4. Друзья
Без сомнения, есть вещи и похуже женитьбы на Китнисс. Хотя, кого я обманываю? Нужно смотреть правде в глаза, взять в жёны девушку, на которой так хочешь жениться, которая не хочет выходить за тебя – худшего и в кошмаре не привидится. Но я забегаю вперёд. Может, моя задумка сработает. Только, сначала нужно поговорить с ментором.
«Завтра, - решаю я, - поговорю с ним завтра». С этой мыслью я засыпаю. Уже наутро нам сообщают, что мы почти прибыли. Я завтракаю в компании стилиста и команды подготовки. Одеваться пока рано, так что я отвожу Порцию в вагон, где хранятся рисунки.
- Ты не выспался? – спрашивает она, рассматривая моё лицо.
- Да. Я в последнее время вообще плохо сплю.
Следует короткая пауза. Мы подходим к распакованным холстам.
- Ты это нарисовал?
Я киваю. Порция молча качает головой, мол, понимает.
- Мне жаль… я о вас с Китнисс, - поясняет она. Порции я ничего не говорил, но она, должно быть, и сама заметила, что у нас не всё в порядке. Думаю, мой телефон прослушивается, так что я не решился делиться с ней секретами.
- О чём ты сожалеешь?
- Мне жаль, что всё так вышло. Полгода вы избегаете друг друга.
- Как ты узнала?
- Хеймитч сказал. Он просил поговорить с тобой – беспокоится, что ты не справишься.
- Справлюсь, - как можно спокойнее отвечаю я и беспечно пожимаю плечами.
- Я так ему и сказала. Но будет лучше, если ты сам поговоришь с Китнисс, Пит. Первым сделаешь шаг, - Порция смотрит на меня почти виновато, но я-то знаю, что она права.
- Как раз собирался. Хочу поговорить с ней сегодня. Может, после лэнча?
- Вот и хорошо, - улыбается Порция.
Завтракали мы поздно, поэтому я отказываюсь от еды. Откладывать с разговором нельзя – выслушав от Эффи расписание на сегодня, я решаю, что ещё одного удобного случая может не представиться. За столом сидят пятеро, включая меня.
- Разве мы не должны дождаться Китнисс? – спрашиваю я у Эффи.
- У нас мало времени, - говорит она. – Она позже к нам присоединится.
Хеймитч буравит меня хмурым взглядом, берёт булочку и вгрызается в неё зубами. Похмелье. Это начинает надоедать. Мы будем в Дистрикте-11 через пару часов, и ментор нам нужен.
Китнисс входит в столовую и плюхается на стул рядом с Хеймитчем. Несчастное выражение застыло на её лице. Пока остальные заняты разговорами о еде и других мелочах, я исподтишка оглядываю её. Она почти не ест. Вид такой, будто Китнисс вот-вот разразится рыданиями. Похоже, она тоже меня игнорирует. Как завести с ней беседу, когда она в таком расположении духа?
Цинна спрашивает Китнисс, как ей спалось, она лишь пожимает плечами. И слова от неё не дождёшься.
Внезапно поезд делает остановку, входит проводница и сообщает о каких-то неполадках. Теперь, как нельзя кстати, у нас есть около часа свободного времени.
- Это просто ужасно, - негодует Эффи. – Мы выбиваемся из графика. В Одиннадцатом мы должны быть ровно в четыре. Что же теперь будет?
Она как всегда преувеличивает. Эффи достаёт небольшую книжицу и принимается что-то вычёркивать, сопровождая свои действия бессвязным бормотанием.
- Да всем плевать! – рявкает Китнисс.
Я изумлённо смотрю на неё. Она вскакивает на ноги и окидывает взглядом наши лица. Впервые я вижу, чтобы Китнисс сорвалась на Эффи.
- Нет, правда плевать! – повторяет она и уходит. Порция кивает мне. Подошла пора разговора.
- Я схожу за ней, - бросаю я и выхожу из столовой.
Проводница говорит, что Китнисс вышла из поезда. Я открываю металлическую дверь и выхожу навстречу свежему воздуху. Здесь тепло, гораздо теплее, чем в нашем дистрикте. Китнисс сидит неподалёку от поезда прямо на земле. Понурые плечи, опущенная голова – вид отчаявшегося, опечаленного человека.
Я подхожу ближе.
- Знаешь, у меня нет настроения слушать нотации, - не оборачиваясь произносит Китнисс.
