18. Если бы не ребенок.
Даже когда на сцене начинают происходить какие-то действия, я всё никак не могу прийти в себя. Цезарь, наконец, обретает дар речи и несмело дотрагивается до Китнисс.
— Перья, — лепечет Фликерман. — Ты похожа на птицу.
— Да, это сойка-пересмешница, — отзывается Китнисс, слегка взмахнув «крыльями», как будто собирается взлететь. — Как на моем талисмане, на брошке.
Цинна проделал огромную работу. Платье Китнисс вовсе не похоже на вычурное одеяние, которое носят здесь по последнему писку моды. Это призыв мятежника, способного обратить планы Капитолия в восстание. От белоснежного столичного блеска к чёрной птице – символу революции. Я представляю, как много Цинне ещё известно. Действует ли стилист один или он – лишь составная часть целой группы повстанцев? Всё это кажется мне таким нелогичным, хотя должны же быть веские причины, почему Цинна вдруг решил действовать. Может, это тоже своего рода сообщение тем, кто готов встать и сражаться. Он говорит всем, что Сойка-пересмешница жива вопреки желаниям Капитолия. Теперь и для меня имеет ценность задумка стилиста Китнисс – ведь он подсказал мне ещё одну причину, по которой она должна жить. Она должна жить, чтобы победить в этих Играх и стать лицом революции, стать более значимой фигурой в восстании, чем есть сейчас.
— Да уж, снимаю шляпу перед твоим стилистом. Вряд ли кто-то поспорит: подобного мы не видели ни на одном интервью. Думаю, Цинна, тебе лучше выйти на поклон!
Цинна поднимается и, повернувшись к зрителям, коротко и грациозно кивает. Сейчас его показывают на всех экранах Панема. Нет никаких сомнений – в памяти жителей он навсегда останется стилистом Сойки-пересмешницы. Но чем это для него обернётся? Вряд ли смысл волшебного преображения Китнисс ускользнёт от внимания президента Сноу. Чтобы забеспокоиться за жизнь Цинны, стоит вспомнить участь Сенеки Крейна — то, что он был жителем Капитолия, его не спасло.
Оправившись от шока, публика устраивает шквал аплодисментов. Они хлопают, улюлюкают и топают ногами. Платье Китнисс произвело фурор, непреднамеренно усугубив ситуацию. Есть ещё одна вещь, способная сорвать планы президента. Я не упущу свой шанс.
Китнисс больше не успевает ничего сказать, а Цезарь – спросить, потому что отведённое для беседы время утекает как песок сквозь пальцы. Я поднимаюсь на сцену, и меня охватывает волнение из-за того, что я сейчас собираюсь сделать. Когда Китнисс проходит мимо меня, старательно отвожу взгляд – боюсь потерять самообладание. Тем более, что сейчас я должен вжиться в роль.
Цезарь похлопывает меня по плечу и спрашивает о превращении Китнисс.
— Я не ожидал, что опять будет пламя, — признаюсь я. — Кто же знал, что Китнисс загорится и, как феникс, переродится из пепла?
— Скажи, ты любишь птиц?
— Нет, если они пережарены, — бросаю я. Цезарь одобрительно смеётся, потом отпускает ещё пару комментариев по поводу перьев и огня, но я не придаю особого значения ответам, потому что мысли мои заняты другим. Ведущий, похоже, замечает это и переходит к делу.
— Скажи нам, что ты почувствовал, когда после таких испытаний узнал о Квартальной бойне?
Говорю неуверенно, заикаясь.
— Я был потрясён. Представляете, минуту назад на экране показывали Китнисс в очаровательном платье, и вдруг… — Я умолкаю на полуслове, как будто задумавшись.
— Ты понял, что свадьбы уже никогда не будет? — участливо произносит ведущий.
Отвечаю не сразу, обдумывая, как бы получше преподнести новость зрителям. Смотрю на онемевшую публику, затем опускаю взгляд в пол в надежде найти там ответ и, наконец, обращаюсь к Цезарю.
— Как, по-твоему, наши друзья, собравшиеся здесь, умеют хранить секреты?
