И вспыхнет пламя - Пит Мелларк

Реакция Распорядителей приходится мне по душе. Все они в ужасе таращатся на рисунок. Свою мысль я донёс. «Вот что вы делаете – вы убиваете маленьких детей». 

      Спустя какое-то время Плутарх Хевенсби отпускает меня кивком головы.

      Уходя, слышу, как он даёт распоряжение отчистить пол. Я улыбаюсь, потому что знаю – этот рисунок будет очень трудно стереть. Китнисс придётся долго ждать, прежде чем ей позволят войти.

      Лифт привозит меня на двенадцатый этаж. Иду в свою комнату и принимаю ванну. Даже после того, как я несколько раз вымываю руки с мылом, краска остаётся на коже. Приходится соскабливать её мочалкой. В конце концов, я сдаюсь и выхожу из ванной. Пока одеваюсь к ужину, думаю, какой эффект произвела моя выходка на Распорядителей. Не сомневаюсь, что они пришли в ярость. Будут ли они мстить мне на арене? Или их целью станет Китнисс? Застываю на месте. Я не представлял, что мои действия могут навлечь на Китнисс опасность. Но время вспять не повернёшь. Нам следует смириться с тем, что может произойти.

      Нечто подобное мы с Хеймитчем сказали Китнисс в прошлом году: они, так или иначе, выместят на нас всю злость.

      Захожу в столовую. Все уже здесь. Мы садимся за стол и в тишине ждём, когда подадут суп. 

      — Ну, и как прошли ваши показы? – интересуется Хеймитч.

      Мы с Китнисс обмениваемся взглядами. Похоже, она не горит желанием рассказывать о своём выступлении. Интересно, почему? Она ведь не могла выстрелить в Распорядителей ещё раз – они поставили силовое поле. Мне любопытно, что же такого она сделала…

      — Ты первый, — говорит Китнисс, обращаясь ко мне. — Похоже, это было нечто. Я потом сорок минут ожидала вызова.

      Молчу. Не решаюсь. Что подумают остальные о моей выходке?

      — Ну, я… занялся маскировкой, как ты предложила, Китнисс. — Я начинаю нервничать, все смотрят на меня в ожидании. — Вернее, не совсем маскировкой. То есть краски мне пригодились…

      — Для чего? — осведомляется Порция.

      — Ты написал картину, да? – спрашивает Китнисс, сощурив глаза.

      — Видела?

      — Нет. Но распорядители от души постарались её закрыть.

      — Все правильно, — вставляет Эффи. — Трибут и не должен знать о поступках будущего соперника. А что ты нарисовал? Портрет Китнисс?

      — С какой радости, Эффи? – вскидывается Китнисс.

      — Например, чтобы показать, что будет любой ценой защищать тебя. Зрители в Капитолии другого и не ждут. Разве он не вызвался добровольцем, лишь бы пойти на арену с тобой? 

      — Вообще-то я написал портрет Руты, — вмешиваюсь я. — После того как Китнисс украсила её тело цветами.

      На меня устремляются пять пар изумлённых глаз. Эффи пребывает в полуобморочном состоянии, лицо Хеймитча принимает суровый вид, в глазах Китнисс – страх.

      — Ну, и чего ты хотел добиться? — сдержанным тоном интересуется ментор.

      — Не знаю. Пусть хотя бы на миг осознают, ведь это они убили маленькую девочку.

      — Кошмар, — дрожащим голосом произносит Эффи. — Что за мысли… Разве так можно, Пит! Ни в коем случае. Ты только навлечёшь беду на себя и Китнисс.

      — Вынужден согласиться, — цедит Хеймитч. Его изумлённый взгляд превратился в сердитый.

      Я поочерёдно осматриваю присутствующих. Эффи изо всех сил пытается не заплакать. Цинна и Порция сидят с серьёзными лицами.

      Китнисс отрывает от меня взгляд и произносит:

      — Кажется, сейчас не самое подходящее время упоминать, что я повесила манекен и написала на нем имя Сенеки Крейна.

      — Ты… повесила… Сенеку Крейна? — выдаёт Цинна.

