выдюжь.
Свет факела снаружи погас, погрузив камеру в почти полную тьму. Лишь тонкая полоска серого света пробивалась сверху, от маленькой, забранной решеткой отдушины где-то у потолка.
Энола медленно опустилась на холодную каменную скамью, поджав ноги. Она обхватила колени руками и прижалась лбом к костям, закрыв глаза.
Одиночество накрыло ее с головой, густое, тяжелое, как вода. Здесь не было глаз. Не было шепотов. Не было правил. Не было необходимости быть сильной, быстрой, надежной Энолой. Здесь была только она. Та, что сломалась. Та, что испугалась. Та, что захотела сбежать.
Тишина после бури оказалась громче любого крика. И в этой тишине ей предстояло провести семь долгих дней. Оставшись наедине с самой собой. Со своим страхом. И с призраком белой стены, которая манила ее к себе обещанием покоя, такого же вечного и безмолвного, как эта тьма вокруг.
Время в кутузке текло иначе. Оно не измерялось бегом солнца по небу или перекличкой у стен. Оно было густым и тягучим, как смола. Сначала Энола пыталась его отсчитывать — по звукам, доносившимся сверху. По смене дежурных, по отдаленным крикам на площадке, по наступающей ночной тишине. Но вскоре она забросила это. Какая разница? Пусть себе течет. Она просто сидела, уставившись в темноту, и позволяла мысленным жукам-извергам пожирать ее изнутри.
Она снова и снова прокручивала тот момент. Белую штукатурку стены под пальцами. Чувство невыносимой тяжести, впивающейся когтями в плечи, тянущей вниз. И тот зов. Тихий, настойчивый, исходящий не извне, а из самой глубины ее существа. Он шептал о конце борьбы. О конце боли. О простоте небытия.
А потом — железную хватку на ее талии. Грубый рывок назад, на грубые доски площадки. Ярость. Слепую, животную ярость, с которой она билась и кусалась, пытаясь вырваться обратно к обрыву. К свободе.
Стыд снова накатил горячей волной, и она глубже вжалась в себя, пытаясь стать меньше, исчезнуть. Они все видели. Видели ее безумие, ее слабость. Минхо, который тащил ее, как мешок с мукой. Ньют, который смотрел на нее с этим жалким состраданием. Все они.
«Слабость — смерть». Этот закон был выжжен в их сознании с первого дня в Глейде. И она его нарушила. Публично и демонстративно.
Мысль о том, чтобы выйти отсюда и встретиться с их взглядами, была почти так же невыносима, как и само заточение.
Сверху донеслись шаги. Энола не пошевелилась. Она узнала эту поступь — легкую, но уверенную. Не тяжелый шаг стражи и не суетливая беготня Зеленоспинок. Это был Ньют.
Лязг замка, скрип железной решетки. В проеме возникла его силуэтная фигура, державшая в руках деревянную миску и свернутое одеяло.
— Энола? — его голос сорвался на шепот, будто он боялся нарушить давящую тишину подвала. — Я принес еду.
Она не ответила. Продолжала сидеть, уткнувшись лицом в колени, делая вид, что спит, хотя знала — он понимает, что это не так.
Он поставил миску на пол, просунув между прутьев, и осторожно положил рядом одеяло. — Здесь... холодно, — пробормотал он, чувствуя нелепость этого заявления в сыром, промозглом воздухе камеры.
Молчание было ему ответом.
Он не уходил. Она чувствовала его взгляд на себе, ощупью изучающий ее сгорбленную фигуру в полумраке.
— Я говорил с Алби, — наконец сказал Ньют. — Убеждал его, что это бессмысленно. Что тебе нужна не тюрьма, а... — он запнулся, не решаясь сказать «помощь».
— А что? — ее голос прозвучал хрипло и неожиданно громко в каменном мешке. Она не поднимала головы. — А что мне нужно, Ньют? По твоему экспертому мнению?
Он вздохнул. — Мне жаль. Я знаю, что это ничего не меняет. Но я пытаюсь.
— Перестань пытаться, — прошипела она. — Оставь меня в покое. И забери свою еду. Я не голодна.
— Тебе нужно есть, — в его голосе впервые прозвучала нотка приказа, старшего Бегуна, привыкшего, что его слушаются. — Силы тебе понадобятся.