Глупый вопрос, конечно, — интервью транслируется по всему Панему. Но я закручиваю интригу. Из зала доносятся беспокойные смешки.
— Абсолютно уверен, — заверяет Фликерман.
— Мы уже поженились, — тихо произношу я.
Зрители в изумлении, экраны крупным планом показывают Китнисс, которая прячет лицо в складках юбки, так что и не скажешь, что она удивлена. Никто не усомнится в правдивости моих слов.
— Но… как же так? — растерянно бормочет ведущий.
— Ну, это был неофициальный брак. Мы не ходили в Дом правосудия, ничего такого. Видите ли, не знаю, как в других дистриктах, а у нас в Двенадцатом есть собственная свадебная традиция, — поясняю я. — На самом деле это небольшая церемония. Новобрачные должны растопить печку, поджарить хлебец и вместе съесть его. В нашем дистрикте только после этого обряда пару считают супружеской. Его мы с Китнисс и провели в моём доме.
— Ваши родные, конечно, присутствовали? — уточняет Цезарь.
— Нет, мы никому не сказали. Даже Хеймитчу. Мама Китнисс бы нас не одобрила. Понимаете, в Капитолии свадьба прошла бы без общего хлебца. И потом, дожидаться было невмоготу. Поэтому как-то раз мы взяли и сделали это, — объясняю я. — И знаете, никакая бумага с печатью, никакой пир на весь мир не свяжет нас более крепкими узами, чем сейчас.
— Но это произошло до объявления о Квартальной бойне?
— Разумеется, до. Позже мы бы так не поступили, — говорю я, напустив на себя печальный вид. — Но кто же мог знать? Ни одна душа в целом свете. Мы прошли через Игры, мы победили, все умилялись, видя нас вместе, и тут словно снег на голову… Ну, то есть как можно было такое предвидеть?
Именно сейчас мне хочется освободиться от злости и чувства обмана. Дрожь пробегает по всему телу.
— Понимаю, Пит. — Цезарь обнимает меня за плечи. — Целиком согласен с тобой. Но я искренне рад, что вы двое хотя бы несколько месяцев наслаждались семейным счастьем.
Публика оглушительно хлопает, но я ещё не закончил. Самое интересное ждёт зрителей впереди.
— А я — нет, — возражаю надломившимся голосом. — Лучше бы мы подождали, когда всё решится официальным путём.
— Разве краткое счастье хуже, чем никакое? — искренне удивляется Фликерман.
— Пожалуй, Цезарь, я бы с тобой согласился — с горечью продолжаю я, — если бы не ребенок.
Когда новость доходит до всех, она ударяет как молния, взрывается как бомба – в полную мощь. Зрители встают с мест, грозно потрясая кулаками. Кто-то тонет в слезах, а кто-то ревёт и вопит в голос, обвиняя Бойню в несправедливости, даже варварстве и жестокости. Как будто предыдущие Игры чем-то отличались.
Но не родившийся ребёнок одного из трибутов лишь прибавляет ощущения бесчеловечности. «Всё потому, что публика знает нас, — думается мне. — Теперь мы для них состоявшиеся личности, а не безымянные трибуты. Мы реальные люди с несчастными судьбами. Поэтому к нам и относятся с пониманием.
Цезарь часто моргает, непонимающе уставившись на меня.
— Китнисс беременна? — спрашивает он, но слова его тонут в оглушительном яростном гвалте. Я коротко киваю. Ведущий старается усмирить разгневанных зрителей, но те даже не собираются умолкать. Своим заявлением я зажёг искру. Секунды быстро пролетают, и, когда звенит звонок, я ещё раз киваю Цезарю, потому что в таком шуме бесполезно что-либо говорить, и возвращаюсь на своё место рядом с Китнисс.
Слыша крики людей, я думаю о своём несуществующем ребёнке, которому выпал шанс появиться на свет в это трудное время. Осознание того, что я никогда не смогу стать отцом, наваливается на меня всей своей тяжестью. Я даю волю чувствам. Слёзы бегут по моему лицу. Вымышленный ребёнок в утробе Китнисс – всё, чем меня удостоила жизнь. С другой стороны я должен радоваться, ведь, если бы ребёнок действительно существовал, нам бы пришлось растить его в этом жестоком мире.
