а нечто другое. Хрупкую, тонкую, но надежду. Возможно, выдюжить — это было не так уж и невозможно.
Возвращение в Глейд было триумфальным. Не потому, что нас встречали аплодисментами, а потому, что я сделала это. Я пробежала весь день. Не сломалась. Не подвела.
Вечером, сидя у костра с миской дымящегося рагу, я чувствовала себя чуть менее чужой. Взгляды уже не казались такими колючими. Бен даже пошутил над чем-то, и я невольно улыбнулась в ответ.
Позже, когда я уже собиралась идти к себе, ко мне подошел Ньют. Он выглядел уставшим.
— Энола, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Я... я рад, что ты вернулась. В строй.
— Спасибо, Ньют, — сказала я искренне.
— Алби... Алби сказал, чтобы ты завтра пришла к нему. После пробежки.
Мое сердце упало. — Зачем?
— Не знаю, — он честно встретил мой взгляд. — Но я буду там. Что бы это ни было.
Он развернулся и ушел. Я осталась стоять одна, с новым комком тревоги в груди. Что теперь? Новое наказание? Новые ограничения?
На следующее утро пробежка прошла в напряжении. Мы с Минхо работали слаженно, почти молча, но я ловила его на себе взгляды. Он тоже волновался.
Вернувшись, я, не переодеваясь, пошла к хижине Алби. У входа уже ждал Ньют. Он молча кивнул и постучал.
— Войдите!
Алби сидел за своим грубым деревянным столом. Перед ним лежала не карта, а та самая «книжка» с аккордами, что была в моей хижине. И моя гитара, прислоненная к стене.
Ледяной комок страха сдавил горло. Зачем ему это?
— Садись, Энола, — сказал Алби, указывая на табурет напротив. Ньют остался стоять у двери, как часовой.
Я села, сжимая потные ладони в кулаки.
— Неделя в кутузке... — начал Алби, медленно перелистывая страницы с аккордами. — Это наказание. Но наказание не лечит. Оно лишь изолирует болезнь. — Он поднял на меня свой пронзительный взгляд. — Глейд — это организм. Каждый из нас — его часть. Когда одна часть болеет, болеет все тело. Твоя... боль... отразилась на всех. Напрягла всех.
Я опустила глаза, чувствуя, как жгучий стыд снова подступает к горлу.
— Мы не можем позволить себе болеть, — продолжал он. — У нас нет лекарств от ран души. Но у нас есть кое-что другое. — Он ткнул пальцем в книгу. — У нас есть это. Музыка. Слова. То, что заставляет нас чувствовать. Вспоминать. Держаться за что-то, кроме страха.
Я смотрела на него, не понимая.
— Со вчерашнего дня, — голос Алби стал твердым, как камень Лабиринта, — ты освобождаешься от обязанностей Бегуна на вечерние дежурства и работы на кухне.
Я вскочила с табурета. — Что? Нет! Я могу работать! Я...
— Твое новое задание, — перебил он меня, — каждую ночь, после ужина, ты будешь здесь. На центральной площадке. Ты будешь играть. И петь.
В хижине повисла оглушительная тишина. Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это была какая-то изощренная пытка? Выставить меня на всеобщее обозрение? Заставить меня обнажать душу перед теми, кто видел меня в самом жалком виде?
— Я... я не могу, — выдохнула я.
— Можешь, — возразил Алби. — Это не просьба. Это приказ. Ты нашла в себе силы бежать в Лабиринт. Найдешь силы и для этого. Иногда самая трудная битва — это не бег от чего-то, а шаг навстречу. Навстречу другим. И к самой себе.
Он отодвинул от себя книгу и гитару в мою сторону.
— Ньют будет тебе помогать. Организует все. — Он посмотрел на Ньюта, и тот молча кивнул, все так же не глядя на меня.
Я стояла, как парализованная. Это было хуже любого наказания. Хуже кутузки.
— Ты свободна, — Алби махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.
Я, как во сне, взяла гитару и книгу и вышла на улицу. Ньют последовал за мной.
— Энола, подожди, — он дотронулся до моего плеча, и я вздрогнула. — Он не хочет тебя наказать. Он пытается... исцелить. Всех. Включая тебя.
— Заставляя меня быть посмешищем? — голос мой дрожал от ярости и унижения.
— Заставляя тебя быть сильной, — поправил он тихо. — По-другому. Не той силой, что бежит от гриверов, а той, что может выстоять перед самой собой. И... может быть, помочь выстоять другим.
Он повернулся и ушел, оставив меня одну с гитарой в руках и с хаосом в душе.
Весь день я провела в своей хижине, не в силах ни о чем думать. Приказ есть приказ. Ослушаться — значит снова оказаться в подвале. Или хуже.
Когда солнце село и в Глейде зажглись факелы, я с тяжелым сердцем вышла на центральную площадь. Кто-то уже поставил там пень вместо стула. Небольшая группа Глейдеров собралась поодаль, перешептываясь и бросая на меня любопытные взгляды. Среди них я увидела Минхо. Он стоял в стороне, в тени, прислонившись к стене, и смотрел на меня своим непроницаемым взглядом.
Ньют же, наоборот, суетился, подгоняя народ, пытаясь создать какую-то подобие уюта.
Я села на пенек, чувствуя, как подкашиваются ноги. Руки дрожали. Я открыла «книжку» на случайной странице. Перед глазами плыли. Я не могла вспомнить ни одного аккорда.
Поднялся ропот. Кто-то уже начал уходить, разочарованный отсутствием зрелища.
И тут я увидела его. Чак пробирался сквозь толпу и садился на землю прямо передо мной, подперев голову руками. Он смотрел на меня с безграничным доверием и ожиданием чуда.
Этот детский, наивный взгляд стал тем толчком, тем якорем, который мне был нужен. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и поставила пальцы на лады. Первый аккорд прозвучал фальшиво и робко. Я сбилась, начала сначала.
И запела. Тихо, неуверенно, почти шепотом. Свой страх. Свою боль. Свое одиночество. Я не пела для них. Я пела для него. Для этого маленького паренька, который верил, что из этого может получиться что-то хорошее. Я пела для себя. Чтобы выжить. Чтобы выдюжить.
Я не помню, что я пела. Какие-то обрывки из той книги, что-то, что родилось само в тот момент. Но когда я закончила и открыла глаза, на площади стояла тишина. Не осуждающая, не насмешливая. А задумчивая. Заинтересованная.
И тогда Чак начал хлопать. Негромко, но искренне. К нему присоединился Ньют. Потом еще кто-то. Аплодисменты были не громкими, но они были. Это было не признание. Это было... принятие. В какой-то странной, уродливой форме.
Я подняла взгляд и встретилась глазами с Минхо. Он не хлопал. Он просто смотрел на меня. И впервые за все это время в уголке его губ дрогнула едва заметная, но самая настоящая улыбка.
Он кивнул мне. Всего один раз. Коротко и ясно.
И в этот момент я поняла. Битва еще не окончена. Она, возможно, только начинается. Но я больше не сражалась в одиночку.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Вот оно и продолжение! Как вам? Продолжать? Может что-то добавить? Посоветуйте, а то идей всё меньше и меньше у меня:((
Не забываем про 💬 и ⭐️
ваша Аля⚡️