      Если после моих слов все были ошеломлены, то теперь они просто в ужасе.

      — Ну да. Хвастала своими способностями вязать узлы, и он как-то сам собой очутился в петле, — отвечает Китнисс как ни в чём не бывало.

      Я безвольно улыбаюсь. В который раз мне доводится восхищаться её мужеством и храбростью. Китнисс снова сделала это. Как в прошлом году. Нарушила порядок вещей, расстроила Распорядителей. Это даже хуже, чем пустить в них стрелу.

      — Ох, Китнисс, — приглушённо вздыхает Эффи. — Как ты вообще обо всем узнала?

      — Разве это секрет? Президент Сноу не делал тайны из его казни. По-моему, даже был рад, что я в курсе, — защищается Китнисс.

      Эффи поднимается из-за стола, прижав салфетку к лицу, и уходит.

      — Ну вот, теперь и Эффи расстроилась. Надо было солгать, будто я стреляла из лука, словно пай-девочка.

      — Можно подумать, мы с тобой сговорились, — еле заметно улыбаюсь я.

      — А разве нет? — спрашивает Порция, надавив пальцами на закрытые веки. Она расстроена. Я чувствую толику раскаяния, потому что эти люди столько сделали для нас, и вот как мы им отплатили. 

      — Нет. Никто из нас до последнего не представлял, чем займётся на индивидуальном показе… — говорит Китнисс, вновь переведя на меня взгляд.

      — И знаешь что, Хеймитч? — встреваю я. — Мы решили обойтись без союзников на арене.

      — Вот и отлично, — бросает ментор. — Не хватало ещё, чтобы мои старые приятели гибли там из-за вашей непробиваемой глупости.

      — Мы так и подумали, — отвечает Китнисс.

      Остаток ужина проводим в молчании. Эффи возвращается только, когда мы идём в гостиную для просмотра результатов. Её глаза красные и опухшие от слёз. Меня заедает совесть. Я снова возвращаюсь к мысли о том, что не все капитолийцы рады Бойне. Сначала дежурный в поезде, потом моя команда подготовки…

      Оценки предсказуемы. Профи, как и Джоанна Мэйсон, набирают достаточно высокие баллы. Счёт остальных трибутов варьируется от двух до шести. 

      — А ноль ещё никогда не давали? — интересуется Китнисс.

      — Всё однажды случается в первый раз, — отзывается Цинна.

      После пятёрки Сидер следует моя фотография, и, к всеобщему удивлению, я получаю двенадцать. Порция прикрывает рот ладонью, на глазах Эффи вновь наворачиваются слёзы. Китнисс тоже дают дюжину. Мы входим в историю Голодных Игр как трибуты, набравшие максимальное количество баллов, которое вообще существует.

      — Зачем они это сделали? — выпаливает Китнисс.

      — Чтобы другим игрокам не осталось другого выбора, как прикончить вас, — ровным голосом поясняет Хеймитч. — Идите спать. Глаза бы мои на вас не глядели.

      Я провожаю Китнисс до её комнаты. Уже собираюсь попрощаться, но она вдруг обвивает меня руками и прижимается лицом к моей груди. Я обнимаю её в ответ, прислонившись щекой к макушке. Запах её волос напоминает сосновые иголки. Привлекаю Китнисс ближе к себе, наслаждаясь моментом. Она первая проявила нежность, что приятно вдвойне.

      — Прости, если я всё испортила. — Её голос мягок.

      — Не больше моего, — отвечаю я. — Кстати, для чего ты это затеяла?

      — Сама не знаю. Может, хотела им показать, что я не просто пешка в руках Капитолия?

      Я усмехаюсь, вспомнив ночь накануне последних Голодных игр. Мы были на крыше, оба не в силах заснуть. Тогда, похоже, Китнисс не поняла, что я имел в виду. Зато теперь понимает.

      — Мне это знакомо, — киваю я, гладя Китнисс по спине. — Не то чтобы я уже сдался. То есть мы опять сделаем всё, чтобы ты выжила, но, положа руку на сердце…

      — Положа руку на сердце, ты сейчас думаешь: президент Сноу отыщет способ разделаться с нами, даже если мы победим, — озвучивает Китнисс мои сокровенные страхи.