Несмотря на то, что всё прошло так, как я задумывал – я чувствую себя разбитым и опустошённым.
Из огромных колонок вырываются звуки гимна. Я поднимаюсь с места и протягиваю руку Китнисс. Она поворачивает голову, смотрит на меня и сжимает мою ладонь. По щекам всё ещё бегут слёзы, глаза Китнисс тоже поблёскивают от прозрачной пелены. Она отводит взгляд, какое-то время смотрит в зал, затем берёт за руку Рубаку. Тот в свою очередь протягивает ладонь Сидер. Нас показывают на большом экране, и я вижу, как остальные победители медленно один за другим берутся за руки. По окончании гимна мы образуем одну неразрывную цепь. Это первый знак единения между дистриктами с тех пор, как начались Игры.
Внезапно экраны чернеют – в Капитолии отключили питание. Поздновато опомнились. Вся страна уже видела. Я уверен, что они поймут размах сего события. Все победители проделали хорошую работу, подорвав бомбу прямо посреди ничего не подозревающей толпы.
Прожекторы тоже гаснут, в полутьме мы разбредаемся в разные стороны, уходим со сцены. Я крепко сжимаю руку напарницы и веду её к лифтам. Нажимаю кнопку вызова и привлекаю Китнисс ближе к себе, чтобы не потерять её в этой неразберихе. К нам подбегают миротворцы и перекрывают путь остальным трибутам, оттесняя их от нас. Дверь кабины открывается, и мы входим внутрь. Финник и Джоанна хотят присоединиться к нам, но их не пускают. Двери лифта закрываются прежде, чем кто-либо ещё успевает зайти.
Как только трогаемся, меня пробирает волнение – я не доверился Китнисс, столько всего наговорил про её беременность, не обсудив этого с ней. Я живо помню её реакцию на моё признание в любви. К счастью, в фойе нет вазонов. Бросаю взгляд на Китнисс, но не успеваю ничего сказать, потому что мы приезжаем на наш этаж. Как только выходим из лифта, беру Китнисс за плечи.
— Времени не осталось, поэтому лучше сразу скажи: мне извиниться?
— Нет, — качает головой она, еле заметно улыбается, глядя на меня своими прекрасными серыми глазами, и после короткой паузы добавляет: — Лучше и придумать нельзя было.
— Надеюсь, подействовало, — улыбаюсь я в ответ.
— Пойдём в гостиную или подождём остальных? — интересуется Китнисс.
— Давай подождём. Они должны быть с минуты на минуту.
В нетерпении ждём остальных, но из лифта выходит только Хеймитч.
— Где все? — спрашиваю я.
— Там сейчас просто бедлам. Всех отослали домой и повтор интервью отменили.
Мы проходим в гостиную и выглядываем в окно. Где-то там внизу, на улицах города, простираются толпы людей. С высоты двенадцатого этажа они похожи на суетливых насекомых.
— Кажется, люди кричат? — уточняю я у Хеймитча. — Требуют отменить Голодные игры?
— По-моему, они сам не знают, чего им требовать, — отзывается ментор. — Такого ещё не случалось. Для местных жителей даже идея вмешательства в ход шоу – сама по себе крамола. Но мы-то понимаем, что президент ни в коем случае не отменит Игры.
Я киваю – не стоило и надеяться на такой расклад. Но я чувствую, что сегодня мы положили начало чему-то новому. Чему-то, что покончит с Играми раз и навсегда.
— А что, остальные уже разошлись? — спрашивает Китнисс.
— Да, им велели. Не представляю, каково им сейчас пробираться через толпу, — отвечает Хеймитч.
— Значит, Эффи мы уже не увидим, — с сожалением говорю я. Несмотря на капитолийские замашки Эффи, я привязался к ней. Мне нравилась её манера скрупулёзно, тщательно составлять наше расписание. Мне нравилась её решимость в делах, касаемых нашего имиджа, её отзывчивость – она ведь помогла мне с медальоном. — Поблагодари её от нас.
