7. Наказание.
Чёрные штаны, приталенная рубашка, кожаный жакет - такой наряд выбрала Порция для ужина в доме мэра. Вечер проходит в большом зале, где в ряды аккуратным строем выставлены столы. Мы с Китнисс занимаем почётное место рядом с хозяином дома в окружении наших родных и кураторов. Не кривя душой, я могу сказать, что наслаждаюсь вечером. Однако и расслабиться не могу - изображать любовь за нас никто не будет. Все думают, что мы с Китнисс искренне счастливы, особенно после помолвки - и Дистрикт-12 не исключение. Мне так хочется признаться родителям, что всё это притворство, подделка, но не имею права. В течение вечера я ловлю на себе подозрительный взгляд Ника. Даже ему я не могу сказать, почему мне пришлось на это пойти, он всё равно не поймёт. Боюсь, что не справлюсь, не найду нужных слов, чтобы объяснить родным своё внезапное желание жениться. И как предупредить их об опасности?
Мама Китнисс, как я и ожидал, оказалась против нашего скорого решения связать себя узами брака, и пусть она доброжелательно приветствует меня, всё равно от её взгляда мурашки бегут по коже. Гейла представили кузеном Китнисс для поддержания любовной истории. Это, кстати, ещё один пунктик в копилку лжи. Самого Гейла на торжественном ужине нет, как и не было его на станции. Это ж каким другом нужно быть, чтобы иметь шанс быть рядом с Китнисс и не прийти. Он должен был встретить её, должен был понять, что помолвка - это разыгранная на сцене комедия. Так зачем оставаться в стороне?
Такие рассуждения слишком эгоистичны. Может, он просто не хочет, чтобы Китнисс чувствовала себя виноватой? Я бы так не смог, всё равно пришёл бы.
Единственный человек, который встречает нас с неподдельной радостью - это Прим. Думаю, она заметила такие кардинальные изменения. Ещё две недели назад мы с Китнисс прятались друг от друга за стенами собственных домов, а теперь вот решили пожениться. Прим наверняка знает, что она не любит меня, и, тем не менее, поздравляет нас с помолвкой.
За ужином ничего интересного не происходит. Мы прощаемся с мэром и его семьёй, благодарим за гостеприимство, и ближе к позднему вечеру расходимся по домам. Спать ложусь я опять в одиночестве. Не то чтобы сплю долго. Мысли о восстании, какими бы смехотворными они ни были под крышей своего дома, до сих пор не дают мне покоя. Холодный ветер врывается в открытое окно.
Я с нетерпением жду наступления дня. Дня, когда голодающие доселе люди смогут заполнить свои кладовые мешками зерна, бутылями оливкового масла и всем, что душе угодно. Хоть какую-то пользу принёс наш выигрыш. Капитолий не поскупился на расходы, такого пира не забудет ни один житель нашего дистрикта.
Ребятишки набивают сумки едой, что не помещается - запихивают в карманы. Когда подходит время мы, как подобает победителям, предстаём перед публикой. Китнисс, как кажется со стороны, находится в прекрасном расположении духа: она улыбается, приветственно машет рукой нашим соседям. Мне так хочется верить, что её отношение ко мне не изменилось в худшую сторону. Иначе я не понимаю, что значат все эти ночи. Нельзя себя напрасно обнадёживать. Тем более мне кажется, что всё началось сначала. Только на этот раз я точно не смогу закрыться от неё. Такие вот сложились у нас отношения, когда границы между ложью и явью нечётки и неясны.
В конце церемонии Китнисс ещё раз целует меня на камеры. Тур победителей официально объявляется завершённым. Я слишком жалок, чтобы признаться даже перед самим собой, что буду скучать по всем этим пусть лживым объятиям и поцелуям.
Порция провожает меня до самого дома, и я решаюсь спросить её совета.
- Я не знаю, как объяснить родителям, почему сделал предложение Китнисс, - говорю, как только мы входим в Деревню победителей.
- Ты не можешь сказать им правду?
- Какую правду? Что я хочу жениться на ней? Или потому что нам пришлось, как только Сноу припугнул нас? - как можно тише произношу я. Нет смысла скрывать всё от стилистов - Хеймитч счёл нужным, чтобы они знали о грозящей опасности.
- Нет, не надо так, - отвечает она. - Кто знает, что может произойти, если ты всё расскажешь. Может, будет лучше ничего не выдумывать. Представь всё как есть - ты долго думал над этим и во время тура принял окончательное решение взять Китнисс в жёны. Они ведь поверят тебе... если, конечно, ещё ничего не заподозрили.
С минуту я молчу, обдумывая слова Порции. Всё равно лучше мне не придумать, так что я соглашаюсь. Мы подходим к моему дому и прощаемся.
- До встречи на Бойне, - обнимая меня, говорит Порция.
- До встречи, - киваю я, захожу в дом и падаю на кушетку, потерянный в мыслях.
