Проклята ПОРОКом

Возвращение было медленным, мучительным и тонущим в густой, липкой вате. Сначала не было ничего, кроме тьмы. Абсолютной, всепоглощающей, без единой искры мысли или воспоминания. Просто небытие. И в нем — странное, обманчивое спокойствие.

Потом появился звук. Приглушенный, отдаленный, будто сквозь толщу воды. Собственное сердцебиение. Глухой, ровный стук в висках, отмеряющий время, которого не существовало.

Затем — запах. Резкий, знакомый, въевшийся в стены и дерево пола. Запах пота, пыли, древесины и чего-то травяного, лекарственного. Запах ее хижины.

И только потом, словно нехотя, подчиняясь последней очереди, заработало зрение.

Потолок. Сучковатые доски, грубо отесанные, между которыми виднелась темная щель тлена. Одна из досок была с длинной, причудливой трещиной, похожей на молнию, застывшую в момент удара. Энола смотрела на эту трещину, не отрываясь, не моргая. Ее сознание было пустым сосудом, и взгляд просто упирался в шершавое дерево, не передавая мозгу никакой информации, кроме факта своего существования.

Она была здесь. Лежала на своей койке. Была жива.

Мысль была плоской, безэмоциональной, как констатация факта: солнце встает на востоке, вода мокрая, Энола жива.

Она попыталась вспомнить, но память отзывалась смутным, горячечным кошмаром. Белая стена. Лица, искаженные ужасом и непониманием. Невыносимое давление в груди, свинцовым грузом тянущее вниз, к земле. И... руки. Сильные, надежные руки, которые вырвали ее из объятий стены, не дав ей совершить то, что задумано. Руки, которые держали ее так крепко, что казалось, сломают ребра, но не отпускали даже тогда, когда она, обезумев от боли и ярости, пыталась вырваться, кусаться, царапаться.

Минхо.

Имя проступило в сознании, и за ним хлынула первая волна — не боли, не страха, а жгучего, всепоглощающего стыда. Стыда за свою слабость, за этот публичный спектакль, за то, что ее, Энолу, одну из самых быстрых и неуловимых Бегунов, пришлось спасать как последнюю Зеленоспинку, не способную справиться с давлением Лабиринта.

Она медленно, с трудом перевела взгляд с потолка. Тело ныло, каждая мышца кричала о перенапряжении, а на запястьях и плечах цвели сине-багровые пятна — отпечатки пальцев, оставленные тем, кто не дал ей упасть.

В хижине было тихо. За дверью слышались приглушенные голоса, привычный гул Глейда, живущего своей жизнью, но здесь, в этой комнате, время, казалось, остановилось. Она была в ловушке. Не в Лабиринте, а в самой себе, и стены этой ловушки были прочнее любого камня.

Энола снова уставилась в потолок. Что теперь? Взгляды. Шепот за спиной. Жалость, которую она ненавидела больше всего на свете. Или, что еще хуже, страх. Они будут смотреть на нее как на ненадежную, как на бомбу, которая в любой момент может рвануть и подставить всех. Бегущим нельзя быть слабыми. Слабость — смерть. А она показала свою слабость всем.

Она сжала кулаки, впиваясь короткими ногтями в ладони. Боль была острой, реальной, отвлекающей от хаоса в голове. Хорошая боль.

Дверь скрипнула.

Энола не повернула голову. Она знала, что кто-то зашел, знала, что стоит в проеме, оценивая ее, но ей было все равно. Пусть смотрят. Пусть видят, во что она превратилась.

Шаги были тихими, осторожными. Не тяжелая, уверенная поступь Минхо или резкий, энергичный шаг
Галли. Эти шаги знали, куда ставить ногу, чтобы не скрипели половицы.

Ньют.

Он остановился в паре футов от койки, не говоря ни слова. Она чувствовала его взгляд на себе, изучающий, полный неподдельной тревоги. Он всегда был самым чутким из них, видел больше других, понимал то, что оставалось недосказанным.

— Энола? — его голос был тише обычного, хрипловатым шепотом.

Она не ответила. Продолжала смотреть в потолок, в ту самую трещину-молнию. Сейчас она казалась ей похожей на карту. Карту тупикового пути.

— Я... я знаю, что ты меня слышишь, — он помолчал, будто собираясь с мыслями. — С тобой все... — он запнулся, понимая, что эта фраза звучит как насмешка. — Минхо принес тебя. Он не отходил, пока Клинт не сказал, что ты просто спишь.

Энола чувствовала, как по ее щеке медленно, против ее воли, скатывается слеза. Она горячей каплей упала на подушку. Проклятье.

Ньют увидел это. Он сделал шаг ближе, но не сел на край койки.