— Пусть это будет не просто «спасибо», — поддерживает Китнисс. — Скажи что-нибудь особенное. Это же Эффи, в конце концов. Передай: она самая лучшая, и мы очень благодарны и... любим её.
Хеймитч кивает. Я снова выглядываю в окно. Приближается время прощаться и с ментором – мне не хочется. Он спас мою жизнь, а теперь вынужден будет смотреть, как я умираю. Как можно осознанно прощаться с человеком с такими-то мыслями?
Ментор первый подаёт голос:
— Думаю, нам с вами тоже пора прощаться.
— Что-нибудь посоветуешь напоследок? — спрашиваю я.
— Постарайтесь выжить, — грубовато роняет он, но потом поочерёдно обнимает нас. Впервые вижу проявление чувств с его стороны. — Идите спать. Вам нужен отдых.
Китнисс проглатывает ком в горле, уронив взгляд себе под ноги. Не знает, что сказать. Я сжимаю её ладонь и говорю Хеймитчу свои прощальные слова:
— Береги себя.
Мы с Китнисс направляемся в сторону комнат, но останавливаемся, услышав голос ментора:
— Китнисс, когда будешь на арене... — Он делает паузу, сосредоточенно глядя на неё с характерным ему хмурым видом.
— Что? — отзывается Китнисс.
— Помни, кто твой настоящий враг, — договаривает Хеймитч. — Ну, всё. Идите уже отсюда.
Враг. Можно подумать, нам нужно напоминать, кто он такой – наш враг. Не могу сказать, что понял совет Хеймитча. Это же и так очевидно.
Мы с Китнисс шагаем по коридору, я заворачиваю в свою комнату со словами:
— Умоюсь — и сразу к тебе.
— Нет, — вскидывается та. — Умыться и в моей комнате можешь. Что если дверь между нами захлопнется, как это было в прошлом году?
— В прошлом году? — переспрашиваю я, не совсем понимая, о чём она говорит.
— Да. Я хотела навестить тебя перед нашей коронацией, ещё до интервью, — говорит Китнисс. — Но они заперли мою дверь. Я не хочу, чтобы такое повторилось вновь.
Она сильней сжимает мою ладонь, будто боится, что я убегу, как только она отпустит.
— Ладно. Умоюсь у тебя.
Её настойчивость слегка обескураживает. Значит, она хочет провести каждую минуту этого безмятежного времени вместе со мной, так же, как и я – с ней. Эта мысль греет мне сердце.
Наскоро приняв душ, я забираюсь в постель и заключаю Китнисс в объятия. Это наша последняя спокойная ночь, которой я собираюсь насладиться в полной мере. Тепло её тела согревает.
Несмотря на то, что моя жизнь была коротка, я прожил её более или менее счастливо: крыша над головой была, друзья были, да и еды всегда было достаточно. Нынешний год я провёл с любимой девушкой, которая будет рядом до самого моего последнего вздоха. Могло быть и хуже.
Всю ночь я пытаюсь забыться, но сна ни в одном глазу. Меня беспокоит завтрашний день, точнее то, что он может принести. Но больше всего я боюсь за Китнисс. Надеюсь, на интервью я сделал достаточно, чтобы обеспечить ей защиту со стороны публики. Беременная девушка-трибут непременно вызовет сочувствие как со стороны зрителей, так и со стороны спонсоров. И всё же на интервью произошло кое-что более значимое. У Китнисс теперь есть преимущество. От меня ожидают, что я отдам жизнь за неё и нашего не родившегося ребёнка, а не наоборот. Если Китнисс умрёт, а я останусь жив, это не сделает мне чести. Я лишь прослыву человеком, не сумевшим защитить свою жену и ребёнка.
Остаются двадцать два трибута, которым суждено умереть. Их должно стать как можно меньше. Только вот пока мне неясно, как это сделать. Я не хочу убивать этих людей и до последнего верю, что они тоже не хотят убивать нас. Мы все держались за руки, как единое целое. Сильный жест. Но будут ли они об этом помнить, когда ударит гонг? Сколько времени пройдёт прежде, чем мы все возьмёмся за оружие? Лишить жизни другого человека, не имеет значение каким образом, означает лишить себя всего: достоинства, самооценки, чувства справедливости и милосердия. Я тяжело вздыхаю, думая о том, как было бы неплохо, если бы мне не пришлось никого убивать и о том, что мне всё равно придётся это сделать, чтобы спасти Китнисс жизнь.