- Хорошо, постараюсь быть кратким, - отвечаю я, усаживаясь рядом.
- Я думала, это Хеймитч, - говорит она, подняв на меня взгляд.
- Нет, он ещё не догрыз свою булку.
Сажусь, скрестив ноги, как Китнисс, но долго так усидеть не получается. Я аккуратно пристраиваю искусственную ногу на земле.
- Что неудачный день?
- Да так, - отзывается Китнисс.
Я вздыхаю. Опять враньё. Да ладно уж, какая разница? Не за правдой я сюда пришёл.
- Слушай, Китнисс, я всё хотел с тобой поговорить о своём поведении. Ну, тогда, в поезде. По дороге домой. Я ведь знал, что между тобой и Гейлом что-то есть. И ревновал – ещё прежде, чем нас объявили парой. Я был не прав: Голодные Игры закончились, и ты мне ничем не обязана. Прости.
Китнисс не сводит с меня удивлённого взгляда.
- Ты тоже прости.
- Тебе-то за что извиняться? Ты спасла наши шкуры. Просто мне как-то не по душе, что мы шарахаемся друг от друга в реальной жизни, а перед камерами валяемся в снегу. Вот я и подумал: если не буду строить из себя… ну, ты понимаешь, обиженного мальчишку, мы бы могли стать… не знаю… друзьями?
Наконец, сказав что хотел, я замираю в ожидании.
- Ладно, - отвечает Китнисс, голос её смягчился, губы исказило подобие улыбки. Я уж было подумал, что она ответит «нет». И пусть напряжение спало, я думаю, Китнисс как-то не по себе.
- Что-то не так?
Ответа не следует. Она молча щиплет пальцами траву. Что ж, быть «друзьями» оказывается гораздо труднее, чем я думал. Легче марафон пробежать, чем завести с Китнисс разговор.
- Ладно, давай потолкуем о чём-нибудь попроще. Представляешь, ты рисковала жизнью ради меня на арене… а я до сих пор не знаю, какой твой любимый цвет.
На этот раз её губы трогает искренняя улыбка.
- Зелёный. А твой?
- Оранжевый.
- Оранжевый? – переспрашивает Китнисс. – Как парик у нашей Эффи?
- Нет, - смеюсь я, - более нежный оттенок, - задумываюсь, подбирая более подходящий пример. – Скорее, как закатное небо.
Китнисс кивает, и затуманенный взор её устремляется вдаль, будто она пытается представить себе исполосованное облаками небо на закате солнца.
- Говорят, будто все без ума от твоих картин, а я ни одной не видела. Жалко.
- Так ведь у меня с собой их целый вагон, - радуясь тому, что наконец можно размять ноги, я поднимаюсь и протягиваю Китнисс руку. – Идём.
Я чувствую, как переплетаются наши пальцы. Мне вдруг становится спокойно, потому что я точно знаю – всё происходит наяву.
У дверей поезда мы останавливаемся.
- Надо задобрить Эффи, - спохватывается Китнисс.
- Не бойся перестараться, - с улыбкой говорю я.
Мы входим в вагон-ресторан. Эффи всё ещё сидит за столом с расстроенной миной. Китнисс берёт её за руку.
- Эффи, прости меня, пожалуйста. Я не хотела. Мне не следовало так говорить. Я знаю, как пунктуальность важна для тебя, то есть для нас, и как важно, чтобы мы следовали расписанию. Поэтому прости.
Эффи охотно принимает извинения, но так просто Китнисс не отделывается. Следует пятиминутная лекция о том, как важно успеть везде и всюду. А когда наша сопровождающая наконец закачивает, я беру Китнисс за руку и веду в вагон с картинами, пока Эффи, чего доброго, не надумала продолжить пустую болтовню.
Китнисс внимательно рассматривает мои работы, держится напряжённо, брови сдвинуты к переносице. Я ещё никогда не видел такого выражения на её лице. Некоторое время она молчит.
- Нравится? - спрашиваю я.
- Мерзость, - бросает девушка. – Ты воскрешаешь то, о чём я всё это время пыталась забыть. Как тебе вообще удалось удержать в голове столько подробностей?
- Я вижу их каждую ночь, - мягко отвечаю я.
- Да, я тоже. Ну и как, рисование помогает? – спрашивает она, изучая белокурого переродка-Диадему.