      — Да, это мне приходило на ум, — признаюсь я. Моё сердце сжимается от мысли, что Китнисс может умереть на арене всего через несколько дней. «В любом случае, дольше неё я не проживу», — говорю себе. Я буду защищать её до самой смерти.

      — По крайней мере, все ведь поймут, что мы не сдались без борьбы?

      — Поймут, конечно, — отвечает она.

      Я закрываю глаза, вдыхая её запах, наслаждаясь чувством близости. Вечно бы так стоял, если бы Китнисс позволила. Я смирюсь со смертью, если мои последние дни будут похожи на сегодняшний. Поэтому когда Китнисс произносит: «Итак, нам осталось несколько дней. Чем займемся?», — честно признаюсь:

      — Я хочу одного. Как можно больше времени провести с тобой.

      — Тогда заходи! – говорит она, увлекая меня в свою комнату.

      Сажусь на кровать и осматриваюсь вокруг. Комната Китнисс – абсолютная копия моей: большая кровать, огромные окна от пола и шкафы, до отказа набитые одеждой.

      — Тут должно быть что-нибудь для тебя, — бормочет Китнисс, роясь в ящиках.

      — Не нужно. Здесь тепло, могу и так поспать.

      — Ну да, — бросает Китнисс и уходит в ванну. 

      Я раздеваюсь до белья и открываю маленькое окошко, чтобы впустить свежий воздух. Китнисс возвращается в тонкой ночной рубашке и заползает под одеяло.

      — Ты всегда спишь с открытыми окнами? — интересуется она.

      — Да. Мне нужен свежий воздух, а ты?

      — Не всегда. Зимой слишком холодно.

      — Но сейчас не зима, — говорю я и забираюсь в постель.

      Китнисс придвигается ближе и кладёт голову мне на грудь – так же, как в пещере и в поезде. Одной рукой я обнимаю её за плечи, другой – обвиваю талию. Её голова покоится на том месте, где бьётся сердце, рука упирается в живот. Я прижимаю Китнисс к себе и целую в макушку. Слившись друг с другом, мы проваливаемся в блаженный безмятежный сон.

      Через щель между шторами пробиваются солнечные лучи и оставляют на одеяле яркую полоску света. Китнисс шевелится в моих объятиях и поднимает голову.

      — Ни одного кошмара, — говорю я.

      — Ни одного, — подтверждает она. — А у тебя?

      — Тоже. Я и забыл, что это такое — спать по ночам.

      Она вновь льнёт ко мне. Мы лежим, наблюдая за беспорядочным танцем пылинок в солнечном свете. В дверь стучат. Появляется рыжеволосая безгласая девушка и передаёт Китнисс записку.

      — Назначенная на сегодня встреча по поводу интервью отменяется.

      — Серьёзно? — Я отбираю записку у Китнисс и перечитываю собственными глазами. Видимо, Эффи и Хеймитч решили, что мы прекрасно справимся без их помощи. Или, может, мы вчера столько дров наломали, что наши кураторы потеряли надежду. В любом случае, сегодня никаких наставлений. — Понимаешь, что это значит? Мы целый день можем делать все, что душе угодно.

      — Жаль, никуда нельзя пойти.

      — Кто сказал, никуда? — возражаю я.

      Китнисс вопросительно смотрит на меня; глаза её округляются, когда до неё доходит:

      — Крыша!

      — Мы можем заказать еду и устроить пикник в саду, — воодушевлённо киваю я.

      Сказали – сделали. С корзинами, доверху заполненными едой, и одеялами подмышкой мы поднимаемся на крышу. Устраиваемся посреди сада в окружении музыкальных колокольчиков и в этот последний день – такой тихий и спокойный – нежимся под греющим солнцем. Нас никто не тревожит. Мы полностью отдаёмся этому дню: едим в своё удовольствие, затем я делаю наброски, а Китнисс плетёт сеть из виноградных лоз, как учил Финник. 