На это она подняла голову. В полумраке ее глаза были всего лишь темными впадинами, но в них горела холодная злоба. — Для чего? Для чего мне силы, Ньют? Чтобы снова бегать по этому проклятому Лабиринту? Чтобы снова видеть их лица? Или чтобы просто тихо сидеть здесь и не отсвечивать, как того требуют твои драгоценные правила?
Он сжал кулаки, и его тень на стене дернулась. — Правила — это все, что у нас есть! — выкрикнул он, и его голос сорвался, выдав отчаяние. — Без них здесь давно бы царил хаос! Мы бы просто перегрызли друг другу глотки! Ты думаешь, мне нравится это? Видеть тебя здесь? Но я не могу их игнорировать! Я не могу позволить, чтобы кто-то один ставил под угрозу всех!
— А кто сказал, что я хочу быть частью этого «всех»? — отрезала она. — Может, я хочу только за себя? Может, я имею право на свой выбор? Даже если этот выбор — уйти?
Его лицо исказилось от боли и гнева. — Нет! — это прозвучало как удар хлыста. — Нет, не имеешь! Потому что мы — семья. Потому что мы держимся друг за друга. И если один падает, остальные должны его поднять, даже если он этого не хочет! Даже если он плюет тебе в лицо и называет врагом! Потому что иначе мы не лучше тех тварей, что бродят по Лабиринту ночью!
Он тяжело дышал, его слова повисли в сыром воздухе, густые и ядовитые. Энола смотрела на него, и ее злость понемногу начала уступать место странному, леденящему онемению. Он действительно так верил. Верил в эту свою идею о большой семье, скрепленной правилами. Он был архитектором этого хрупкого порядка, и он защищал его с фанатизмом, который было почти страшно видеть.
— Ты идеалист, Ньют, — тихо сказала она, снова опуская голову на колени. — И поэтому ты слеп. Твоя семья с радостью запрет своего члена в клетку, лишь бы не видеть, что у него внутри все сломано. Тебе не нужна я. Тебе нужна удобная я. Та, что не нарушает твой порядок. А такой я больше не буду. Никогда.
Она больше не слышала его возражений. Только тяжелый, прерывистый вздох и шаги, удаляющиеся по лестнице. Решетка с лязгом захлопнулась, ключ повернулся в замке.
Она осталась одна. Снова.
Часы слились в сутки. Серая полоска света гасла и появлялась вновь, отмечая смену дней, которые Энола проводила в полной апатии. Она почти не притрагивалась к еде, которую ей приносили. Пища была безвкусной, как зола. Она пила воду, когда горло пересыхало до боли, и спала урывками, на холодной скамье, кутаясь в одеяло, которое все же взяла — не из-за благодарности к Ньюту, а просто потому, что дрожь мешала забыться.
Во сне она снова видела стену. Но теперь это была не просто стена. Это был портал. За ним не было пустоты. За ним был... другой Лабиринт. Такой же каменный, залитый лунным светом, но безгласный и пустой. Там не было Животов. Не было бега. Не было правил и осуждающих взглядов. Там было только бесконечное, безмолвное блуждание. Одиночество, которое она выбрала сама.
Она просыпалась с этим образом в голове, и он казался ей более реальным, чем холод камня под босыми ногами.
На четвертый день, как она примерно прикинула, дверь в подвал открыл не Ньют. Шаги были тяжелее, увереннее. Энола, не поднимая головы, узнала их. Сердце ее на мгновение замерло, а затем забилось чаще, сдавленное все тем же стыдом.
Минхо остановился у решетки. Он не говорил ничего. Не звал ее, не пытался сунуть ей еду. Он просто стоял и ждал.
Молчание затягивалось, становясь не неловким, а... наполненным. Таким же тяжелым и реальным, как его присутствие.
В конце концов, это она не выдержала. — Что? — ее голос прозвучал сипло. — Пришел посмотреть на диковинку? На Бегуна, который спрыгнул с дистанции?
— Пришел посмотреть на друга, — спокойно ответил он. В его голосе не было ни жалости, ни упрека.
— Ошибся адресом, — буркнула она в колени.
Он проигнорировал это. — Лабиринт не ждет, — сказал Минхо. — Карты не обновляются сами. Без тебя отряд не справляется. Фрайпан нервничает, боится, что мы упустим какой-то важный участок.
— Найдите другого Бегуна, — отрезала Энола. — Зеленоспинок полно. Пусть бегают.
— Они не ты, — просто сказал он.
От этих слов у нее внутри что-то дрогнуло. Просто и без пафоса. Не «ты нам нужна». Не «мы переживаем». А «они не ты». Констатация факта.