Бойня. Семьдесят пятые Голодные Игры. Каждые двадцать пять лет проводятся Игры несколько отличные от ежегодных и называются они Квартальной Бойней. Что будет в этом году неизвестно, но что бы там ни было, какие бы изменения не произошли, они явно не принесут ничего хорошего. Мы с Китнисс станем менторами, и это, к сожалению, не избавит нас от обязанности изображать влюблённую пару, помолвленную влюблённую пару. Может, президент Сноу решит поженить нас до Бойни, но к тому времени нам будет только по семнадцать, что не совсем законно. Хотя кого это волнует? Для людей мы всего лишь представление, теперь уже часть чьей-то замысловатой системы. Не могу больше об этом думать. Помню, как в прошлом году я сказал что-то похожее Китнисс. Сказал, что я хочу остаться собой. Я выжил, но не чувствую себя свободным, у меня забрали право на выбор. У меня забирают даже будущее. А можно ли этого избежать?
Мысли уносятся в прошлое, в ту бессонную ночь на крыше Тренировочного центра. «Я не хочу быть пешкой в их играх».
- Но это не так, - возражает Китнисс. - Все мы принадлежим Капитолию. В этом суть Игр.
- Ладно, пусть так. Но внутри них ты - это ты, а я - это я. Ты понимаешь?
Китнисс сказала тогда, что это никого не волнует. Я запомнил её слова.
Мне остаётся лишь надеяться, что свадьбу отменят. Если огонь ярости в дистриктах не погаснет - правительство вынужденно будет предпринять меры. Тогда про нас с Китнисс и не вспомнят.
Раздаётся телефонный звонок, я снимаю трубку. Не каждый житель Двенадцатого может позволить себе телефон, он есть в основном у торговых семей и, конечно же, не для пустой болтовни.
В телефонной трубке я слышу голос отца.
- Здравствуй, Пит... уже дома?
- Да, только что зашёл, - отвечаю я. - Мы расстались около часа назад. Что-то случилось?
- Нет-нет, всё в порядке. Просто на празднике мы так закрутились, что совсем забыли позвать тебя на воскресный ужин. Ты придёшь?
- Конечно.
- Ну и хорошо. Тогда ждём тебя к шести.
- Я приду, - говорю я и кладу трубку.
Так здорово снова почувствовать себя частью семьи, вернуться к повседневной жизни. Мои мысли возвращаются к Китнисс. У неё-то не такое безобидное занятие, как у меня. Жаль, что она больше не может охотиться. Но такова цена за наши жизни.
Эта ночь, слава богу, освобождает от мучительных раздумий, усталость сваливает меня, и я сразу же забываюсь спокойным сном. Просыпаюсь как обычно ранним утром, выпекаю пирожные, наподобие тех, что привёз из Капитолия, душистый хлеб с орехами и изюмом, даже остаётся время на сырные булочки. Они для Китнисс. Как-то Прим намекнула, чтобы я приносил их побольше, с тех пор мне ни теста, ни сыра на них не жалко. При том, я даже не знаю, почему делаю это. Может, чтобы хоть как-то порадовать Китнисс. Хоть как-то я могу это сделать. Но как это жалко - пытаться вызвать к себе симпатию, когда знаешь, что она всё равно не полюбит. Вот моя слабость.
Завернув хлеб, я иду проведать Хеймитча. Он пьёт без продыху, и сегодня не исключение. Кипячу чайник, нарезаю хлеб и заставляю ментора съесть пару ломтиков. Хеймитч сегодня явно не настроен на разговоры.
День проходит без происшествий, ни с кем из знакомых я не вижусь, дистрикт словно вымер.
В воскресенье в назначенное время я выхожу из дома. Китнисс идёт мне навстречу. На ней старая кожаная куртка и сумка через плечо. Держу пари, она возвращается с охоты, вот только поздно что-то. Кровь приливает к щекам, как только я думаю о том, что она была в лесу с Гейлом. Во мне говорит ревность, та часть меня, которой не стоит гордиться.
- Охотилась? - негромко спрашиваю я, когда Китнисс подходит ближе.
- Не совсем. В город собрался?
Интересно, что значит «не совсем».
- Да. Обещал поужинать со своими.
- Ладно, давай провожу немного.
Вместе мы выходим из Деревни. Китнисс молчит, я незаметно поглядываю на неё. Она чем-то расстроена. Проводить меня до города - лишь предлог, так в чём же дело? Я не хочу вытягивать из Китнисс слова, хоть мне и интересно. Если хочет поговорить - пусть начинает разговор сама.
Когда мы уже на полпути к городской площади, Китнисс наконец произносит:
- Пит, ты бы согласился бежать со мной из дистрикта?
Такого я точно не ожидал. Восстание, бунт, борьба - я думал, всё это ближе Китнисс по духу, а она хочет бежать. Ничего не понимаю. Судя по решительному голосу, идея не спонтанная. Видимо, всё уже давно обдумано. Я останавливаюсь и беру Китнисс за руку.