— Энола, мне так жаль. Я... я должен был это предвидеть. Должен был понять, как тебя давит. Я видел, как ты сжималась в последние дни, но не придал значения. Это моя ошибка. Я подвел тебя.

Она медленно, будто против огромного сопротивления, повернула голову и посмотрела на него. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные тени, словно он не спал всю ночь. В его глазах читалась неподдельная боль.

— Зачем? — прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим, скрипучим, как ржавая дверь. — Зачем ты остановил его? Он должен был меня отпустить.

Ньют сжал губы, его худое лицо исказилось гримасой досады и сострадания.

— Мы не бросаем своих. Никогда. Ты знаешь это.

— Я себя бросила, — хрипло сказала она, отворачиваясь к стене. — Оставь меня.

— Я не могу, — в его голосе послышалась сталь. — И не только потому, что ты мой друг. Алби собрал совет.

Энола замерла. Совет. Значит, все серьезно. Очень серьезно.

— И? — спросила она, все еще глядя в стену.

— Они... они решили, что ты опасна. Для себя. Для других. — Ньют сделал паузу, подбирая слова. — Твои действия сегодня... они могли спровоцировать Жилу. Нарушить порядок. Порядок — это все, что у нас есть. Единственное, что отделяет нас от хаоса.

Она резко перевернулась к нему, и впервые за весь разговор в ее глазах вспыхнул огонь — не жизнь, а гнев.

— Порядок? — она фыркнула, и звук вышел горьким, ядовитым. — Это какой порядок? Заперться в этих стенах и ждать, пока нас всех не перебьют по ночам? Это твой порядок, Ньют?

Он не отводил взгляда, принимая ее гнев.

— Это порядок, который позволяет нам выживать. День за днем. Ты нарушила его. Алби настаивает на изоляции. Неделя. Кутузка.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные. Кутузка. Темное, холодное, каменное помещение под землей, куда сажали тех, кто устраивал драки, воровал еду или подрывал авторитет Старейшин. Туда никто не хотел попадать. Не из-за физических лишений, а из-за унижения. Из-за ощущения, что ты — отброс, с которым не хотят иметь дела.

Энола смотрела на Ньюта, и гнев в ней постепенно угасал, сменяясь леденящим душу холодом. Он не смотрел на нее. Он смотрел куда-то в пол, и его руки были сжаты в кулаки.

— Ты согласился с этим, — не спросила, а констатировала она.

— Я пытался спорить! — вырвалось у него, и он поднял на нее взгляд, полный отчаяния. — Клянусь, Энола, я пытался. Но Алби непреклонен. После того, что случилось с Галли... он боится. Боится любой нестабильности. А то, что ты сделала...

— ...нестабильно, — закончила она за него. — Я поняла.

Она откинула одеяло и медленно, остро чувствуя каждое движение, села на койке. Голова закружилась, но она сжала зубы и подавила тошноту. Она не покажет им свою слабость. Больше никогда.

— Значит, веди меня, — сказала она, глядя прямо перед собой. — Исполняй приказ.

— Энола, прости меня, — его голос снова сорвался на шепот. — Я должен был защитить тебя. Я твой друг. Я...

— Друг? — она посмотрела на него, и ее взгляд был пустым. — Друг не стал бы сажать меня в яму. Друг понял бы. А ты... ты просто следуешь правилам. Как всегда.

Она увидела, как он содрогнулся, будто от удара. Ее слова попали в цель, и какая-то мелкая, уродливая часть ее души возликовала. Хорошо. Пусть ему тоже будет больно. Пусть все им будет больно, как больно ей.

Она встала. Ноги подкосились, но она уперлась рукой в стену и выпрямилась. Не смотря больше на Ньюта, она направилась к двери.

Выйти из хижины было самым трудным. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Глейд замер. Не полностью, нет, работа в огородах и у станков не остановилась, но десятки глаз уставились на нее. На нее, вышедшую из хижины в сопровождении Ньюта. Шепоток не было, не было и откровенных взглядов, но тишина была красноречивее любого гула. Это была тяжелая, осуждающая тишина.

Она шла, глядя прямо перед собой, на точку в конце главной аллеи, что вела к кутузке. Она видела лица. Зеленоспинки, которые смотрели с испуганным любопытством. Повар, застывший с половником в руке. Мальчишки из стройотряда, переставшие забивать сваи.

И Бегуны. Клинт и Джефф , смотревшие с профессиональным интересом врача, но и в их глазах читалось беспокойство. И Минхо.

