9. Огонь и лед.
Одни твердят, что мир сгорит в огне.
Другие говорят - обледенеет.
Но я изведал страсти вкус, и мне -
Остаться лучше с теми, кто в огне.
Но если должно миру дважды умереть,
Я с ненавистью хорошо знаком,
Чтоб силу разрушенья льда узреть.
Пусть суждено погибнуть подо льдом,
А не сгореть.
Я должен подняться. Должен встать и заняться делом. Потому что уснуть уже не получится, да и желания нет. Не то что бы явь сильно отличалась от туманного сна...
Заставляю себя пойти на кухню и заняться готовкой. Тесто замешиваю с такой силой, вымещая всю горечь и боль, что оно рвётся, заставляю себя остановиться. Ставлю противень в печь и выглядываю в окно, смотрю на белоснежный мир снаружи. Живая зелень спрятана под ледяным покрывалом. У меня в душе примерно тоже самое: моя весна осталась далеко позади; холодно и уныло. Изо всех сил стараюсь сохранить образ того себя, каким был раньше и снова задаюсь вопросом: а зачем? Я не вижу смысла в своей жизни. Родители, впрочем, как и братья не сильно-то будут по мне горевать. Да что там говорить, они уже прекрасно без меня обходятся. Всё потому что я больше не могу быть тем, кем был раньше.
Единственный человек, который способен скрасить моё существование - это Китнисс. Она невероятная, неповторимая, та, которой можно вечно восхищаться, та, которая знает, что такое жизнь. Я люблю её до беспамятства. И никто не в силах этого изменить. Ни один человек на всём белом свете не знает, как я хочу, чтобы она была счастлива, чтобы она жила в безопасности и покое. Но я не могу дать ей этого - вот что угнетает больше всего. Сможет ли Гейл? Не знаю. Я ведь никогда толком не видел их вместе. Правда, когда Китнисс вчера вернулась из леса, она была расстроена, что тоже ровным счётом ничего не значит. Может, это всё из-за любви к нему...
Я вынимаю румяные буханки из печи, выкладываю их на стол, не переставая думать о том, что же делать дальше. Пусть Китнисс любит его - я не смирюсь, не смогу оставить всё как есть. Может, это не самое разумное решение, но я должен пойти туда, должен быть рядом с ней. Заворачиваю буханки в пергамент и выхожу на улицу. Входная дверь их дома не заперта - в гостиной никого, заглядываю на кухню, застаю Китнисс на прежнем месте. Она просидела с Гейлом всю ночь и теперь спала, положив голову на стол. Пальцы их рук сплетены.
Зачем я пришёл? Что мне здесь делать? Лучше уйти куда-нибудь подальше, в какое-нибудь укромное место и пошвыряться вещами, как это было в Одиннадцатом. Внутри меня полыхает огонь. Вместо порывов ярости и злости, что представляются мне в полёте фантазии, я стою, как вкопанный не в силах пошевелиться. Тоска съедает меня изнутри. Потому что я не знаю, как жить без Китнисс. В меня будто из пистолета выстрелили, как по щелчку я вспоминаю тот кошмар, который приснился мне на арене. Лиса и Катон сказали, что если я выиграю, то всё равно всё потеряю. Как жаль, что я стал победителем, как жаль, что Китнисс отправилась на пир, а не дала мне встретить смерть в покое. Слишком тяжело смотреть на них со стороны, ведь совсем недавно Китнисс также держала за рукуменя.
Не знаю, сколько проходит времени, пока я стою в дверях. В конце концов, опомнившись, подхожу ближе и кладу хлеб на стол. Бужу Китнисс - ей не помешает хорошенько отдохнуть в постели; рана лучше выглядеть не стала. Китнисс выпрямляется и смотрит на меня. Щека помялась от складок ткани на столе. В глазах застыла печаль.
- Отправляйся в постель, Китнисс. Я за ним присмотрю.
- Пит, насчёт нашего вчерашнего разговора... - начинает она.
- Знаю, - перебиваю я. - Можешь не объяснять.
Теперь она уж точно не оставит Гейла. В этом я уверен.