- Не знаю. Вроде бы стало немного легче уснуть. По крайней мере, хочется в это верить, - честно признаюсь я. – До конца я от снов не избавился.
- Возможно, и не избавишься. Как Хеймитч.
Хеймитч. Наш ментор никогда не засыпает в полной темноте.
- Пожалуй. Но лучше уж просыпаться с кистью в руке, чем с острым ножом, - говорю я. – Значит, тебе не понравилось?
Её чувства можно понять – мне тоже страшно вспоминать те события, но для меня Игры – не только плохие воспоминания. На арене мы впервые поцеловались, наши отношения начались там. Для самой же Китнисс это, похоже, не имеет никакого значения.
- Нет. Хотя выглядит потрясающе. Правда, - уверяет она, отводит взгляд от картин и смотрит на меня. – А ты не хочешь полюбоваться на мой талант? Цинна потрудился на славу!
Я смеюсь. Надо же, у такой невероятной девушки не оказалось безобидных занятий.
- В следующий раз, - усмехаюсь я и беру Китнисс за руку. Поезд трогается. – Скоро приедем. Дистрикт номер одиннадцать. Идём.
Мы проходим в последний вагон состава. Совсем как у того поезда, что вёз нас до Капитолия полгода назад, у этого есть огромное окно, растянувшееся от пола до потолка.
Застываем на месте. До самого горизонта раскинулись зелёные поля, то здесь, то там пасутся пастбища коров. Ни единого деревца. Ничего общего с нашим дистриктом.
Ландшафт меняется. Когда поезд замедляет ход, перед нами растягивается длинный забор. Забор в Двенадцатом по сравнению с таким ограждением всего лишь бортик в детской песочнице. На равном расстоянии друг от друга стоят смотровые башни. Территория тщательно охраняется вооружёнными миротворцами.
- Что-то новенькое, - говорю я, Китнисс только кивает, неотрывно глядя в окно. Полям урожая не видно края. Такого простора я ещё никогда не видел.
Залетает Эффи – она, по всей видимости, долго искала нас – и без лишних слов объявляет первую готовность. Оторвав взгляд от окна, я спешу в спальный вагон, где меня уже ждёт Порция.
- Всё хорошо? – спрашивает она.
- Вполне, - улыбаюсь я ей. – Спасибо тебе.
Порция одевает меня в плотный, но достаточно лёгкий костюм: коричневые брюки и пиджак сдержанных светлых тонов, который очень кстати придаёт мне более мужественный вид. Кажется, что глаза светятся ещё ярче.
- Восхитительно, - отмечает Порция. Мы выходим в вагон-ресторан, чтобы выслушать последние наставления от Эффи перед сегодняшним торжеством. Едва только увидев наряд Китнисс, я улыбаюсь. На ней прелестное рыжее платье с узором, в виде осенней листвы.
Конечно же, это целиком и полностью идея Цинны, но никто ведь не запрещает мне думать, что Китнисс надела это платье, чтобы сделать мне приятно.
- Итак, - начинает Эффи, - официальная церемония будет проходить на веранде Дома правосудия, где мэр произнесёт речь в вашу честь. Сейчас я дам вам карточки с вашими словами, - она протягивает нам два жёстких листа картонки, на каждом из которых аккуратным почерком написан текст. – Сразу после вы отправитесь на ужин с чиновниками дистрикта. Всё должно пройти на высоте! – Эффи широко улыбнулась. – И не забудьте упомянуть трибутов Дистрикта-11. Так всегда делают, это традиция.
Я думал, от нас ждут пламенных речей о наших павших собратьях по несчастью, поэтому подготовился заранее. Ни Рута, ни Цеп не были моими союзниками, но они оба помогли Китнисс. Перед глазами всплывает картина: тело маленькой девочки, усыпанное цветами, портрет Цепа в ночном небе, едва проглядываемый сквозь стену ливня. Я не смогу усмирить боль утраты их семей, какими бы обнадёживающими, тёплыми не были мои слова, но я могу выказать им уважение. Смерти их детей должны быть воспеты. Китнисс не обладает красноречивостью, поэтому она с облегчением вздыхает, когда я предлагаю произнести речь за нас обоих.
Мы прибываем на станцию Одиннадцатого дистрикта. Цинна никак не может закончить с нарядом Китнисс, подбирая аксессуары. Из окон видно, как полдюжины миротворцев в белоснежных мундирах ждут нашего выхода. Они провожают нас до бронированного фургона, который привезёт нас к Дому правосудия. Когда дверь фургона закрывается, Эффи презрительно бросает:
- Можно подумать, мы какие-то преступники.