      Достаю из корзины яблоко и подбрасываю в воздух, затевая игру. Оно пролетает над головой Китнисс и чуть не падает с крыши. Этого не происходит только благодаря силовому полю. Яблоко отскакивает от невидимой преграды и возвращается ко мне в руки. Что-то подобное проделал и Хеймитч на своих Играх. Он использовал поле в целях, для которых оно не предназначалось.

      Ещё один день подходит к концу, и я сожалею об этом. Жизнь уже не станет прекрасней. 

      Я не хочу утратить обретённый сегодня покой. Но с каждой секундой Игры становятся всё ближе и ближе, а солнце тем временем клонится к горизонту.

      Китнисс скрывается в садике и возвращается с охапкой цветов в руках.

      — Сплету венок.

      — Звучит неплохо.

      Она ложится на одеяло, пристроив голову на моих коленях, и ловкими пальцами сплетает несколько цветков друг с другом. Я беру прядки её волос и пытаюсь повторить замысловатые движения.

      — А я попрактикуюсь с узлами, — предупреждаю я Китнисс.

      — На моих волосах? — улыбается она.

      — Да. Они идеально подходят: длинные и крепкие. В самый раз. Когда закончу, тебе придётся их отстричь.

      — Цинне непременно понравится, — произносит Китнисс, но даже не думает меня останавливать. Я пропускаю прядки между пальцами, чувствуя приятную шелковистость. Смакую каждую минуту этого прекрасного дня и жалею, что он так быстро заканчивается. Интересно, если застыть на месте, можно ли замедлить ход времени? Мои руки замирают.

      — В чём дело? – спрашивает Китнисс, подняв взгляд.

      — Вот бы растянуть этот день навечно — так, чтобы никогда не кончался.

      Я замечаю, как блестят её глаза, когда губы трогает улыбка.

      — Да, — просто отвечает она.

      Я ожидал увидеть нахмуренные брови, напряжённое лицо, потому что именно так обычно реагирует Китнисс на мои слова о том, как сильно я её люблю. Честно признаться, я даже опешил от её ответа. Сегодня она не возражает против нежности – вот, что удивляет. Я с благодарностью смотрю в её серебристые глаза и спрашиваю:

      — Разрешаешь?

      — Разрешаю.

      Заправляю прядь волос ей за ухо и снова пытаюсь заплести косу. Китнисс заканчивает венок и прикрывает глаза. Дыхание становится глубоким и ровным. Она засыпает. 
      Смотрю на её лицо. Китнисс выглядит такой спокойной и умиротворённой. Я могу наблюдать за ней часами. Но не сейчас, потому что солнце уже садится, и я хочу насладиться цветами закатного неба вместе с ней.

      — Я подумал, тебе захочется на это взглянуть, — оправдываюсь я, разбудив Китнисс.

      — Спасибо.

      Она усаживается рядом и кладёт голову на моё плечо, я заключаю её в объятия – так мы и сидим, любуясь закатом.

      — Разве за нами не должны прислать к ужину? – осведомляюсь я.

      — Думаю, нас решили оставить в покое.

      — Я даже рад. Устал видеть вокруг несчастные лица, — думаю о заплаканной Эффи, о расстроенной Порции и моей команде подготовки. – Все то и дело плачут. А Хеймитч…

      Я тяжело вздыхаю, осознавая, как сильно он в нас разочаровался.

      С наступлением вечера на небе проглядываются звёзды. Я кивком указываю на них Китнисс.

      — У каждой звезды своё место на небе, — отзывается она.

      — Да, — в сознании вспыхивает та ужасная ночь у Рога изобилия. — Ты запомнила мои слова?

      — Запомнила.

      — В звёздах есть что-то успокаивающее. Они прекрасны своей простотой. Чем дольше на них смотришь, тем больше их видишь. Ночное небо такое безграничное, оно показывает, что Вселенная гораздо больше, чем мы способны увидеть.

      — Может и так, — отвечает Китнисс. — Но какая польза от того, что мы об этом знаем?

      — Необязательно искать во всём пользу, — улыбаюсь я.