Китнисс переводит растерянный взгляд с буханок хлеба на меня и обратно. Что-то неведомое придаёт её глазам блеск, так что они ещё ярче сияют в предутреннем полумраке. Сонный взгляд, слегка растрёпанные волосы - всё это делает её ещё прекрасней, чем обычно. Если человек может обладать такой непобедимой силой духа и до слёз невероятной красотой - я готов разрыдаться прямо здесь и сейчас. Поэтому, когда Китнисс ещё раз произносит моё имя, я прерываю её.
- Иди спать, хорошо?
Она кивает, медленно поднимается и на ощупь добирается до лестницы. Я усаживаюсь на стул и перевожу взгляд на спящего парня. Единственное, что о нём можно сказать, это то, что он хорош собой. Новость о том, что он целуется с девушкой, в мгновенье ока разлетелась бы по школе. Если бы всё было так просто... если бы он был типичной привлекательной мишенью для девушек, всё было бы гораздо проще. Но Гейл на протяжении многих лет кормит свою семью. Я могу себе представить, как он меня ненавидит за всё, что я делаю. Я разбил их мечты своим признанием на интервью. Но сделал это лишь ради Китнисс, чтобы у неё был шанс. У меня и в мыслях не было побеждать, а жениться на ней - тем более. И тут меня осеняет: я сочувствую Гейлу ровно, как и ненавижу. Нужно потушить огонь ревности и смириться с судьбой, нужно перестать вставлять им палки в колёса. Нам с Китнисс не суждено быть вместе, мы оба это знаем.
- Мне жаль, - шепчу я, пусть парень не может меня слышать.
Сверху доносится звук - чьи-то шаги, я поднимаюсь и лихорадочно осматриваюсь вокруг, подыскивая себе занятие. Когда в кухню входит Прим, я набираю воду в чайник.
- Здравствуй, Пит. Хорошо, что ты зашёл, - говорит она.
Я улыбаюсь в ответ какой-то вымученной улыбкой, ставлю чайник на газ. Прим подходит ко мне и кладёт ладонь на моё плечо.
- Тебе, наверное, тоже не по себе.
Молча киваю, что тут скажешь? Какое-то время мы молчим. Прим осматривает спину Гейла, я заглядываю в кухонный шкаф. Когда тишину нарушает жалобный свист чайника - это срабатывает как сигнал к началу разговора - я разливаю по чашкам заварку и кипяток, а Прим произносит:
- Китнисс кричит во сне. Иногда она зовёт тебя. Я подумала, ты должен знать, Пит, ты много для неё значишь.
- Спасибо, - только и отвечаю я, в пару глотков осушаю чашку и тихо произношу: - Схожу проведаю Хеймитча.
Оставив одну буханку на столе, другую забрав с собой, я выхожу из дома.
В гостиной Хеймитча не оказалось, он не сильно-то от Китнисс отличился, уснул на кухне: голова на столе, в одной руке бутылка белого, в другой - нож.
Перегарищем в доме - не продохнёшь. Ментор ещё не скоро оклемается. Хлеб я оставляю на кухонной тумбе, подбрасываю в камин дров и ухожу.
Плетусь домой. Ветер поднимается такой сильный, что входную дверь моего дома чуть с петель не срывает. Стряхнув с себя снег на пороге, поднимаюсь в мастерскую.
«Иногда она зовёт тебя», - звучит в голове голос Прим. Точу карандаш, делаю набросок, быстрыми и точными штрихами изображаю городскую площадь, позорный столб и привязанного к столбу Гейла. Зачем Прим сказала мне это? Чтобы я знал, что всё ещё дорог Китнисс? Мыслями я возвращаюсь в ту первую ночь в поезде. Она прижалась ко мне и не отпускала до самого утра. Есть ли что-то между нами? Или я так же ослеплён пустой надеждой, как и моя мать, когда выходила за отца? Она просто выбрала не того. А я собираюсь жениться на девушке, которой брак со мной лишь в тягость. Не хочу жить, как живёт моя мать, вымещая всю злость на своих детях, храня в себе вечную зиму и разражаясь молниями по поводу и без повода. Если мы с Китнисс поженимся, я насколько это возможно постараюсь сделать её счастливой. А если удастся избежать свадьбы - тем лучше. Она сможет тайно выйти за Гейла, бежать с ним в леса, родить ему детей и прожить счастливую жизнь, вдали от нищеты, на какую нас обрекает Панем.