- К чему такие вопросы?
- Я не смогла убедить президента. В дистрикте номер восемь - восстание. Нам пора уносить ноги.
- Нам двоим?.. Конечно, нет. Кого ещё позовёшь?
- Маму и Прим. Твоих родных, если они согласятся. Наверное, Хеймитча.
Да, список не маленький, но в нём не достаёт кое-кого ещё.
- А как насчёт Гейла?
- Не знаю. Кажется, у него на уме другое.
Значит, у них уже был разговор. Я улыбаюсь печальной улыбкой. Не скажу, что я огорчён, но самой Китнисс, кажется, приходится скверно. Именно поэтому она и расстроена. И именно поэтому её уверенность сейчас пошатнулась. Гейл много для неё значит, и я не верю, что она сможет оставить здесь его и его семью.
- Ещё бы, - отвечаю я. - Да, разумеется, Китнисс. Я готов.
- Правда? - облегчение слышится в её голосе.
- Ага. Вся беда в том, что ты не готова.
Она вдруг со злостью вырывает руку.
- Ты меня плохо знаешь. Собирай вещички, - и устремляется вперёд, к городской площади.
Я иду следом, но не могу догнать - мешают гололёд и искусственная голень.
- Китнисс, - зову я в надежде, что она сбавит шаг, но куда там. - Китнисс, остановись.
Она пинает грязный обледенелый ком снега и позволяет нагнать себя.
- Я правда готов бежать, если хочешь. Просто вначале надо посоветоваться с Хеймитчем. Как бы не сделать хуже для всех...
Я замолкаю на полуслове, услышав вдруг смутно знакомый звук.
- Что это?
Китнисс прислушивается. Звук раздаётся снова. На этот раз я узнаю его. Безошибочно. Резкий шлепок и рассечённая плоть.
- Идём, - говорю я и как можно быстрее шагаю к площади. Свист, удар, тревожные вздохи толпы - всё повторяется вновь. Публичная порка.
Я не могу поверить, что это происходит. В сознании всплывают чёткие, живые картины. Всё то, что я так хотел забыть. Эти звуки навсегда сохранились в моей памяти.
Отца не было дома. Мама весь день ходила недовольная из-за очередной выходки Брэнника, а мы с Райем играли в кухне, чего делать не должны были. Лето в том году выдалось особенно жарким, так что мы скакали без рубашек и били ими друг друга. Мама вошла с большим пирогом в руках. Она не видела нас, не слышала нашего смеха, поглощённая собственными мыслями. Рай хотел ударить меня, но промахнулся и выбил пирог из рук матери. Заказ, разумеется, важный и прибыльный теперь валялся на полу. Мама вышла из себя, потеряла самообладание, я никогда до этого не видел её такой разъярённой. Она схватила кожаный ремень, который висел в углу, и прошлась им по нашим спинам. Каждому досталось лишь по одному удару, но боль была ослепляющая. Несколько дней мы спали на боку или животе. Как только отец приехал и выяснил, что произошло - поднял на уши весь дом. Какой был скандал, вспоминать страшно. После этого мама пришла в нашу комнату, села на мою кровать и со слезами на глазах стала просить прощение. Слышать её надрывный голос, полный отчаянья было ещё больнее, чем когда она выпорола нас ремнём. И я простил её. Конечно, простил. Она же моя мать. На протяжении нескольких лет в её жизни длилась чёрная полоса. Я не мог поступить иначе.
«В прощении есть сила, - говорил папа. - Ненависть и жажда мести погубят тебя, а вот милосердие сделает из тебя человека».
Пока эти воспоминания проносятся перед глазами, мы достигаем площади и останавливаемся у магазина со сладостями. Здесь полно народу, так что нам не видно, что происходит в замкнутом кольце толпы. Я взбираюсь на деревянный ящик и подаю Китнисс руку. Окидываю площадь быстрым взглядом и понимаю, что не ошибся. На середину вытащили высокий столб, к столбу приковали мужчину. Прямо за ним остановился миротворец - белоснежный мундир, коротко стриженные волосы с проседью, этот человек мне не знаком. Взгляд возвращается к наказуемому, и внутри всё обрывается. Я узнаю его. Это Гейл.
Китнисс не успевает забраться на ящик, я отталкиваю её.
- Слезай! Слезай скорее!
- А что? - теперь она ещё усерднее пытается забраться на ящик.
- Иди домой, Китнисс! Я буду через минуту, честное слово!
Но честное оно или не честное для неё не имеет никакого значения. Ожидаемого я, конечно, не добился, а даже совсем наоборот. Китнисс вырывает руку и бежит к толпе.
Я вижу, как люди пытаются остановить её. Все в один голос твердят не ходить, что будет только хуже, но всё бестолку. Ей плевать.
Перевожу взгляд на Гейла. Ему совсем худо. Оголённая спина превратилась в кровавое месиво. Парень без сознания.
Глава миротворцев сжимает плеть в кулаке. Китнисс тоже это заметила.