      Мы долго молчим. Потом я предлагаю пойти спать и добавляю излюбленную фразочку Эффи:

      — Завтра нас ждёт важный-преважный день!

      Мы пробираемся в комнату Китнисс, так никого и не повстречав. Кажется, что всё живое в мире вымерло, остались лишь мы вдвоём.

      Этой ночью я не хочу спать. Уснуть – значит забыться, а я хочу оставаться в сознании каждую секунду, проведённую с Китнисс. Мне интересно, почему она позволяет мне спать рядом с ней. В поезде её терзали ночные кошмары. А теперь всё иначе. Сны не беспокоят, а значит, ей нет нужды в моих объятиях. Но я здесь. Не знаю почему, но я здесь. И я благодарен.

      Наутро нас будит прибывшая команда подготовки Китнисс. Октавия, женщина с бледно-зелёной кожей, заливается слезами при виде нас, лежащих в обнимку. Её слёзы возвращают меня к действительности. Сегодня день интервью. Всего один день до начала Игр.
      Я поднимаюсь, целую Китнисс и ухожу в свою комнату, где уже ждёт моя команда подготовки. Они работают надо мной в тишине, их привычная болтовня о вечеринках и пирушках никак не клеится. Спустя несколько часов молчания приходит Порция с белым смокингом в руках.

      — Почему смокинг? — спрашиваю я.

      — Так наряжаются женихи в Капитолии, — объясняет Порция.

      Честно признаться, мне это ни о чём не говорит. 

      — И...

      — Президент Сноу приказал, чтобы Китнисс надела свадебное платье, которое выбрали на голосовании. Как жених, ты должен выглядеть подобающим образом.

      Я смотрю на стилиста с недоверием.

      — Она должна быть в свадебном платье?

      Порция кивает. Я же мотаю головой.

      Это послание Сноу. Он хочет думать, будто победил нас. Будто он волен распоряжаться нашими жизнями: решать, когда нам лучше играть свадьбу. Будто у него есть сила, а у нас её нет.

      Но мы не сдадимся без боя. Вечернее интервью – превосходный шанс показать этому человеку, что мы о нём думаем. Показать, что мы не принадлежим ему.

      Сенса печально улыбается мне и берёт за руку.

      — По крайней мере, вы с Китнисс провели это время вместе.

      Её замечание возвращает меня на пару дней назад, когда она говорила о наших с Китнисс детях. В моей голове зарождается план. План этот настолько хорош, что на моём лице расплывается довольная улыбка.

      Сенса расценивает это по-своему и ударяется в слёзы. Я тяжело вздыхаю и уже принимаюсь за утешения, когда вмешивается Порция:

      — Спасибо, Сенса, — коротко бросает она. — Я сама закончу.

      Сенса кивает и молча выходит, Морна следует за ней. А Джозис топчется на месте. Порция вопросительно поднимает брови. 

      — Я… — мешкает он. — Я хочу поблагодарить тебя, Пит. За всё. Ты лучший из победителей и самый хороший парень, которого я когда-либо встречал. — С этими словами Джозис уходит, лишив меня дара речи.

      — Что собираешься делать на интервью? — спрашивает Порция, помогая мне одеться.

      — Я тут думал кое о чём… — загадочно произношу я.

      — Уверена, ты вновь всех удивишь, — улыбается стилист.

      — Было бы неплохо.

      Закончив приготовления, мы выходим в коридор и вместе с кураторами ждём Китнисс и Цинну возле лифтов. Слышатся звуки шагов; наша сопровождающая резко и шумно выдыхает. Я поворачиваюсь, чтобы увидеть Китнисс, и до меня доходит, отчего Эффи так отреагировала. В шёлковом свадебном платье с длинными рукавами, расшитыми жемчугом, она выглядит просто потрясающе. Бусины-жемчужины напоминают мне о том, как Эффи представила нас перед спонсорами в прошлом году. Красота, порождённая страданием. 

      Эффи снова пускает слезу, обсыпая несостоявшуюся невесту комплиментами. Китнисс выглядит печальной, поэтому я бодро улыбаюсь ей и беру за руку. Мы входим в кабину лифта.