Телефонный звонок возвращает меня из туманных иллюзий. Я откладываю карандаш и спускаюсь в гостиную.
На миг застываю, когда в телефонной трубке слышу голос Китнисс. Она звонит мне впервые.
- Привет. Хотела убедиться, что ты спокойно дошёл.
- Китнисс, наши дома находятся в трёх шагах.
- Я знаю, но сейчас пурга, и...
- Ладно, всё хорошо. Спасибо, что позвонила.
Не понимаю, к чему это. Пока думаю: спрашивать про Гейла или не спрашивать, повисает долгое молчание.
- Как там Гейл? - решаюсь я.
- Поправляется. Мама и Прим наложили снежный компресс.
- А твоё лицо?
- Мне тоже дали снега. Видел сегодня Хеймитча?
- Навестил. Он пьяный в стельку. Ну, я затопил печку, оставил свежего хлеба...
- Есть один разговор к... к вам обоим, - с запинкой произносит Китнисс.
- Давай подождём, пока буря уляжется. До тех пор всё равно ничего не случится.
- Да. Ничего такого, - соглашается Китнисс и мы прощаемся.
Я некоторое время смотрю на телефонную трубку в своей руке, пытаясь сообразить, о чём мы вообще сейчас говорили. Китнисс хотела знать, без происшествий ли я добрался до дома? Не вижу никакого смысла. Метель, конечно, поднялась - радоваться не приходится, но что же я в трёх соснах заблужусь? Или она решила сообщить, что у неё есть какой-то разговор для нас с Хеймитчем? Нет. Вся хитрость в самом звонке. Раз Китнисс решилась позвонить, значит ей не всё равно. Она беспокоится не из-за стужи, а из-за того, что произошло вчера. Несмотря на привязанность к Гейлу, её беспокоят мои чувства. Похоже на правду? Возможно. Я могу быть частью её жизни. Лёд тает в сердце, я чувствую прилив тепла. Огонёк тот ещё маленький, он борется с безжалостным холодом. Но пламя разгорается - вот, в чём я так сильно нуждался.
Следующие два дня я сижу дома из-за неугомонной снежной бури. Рисую Гейла, рисую Китнисс, и всё то, что видится в кошмарах. Спать я стал немного лучше, по крайней мере, мне так кажется. Я позвонил родителям, объяснил, почему не смог придти на ужин, пообещал заглянуть к ним при первой возможности. Сносить одиночество стало не так уж и невыносимо, когда я понял, что наша с Китнисс связь не может порваться из-за её любви к другому.
Погода улучшается. Китнисс звонит мне снова, договариваемся встретиться. Рана на её щеке затянулась, опухоль спала, но на месте удара расплылся синяк.
Хеймитч пребывает в своём обычном нетрезвом состоянии. Дорогу до города уже расчистили, так что мы берём ментора под руки и бредём по тропе. Китнисс хочет обсудить побег, но я сомневаюсь, что она решится. Деревня победителей - не самое подходящее место для таких разговоров, поэтому мы молчим до тех пор, пока не отходим от ворот на приличное расстояние. Лучше говорить без посторонних глаз и ушей.
Путь слишком узок, вся тропа вплоть до площади обрамлена белыми стенами. Мы втроём идём, прижавшись друг к другу.
Выждав время, Хеймитч начинает:
- Итак, мы решили бежать навстречу неизвестности?
- Нет, - отвечает Китнисс, я не удивлён. - Уже нет.
- Всё же нашла в своём замысле кое-какие изъяны, солнышко? Может, есть новый план?
- Нужно поднять восстание, - выпаливает она.