Он стоял чуть в стороне, прислонившись к косяку двери своей хижины, скрестив руки на груди. Он не подошел. Не сказал ни слова. Он просто смотрел на нее. Его взгляд был тяжелым, непроницаемым, но в нем не было ни осуждения, ни жалости. Была лишь усталая, каменная решимость. И в глубине его темных глаз — что-то еще. Что-то, что напоминало понимание. Такое глубокое и горькое, что на него было больно смотреть.

Энола отвела глаза первой. Ей стало стыдно перед ним. Он спас ее, рискуя собой, втащив обратно на стену, а она теперь вела себя как затравленный зверь, кусая тех, кто пытался помочь.

Ньют шел рядом, и его плечо почти касалось ее плеча. Он был напряжен, как струна.

— Не обращай на них внимания, — тихо прошептал он. — Они не понимают.

— А ты понимаешь? — бросила она ему, не поворачивая головы.

— Я пытаюсь, — искренне ответил он.

Они подошли к невзрачному каменному зданию, где заседал совет Старейшин и где в подвале располагалась та самая кутузка. У входа их ждал Алби. Его древнее, покрытое морщинами лицо было непроницаемым, но в глазах, таких старых и много повидавшим, Энола прочитала не гнев, а нечто иное. Разочарование? Сожаление? Или просто усталость от бесконечной борьбы за выживание.

— Энола, — произнес он своим скрипучим голосом. — Правила существуют для всех. Нарушив их, ты поставила под удар не только себя, но и всех обитателей Глейда. Неделя изоляции даст тебе время подумать о своих поступках и успокоиться.

Она ничего не ответила ему. Что она могла сказать? Что правила — это глупость? Что они все равно все умрут здесь, в этом каменном мешке? Он и сам это знал. Они все это знали.

Алби кивнул Ньюту, и тот, избегая ее взгляда, открыл тяжелую деревянную дверь, ведущую вниз, в подвал.

Холодный, сырой воздух ударил в лицо, пахнущий плесенью, землей и отчаянием. Крутая каменная лестница вела в темноту. Ньют зажег факел, вставленный в железное кольцо на стене, и желтый, пляшущий свет озарил мокрые стены.

Внизу была маленькая камера. Решетка из толстых прутьев, за ней — каменный пол, деревянная скамья и ведро. Все.

Ньют отпер массивный висячий замок и со скрипом отодвинул решетку.

— Энола... — начал он, но она, не дав ему договорить, прошла внутрь.

Она не обернулась, когда решетка с грохотом захлопнулась за ее спиной, и ключ с противным лязгом повернулся в замке. Она слышала его задержанное дыхание, чувствовала, что он стоит там, по ту сторону решетки, не в силах уйти.

— Иди, Ньют, — сказала она, глядя на противоположную стену. — Ты исполнил свой долг. Правила соблюдены.

Она не слышала его шагов. Он все стоял.

— Я принесу тебе еду. И одеяло. Здесь холодно, — наконец произнес он.

— Не надо, — отрезала она. — Я не хочу твоей жалости. Я заслужила это. По твоим правилам.

Она наконец обернулась и посмотрела на него через прутья. Его лицо в свете факела было искажено болью.

— Это не мои правила, Энола. Это правила выживания.

— Может, есть вещи хуже смерти, Ньют? — тихо спросила она. — Может, хуже смерти — вот это? — она обвела рукой тесную, темную камеру. — Заточение. И не здесь, — она ткнула себя пальцем в грудь, — а здесь. В собственной голове. От которого не сбежишь, даже в Лабиринте.

Он не нашел что ответить. Он просто стоял, и его молчание было красноречивее любых слов.

Потом он тихо сказал: «Я приду завтра». И его шаги затихли на лестнице.

Свет факела снаружи погас, погрузив камеру в почти полную тьму. Лишь тонкая полоска серого света пробивалась сверху, от маленькой, забранной решеткой отдушины где-то у потолка.

Энола медленно опустилась на холодную каменную скамью, поджав ноги. Она обхватила колени руками и прижалась лбом к костям, закрыв глаза.

Одиночество накрыло ее с головой, густое, тяжелое, как вода. Здесь не было глаз. Не было шепотов. Не было правил. Не было необходимости быть сильной, быстрой, надежной Энолой. Здесь была только она. Та, что сломалась. Та, что испугалась. Та, что захотела сбежать.

Тишина после бури оказалась громче любого крика. И в этой тишине ей предстояло провести семь долгих дней. Оставшись наедине с самой собой. Со своим страхом. И с призраком белой стены, которая манила ее к себе обещанием покоя, такого же вечного и безмолвного, как эта тьма вокруг.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

вот такая вот глава. мне ТАККК нравиться эта глава!! Такая душевная, сама в шоке со своих способностях писать что-то душевное. не забывайте про 💬 и ⭐️
ваша Аля❤️‍🔥