      За кулисами уже собрались остальные трибуты. Они негромко переговариваются, но разом умолкают, устремив взоры на Китнисс. Повисает тишина. Первым голос обретает Финник:

      — Только не говори, что это была идея Цинны.

      — Ему не оставили выбора. Так решил президент, — парирует Китнисс.

      Кашмира, победительница из Первого, противно кривит губы:

      — Ну и видок у тебя! — и тащит братца за собой, чтобы возглавить процессию.

      Я веду Китнисс в самый конец очереди, потому что как представители Двенадцатого дистрикта мы выступим последними. Некоторые трибуты бросают на нас сочувственные взгляды. Даже Джоанна Мэйсон не остаётся в стороне. Подходит, чтобы поправить жемчужное ожерелье Китнисс, и говорит:

      — Заставь его заплатить за это, да?

      После её слов я думаю о том, что не мне одному хочется устроить президенту сладкую жизнь. 

      И оказываюсь прав. Первой забрасывает удочку Кашмира. Якобы она готова расплакаться из-за того, что несчастным жителям Капитолия совсем скоро придётся расстаться со своими любимыми победителями. Блеск не уступает сестре: распинается перед зрителями, называя их своей семьёй, и не забывает упомянуть, как сильно будет по всем скучать. Трибуты Второго, Брут и Энобария, держатся особняком и не принимают участия в нашей игре. А вот Бити, поднявшись на сцену, открыто оспаривает законность Квартальной бойни. Остальные участники тоже подливают масла в огонь. С каждым выступлением трибута нервы публики начинают сдавать. Одни рыдают в голос, другие – громко выкрикивают имена победителей. Даже Цезарю приходится попотеть, чтобы утихомирить аудиторию. Сидер высказывается по поводу могущества президента и задаёт вопрос, почему же он, такой всевластный, не может изменить правила Бойни. Рубака, выступающий следом, подхватывает её мысль: президент мог бы повлиять на ход событий, если бы действительно хотел.

      Подходит очередь Китнисс. Зрители беснуются, увидев её в красивом подвенечном платье. Они снова плачут, и мне понятно их горе. Нет больше несчастных влюблённых, по которым они все пускали слюни, не за кого больше радоваться. Не понимаю, чего хотел добиться Сноу, но, кажется, его план с треском провалился. Президент сильно просчитался. «Нам же лучше», — думаю я. Публика продолжает кричать и аплодировать Китнисс. Цезарь пытается угомонить зрителей, но, похоже, сам едва сдерживает слёзы.

      — Что же, Китнисс, сегодня выдался очень волнительный вечер для всех, — выдаёт ведущий, добившись наконец тишины. — Может, ты хочешь сказать нам несколько слов?

      С удивлением отмечаю, как дрожит её голос, когда она говорит:

      — Только одно: мне жаль, что ты так и не попадёшь на мою свадьбу… Хорошо, хоть успею покрасоваться в белом платье. Правда ведь… правда, оно красивое?

      Из зала доносятся одобрительные возгласы и аплодисменты, когда Китнисс начинает кружиться, подняв руки над головой. 

      Одобрительные возгласы перерастают в дикие вопли, когда с платьем начинает происходить что-то неладное. Дым окутывает фигуру Китнисс, языки пламени охватывают материю. Настоящий огонь, не тот искусственный, что стилисты использовали в прошлом году или несколько дней назад – на параде. Растерянность на лице Китнисс сменяется паникой, а у меня сердце в пятки уходит. Нет, я доверяю Цинне. Он ведь не сожжёт Китнисс заживо. 
      Белое платье постепенно становится пепельным, но шёлкового блеска не теряет; жемчуг звонко рассыпается по сцене. Цезарь отшатывается в сторону, а Китнисс продолжает вращаться. Когда она, наконец, останавливается, от белого цвета платья не остаётся и следа. На его месте – чёрное, полностью сшитое из перьев. Длинные рукава теперь больше похожи на крылья. Вот что сделал Цинна. Показал красоту, порождённую страданием.

      Он превратил Китнисс в сойку-пересмешницу.