Хеймитч заливается хохотом, а я не найдя, что ответить, опускаю взгляд. Восстание. Я тоже об этом думал, когда мы вернулись из тура. Но здесь, в Двенадцатом, я не представляю себе этого. Как можно подстегнуть к восстанию до смерти запуганных людей? Тех людей, которые бездейственно стояли в стороне и смотрели, как избивают Гейла. В них мало храбрости. Я думаю о родителях. Они никогда не согласятся встать на сторону мятежников. Не потому, что довольны своей жизнью, а потому, что не решатся они идти против правительства. Большинство жителей города последуют их примеру. Хеймитч, похоже, придерживается того же мнения.
- А мне нужно срочно выпить. Расскажите потом, как всё прошло, хорошо?
- Ты-то что предлагаешь? - огрызается Китнисс.
- Моё дело маленькое - проследить, чтобы свадьба прошла без сучка без задоринки, - говорит тот. - Я сделал звонок и, не вдаваясь в подробности, перенёс фотоссесию.
- У тебя телефона нет.
- Благодаря Эффи уже есть. Представляешь, она даже предложила мне стать посаженым отцом невесты. Я сказал: чем скорее, тем лучше.
- Хеймитч! - вскрикивает Китнисс, и я слышу в её голосе жалобные нотки.
- Китнисс! - передразнивает её ментор. - У тебя ничего не выйдет.
Несколько людей с лопатами проходят мимо нас, и оба спорщика умолкают.
Я размышляю над последними словами Хеймитча и верю, что он прав. Ничего не получится. Но не будет восстания - будет нежеланная свадьба. Вот чего не хочет Китнисс. В нашей власти лишь постараться с этим жить.
Мы доходим до центра и, как по команде, замираем на месте. Площадь претерпела кардинальные перемены. Всюду миротворцы: они маршируют на выметенной площадке, стоят на крышах зданий с автоматами в руках. Столб позора, к которому был прикован Гейл, поставили рядом с виселицей. Неужели миротворцы собираются вешать людей?
- Быстро же работает этот Тред, - произносит Хеймитч.
В нос ударяет едкий запах дыма. Справа от нас в небо взметается пламя. Горит Котёл, наш чёрный рынок, куда я иногда заходил за новым запасом выпивки для ментора.
Лицо Китнисс белеет.
- Надеюсь, там сейчас никого не...
- Да нет, - отвечает Хеймитч. - Этим людям хватило ума убраться подобру-поздорову. Будь ты немного постарше, тебе бы тоже хватило. Ладно, пойду загляну в аптеку за денатуратом.
Он оставляет нас.
- Зачем нужен... - начинает Китнисс, но прежде, чем я успеваю сказать, она сама отвечает на свой вопрос. - Мы не дадим ему это пить. Хеймитч убьёт себя или, по крайней мере, ослепнет. У нас дома отложено несколько бутылок белого.
- У меня тоже. Надеюсь, это поможет ему продержаться, покуда Риппер придумает, как вернуться к своему делу, - говорю я. - Ну, мне надо навестить родителей.
- А мне - Хейзел.
- Давай провожу. А в пекарню зайду на обратной дороге.
- Спасибо, - облегчённо вздыхает Китнисс.
Мы идём по пустынным улицам. Окна и двери домов наглухо заперты, но сквозь щёлочки ставней видны тени - люди не высовываются на улицу, хотя сегодня рабочий день.
Подходим к маленькому неприметному домишке в окрестностях Шлака, где живёт семья Гейла. Два мальчика сидят за столом, их мать - Хейзел - склонилась над кроватью маленькой девочки. Щёки малышки пылают от жара, Хейзел объясняет, что дочь больна корью.
- Я не могла её бросить, - говорит мать Гейла. - Сын-то в надёжных руках.
- Разумеется, - отвечает Китнисс. - Ему гораздо лучше. Мама сказала, через пару недель он вернётся в шахты.
- Можно не торопиться, - вздыхает Хейзел. - По слухам, рудники закрыли вплоть до особого распоряжения.
- Ты тоже не работаешь? - спрашивает Китнисс, и они обе смотрят на большой таз для стирки в углу комнаты.
- Я бы рада, - отвечает та. - Людям страшно ко мне обращаться.
- Это, наверное, из-за снега, - предполагаю я.
- Рори с утра обежал всех соседей. Говорят, ничего не запачкалось, - качает она головой.