Она не спит – устраивается удобней в кольце моих рук и крепче прижимается к моей груди, её мягкие губы едва касаются кожи. Я провожу рукой по её талии, ласково укачивая. Завтра нам понадобятся силы. Стараюсь отогнать тревожные мысли и думать о чём-нибудь счастливом, успокаивающем. О том, как Китнисс смотрела на меня, лёжа в своей кровати, пока я рисовал, как я пёк ей булочки каждое утро, как мы любовались закатом на крыше.
Ночь угасает, а время идёт. На рассвете в дверь стучат. Входят Цинна и Порция. Они ничего не говорят, но я знаю – нам со стилистом пора.
— Скоро увидимся, — произношу я, поцеловав Китнисс в губы.
— Скоро увидимся, — эхом отзывается она.
Порция обнимает меня за плечи, и мы идём в мою комнату, чтобы забрать медальон. Я надеваю его на шею и вместе со стилистом поднимаюсь на крышу, где нас уже ждёт планолёт.
Электрический ток приковывает меня к лестнице, стоит поставить ногу на ступень, и отпускает только после того, как под кожу вводят следящее устройство.
Мы с Порцией усаживаемся вместе. Подают завтрак. Я наедаюсь до отвала, хотя не голоден. Кто знает, когда удастся поесть, да и удастся ли вообще. На протяжении всего полёта я только и делаю, что набиваю желудок, но когда окна темнеют и в душу закрадывается страх – я больше не могу впихнуть в себя ни кусочка.
Порция берёт меня за руку.
— Всё будет хорошо.
— Нет, не будет. Ты же знаешь…
Порция кивает с серьёзным выражением лица. Я тяжело вздыхаю.
— Порция, я очень надеюсь, что Китнисс выживет. Но кто знает, что у неё на уме?
— Не думай об этом, Пит. Просто сделай всё, что сможешь.
Оказавшись в комнате Стартового комплекса, я принимаю душ. Порция помогает облачиться в синий комбинезон.
— Ткань очень тонкая, — комментирует она, ощупывая материю. — От холода или воды точно не защитит.
Дополняют костюм дутый пояс, покрытый пурпурным пластиком и пара нейлоновых ботинок.
— Не знаю, что и думать, — произносит Порция. — Может, там будет вода. Похожие костюмы используют для погружений.
— В каком смысле «для погружений»?
— Ты видел море в Четвёртом, — говорит Порция, я киваю. – Иногда жители дистрикта устраивают для капитолийцев экскурсии. Суть их заключается в том, что ты погружаешься под воду. Для этого нужен специальный костюм, похожий на этот.
— Я не умею плавать, — признаюсь я. — И сомневаюсь, что остальные умеют. Разве что Финник с Мэгз.
— Никто не говорил, что тебе придётся плавать. Я просто предположила. Может, окажется что-нибудь совсем другое.
— Вот сейчас и узнаем, — улыбаюсь я.
Раздаётся голос, приказывающий мне готовиться к подъёму. Я встаю на металлический диск, Порция берёт мои руки в свои.
— Всего тебе наилучшего, Пит, — произносит она со слезами на глазах, затем крепко обнимает меня и целует в щёку.
— Спасибо, — шепчу я. Ощущение, будто ком в горле застрял. — За всё.
Порция кивает и отступает назад, потому что сверху опускается прозрачный стеклянный цилиндр. Я неотрывно смотрю на стилиста, пока она не скрывается из вида. Диск поднимается, на пару секунд я оказываюсь в кромешной темноте, потом стекло уплывает обратно. Я тут же убеждаюсь в том, что Порция была права. Вода окружила меня со всех сторон. У самых ботинок, вокруг металлического диска, плещут синие волны. Только я думаю о том, что же делать дальше, как мысли возвращаются к Китнисс.
Огненной девушке здесь не место.