Она медленно подняла на него глаза. В тусклом свете с улицы она видела его очертания: широкие плечи, упрямый подбородок. Он смотрел на нее не как на больную или ущербную, а как на равную. Как на того, кто временно выбыл из строя, но рано или поздно должен вернуться.
— Зачем ты это сделал? — спросила она, и впервые за эти дни в ее голосе не было злобы, только усталое недоумение. — Зачем ты меня тогда остановил? Было бы... проще.
Минхо помолчал, обдумывая ответ. — Потому что это было бы неправильно, — наконец сказал он. — Не по правилам Алби. Не по правилам Ньюта. А по-моему.
— И что же в этом правильного? — прошептала она.
— Ты сражалась, — сказал он. — Все эти дни. Ты сражалась как чертова фурия. И то, что было на стене... это была не слабость. Это была еще одна битва. Просто самая отчаянная. И самая проигранная. — Он сделал паузу, давая ей осознать его слова. — А я не могу позволить проиграть тому, с чем мы все боремся каждый день. Пустоте. Отчаянию. Я не мог позволить им забрать тебя. Даже если ты сама этого хотела.
Энола смотрела на него, и стена льда внутри нее дала первую трещину. Он не оправдывал ее поступок. Не называл его ошибкой. Он назвал его битвой. И себя — ее союзником в этой войне, которую она вела в одиночку.
Она опустила взгляд. — Мне страшно, Минхо, — призналась она так тихо, что это было почти не слышно. — Мне страшно выйти отсюда. Мне страшно снова видеть их. Мне страшно снова бежать. Мне страшно, что я опять... не выдержу.
Он шагнул ближе к решетке, схватился за холодные прутья своими сильными, исцарапанными руками. — Значит, будет страшно, — сказал он без тени сомнения. — Будешь бежать со страхом. Смотреть на них со страхом. Жить со страхом. Это лучше, чем не бежать, не смотреть и не жить вообще.
Он отступил от решетки. — Лабиринт ждет, Энола. Мы все ждем. Выдюжь. — И, развернувшись, он ушел, оставив ее наедине с его словами.
«Выдюжь».
Он не сказал «держись». Он сказал «выдюжь». Как будто это было не состояние, а действие. Тяжелая, мучительная работа, которую нужно было делать изо всех сил.
Она распрямилась на скамье. Спина заныла от долгого сидения в одной позе. Она потянулась к миске с похлебкой, которую он принес. Она была холодной и жирной. Она заставила себя съесть ложку. Потом еще одну. Еда была невкусной, но она была топливом. Топливом, чтобы выдюжить.
Мысли, которые дни крутились по одному и тому же замкнутому кругу, вдруг пошли по другому пути. Да, ей было стыдно. Да, они смотрели. Но Минхо смотрел на нее и сейчас — и не видел ничего, кроме Бегуна, временно выбывшего из строя. Ньют, со всей своей чопорностью и правилами, пытался помочь, как умел. Даже эта ужасная кутузка... была не актом cruelty, а убогой, неумелой попыткой защитить общину от самой себя. Грубым, примитивным, но — лечением.
А что, если ее побег был бы не концом ее боли, а ее началом для них? Для Минхо, который тащил бы ее безжизненное тело обратно в Глейд? Для Ньюта, который видел бы в ее поступке крах всех своих идеалов? Для мальчишек-Зеленоспинок, которые бы узнали, что даже сильнейшие не выдерживают?
Это была не слабость — сдаться. Слабость — было заставить других разбираться с последствиями ее выбора.
Она закончила похлебку и встала. Ноги затекли, но она расправила плечи, впервые за долгое время чувствуя не боль и апатию, а напряжение в мышцах. Она подошла к решетке и ухватилась за прутья, как до этого Минхо. Холодный металл был твердым и реальным.
Она не знала, что ждало ее снаружи. Она все еще боялась. Стыд все еще жгл ее изнутри. Призрак стены все еще маячил где-то на краю сознания, тихий и соблазнительный.
Но сейчас, в этой сырой, темной яме, она сделала первый шаг. Не к исцелению — до него было еще далеко. А к простому, тяжелому, ежедневному действию.
К тому, чтобы выдюжить.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
решила вам 2 главы за день выложить)
ну я в шоке от своих способностей писателя...
ну как в шоке, Я В АХУЕ!!
спасибо всем кто ставит ⭐️