Один из мальчиков, сидящих за столом, по всей видимости, Рори, поднимается, подходит к матери и обнимает её.
- Как-нибудь обойдётся, - успокаивает он.
Китнисс гладит волосы малышки, потом достаёт из кармана горсть монет и кладёт на стол.
- Мама пришлёт что-нибудь для Пози.
Мы выходим из дома Гейла.
- Возвращайся, - предлагает Китнисс. - Я хочу заглянуть в Котёл.
- Вместе пойдём,- возражаю я, потому что не хочу оставлять её одну.
- Нет. Разве мало бед я тебе причинила?
Мне отчего-то становится смешно.
- Думаешь, если я пропущу эту маленькую прогулку... станет легче? - улыбаюсь я и беру Китнисс за руку. Она сжимает мою ладонь. Я ошибался, когда пытался замкнуться в себе, закрыться от неё, держать на расстоянии. Мы шагаем по извилистым переулкам Шлака, и вот впереди возникает горящее здание, которое на глазах превращается в пепел, что вместе с пылью оседает на нашей одежде. Вокруг никого.
- Это всё угольная пыль из прошлого, - замечает Китнисс, она осматривается вокруг, в надежде отыскать хоть одно знакомое лицо.
- Надо бы навестить Сальную Сэй.
- Не сегодня, Китнисс, - говорю я. Люди сторонятся нас, со страхом наблюдают за нами из окон своих домов. - От наших визитов сейчас никому не станет легче.
Китнисс молча кивает, и мы возвращаемся к площади, вместе идём в пекарню. Китнисс покупает любимые пирожные Прим у моего папы.
- Да, поморозила нас зима в этом году, особенно в последнее время, - говорит отец.
- Это точно, - соглашаюсь я. - Пару дней я из дома ни ногой.
- С посетителями у нас проблема, придут один-два - и то радует. Прибыли никакой, мать опять вся на нервах.
Я понимающе киваю: в такие дни она становится ещё раздражительнее, чем обычно.
Я рад, что Китнисс пришла вместе со мной. Хоть на время мне удалось избежать неприятного разговора о свадьбе. В пекарне мы сидим недолго.
- Ну что, идём? - обращаюсь я к Китнисс и беру её за руку.
Бок о бок мы возвращаемся в Деревню победителей.
- Спасибо, что сходил со мной, - говорит Китнисс, когда мы подходим к её дому.
Я улыбаюсь.
- До скорого.
- До встречи, - отвечает она и уходит, бросив через плечо: - Не забудь, завтра идём к Хеймитчу.
Следующие две недели мы с Китнисс пытаемся растянуть запасы белого для ментора, потому что Риппер пока не может торговать. Шахты закрыты, половина Двенадцатого голодает. К миссис Эвердин поступают всё больше людей, страдающих от недостатка пищи. Когда приходит месячная поставка продовольствия - подарок Капитолия за победу в Голодных Играх - еда оказывается испорченной и непригодной, потому что её везли слишком долго.
У меня есть запасы муки, но даже они не вечны. День и ночь я пеку. Пеку в основном хлеб, целыми партиями отношу буханки Китнисс, а она отдаёт их бедным семьям из Шлака. Гейл поправляется, и в один прекрасный день уходит домой. Конечно, работать он сейчас не будет - негде, но он нужен семье. Китнисс удаётся уговорить Хеймитча нанять Хейзел домработницей, так и её семья имеет постоянный доход, и у ментора теперь совершенно другой уровень жизни. Теперь к нему в дом можно заходить, не задерживая дыхания, там стало по-настоящему приятно находиться.
Когда я в очередной раз наведываюсь к ментору, он оказывается достаточно трезвым. Так что я и за чашкой чая посидеть не прочь.
- Ты должен подготовиться к свадьбе, - говорит ментор.
- Ты о чём?
- О том, что это произойдёт, и произойдёт, скорее всего, в ближайшее время. Они прислали целый ящик свадебных платьев для Китнисс. Вчера вечером прибыли.
- Хорошо, а я-то что должен делать?
- Просто будь готов, - отвечает Хеймитч. - Много чего произойдёт, и вы с Китнисс будете в самом центре событий.