Китнисс вскидывает брови, готовая возразить, но молчит. Какое-то время я внимательно наблюдаю за ней. Никак не могу я оправдать её реакцию, ничего не идёт на ум.
До Дома правосудия добираемся быстро. Времени на подготовку не дают. Нас ведут внутрь, чьи-то руки крепят микрофоны на нашу одежду, играет гимн, я беру Китнисс за руку и успокаивающе сжимаю.
- Шире улыбки! – напоминает Эффи и подталкивает нас к дверям.
Публика разражается бурными аплодисментами. Рука об руку мы проходим через тенистую веранду и останавливаемся на вершине широкого мраморного лестничного пролёта под ослепительным солнцем. Все взгляды устремлены на нас. Я сразу замечаю небольшой подиум у подножия лестницы, где расположили две семьи погибших трибутов. Со стороны Цепа пожилая женщина и высокая девушка крепкого телосложения. Чуть поодаль от них стоят родители Руты и пятеро столпившихся вместе маленьких ребятишек. Перед нами разбитые горем, безутешные, ни в чём не повинные люди. Я лихорадочно соображаю, как бы им помочь.
Мэр зачитывает спич, нам дарят два восхитительных цветочных букета. Они, наверное, целое состояние стоят. Меня вдруг осеняет – деньги! Вот, как помочь этим людям. Подходит наша очередь говорить. Я читаю карточки, Китнисс отчеканивает заученную наизусть заключительную часть, и я вновь беру слово. Заранее приготовленная мною речь остаётся в кармане, слова льются сами собой.
- Для нас честь – быть сегодня с вами и с семьями ваших павших трибутов. До самого конца они жили и сражались с достоинством. И Цеп, и Рута были очень молоды. Но наши жизни измеряются не годами, а жизнями тех людей, которых мы коснулись, - я делаю паузу, перевожу взгляд на Китнисс, прежде чем продолжить. – И от себя, и от Китнисс скажу, что без Руты и без Цепа мы не стояли бы здесь сегодня, - запинаюсь, пару секунд раздумываю перед тем, как огласить своё решение.
- Чтобы отблагодарить вас, хоть это нисколько не восполнит вашей потери, мы жертвуем семьям трибутов месячную долю нашего выигрыша – каждый год, пока мы будем живы.
По толпе проносится ропот, слышны изумлённые возгласы. Меня терзали сомнения по поводу этой затеи, но ведь я не сделал ничего плохого. Пожилая женщина и, по всей видимости, сестра Цепа удивлённо смотрят на меня так же, как и родители Руты, только они не заходятся рыданиями. Теперь все молчат, боясь поверить в то, что услышали. Не мудрено – я первым сделал шаг, решился пойти против несправедливости этого мира. Мы выжили, получили славу и несметные богатства, которые таким, как мы, девать некуда, а люди смысл жизни теряют, так ещё и в нищете остаются.
Я чувствую на себе взгляд Китнисс, оборачиваюсь к ней и печально улыбаюсь. Как она отнеслась к моему обещанию? Я ведь и её деньгами распорядился. Но во взгляде - ни укора, ни упрёка. Китнисс поднимается на цыпочки и целует меня в щёку. Ничего теплее и правдоподобней я ещё не чувствовал. Никто бы не смог усомниться в её искренности, потому что она действовала от чистого сердца.
Мэр вручает нам памятные карточки, такие огромные, что трудно удержать в руках. Нам приходится расстаться с букетами. Церемония закончена и я уже собираюсь вернуться в Дом правосудия, когда Китнисс выступает вперёд.
- Погодите! – выкрикивает она. – Погодите, пожалуйста!
Я, честно признаться, удивлён.
- Хочу поблагодарить трибутов Одиннадцатого дистрикта, - произносит Китнисс. – С Цепом мы поговорили лишь раз; ему хватило этого, чтобы сохранить мне жизнь. Мы не были лично знакомы, но я уважаю его. За силу. За отказ играть по чужим правилам. Профи с самого начала звали его к себе – он отказался. И я прониклась к нему уважением.
Перевожу взгляд на двух женщин – членов семьи Цепа. Старая дама едва приподнимает уголки губ. Потом Китнисс поворачивается ко второй семье.
- С Рутой было иначе. Я словно знала её всю жизнь, и она будет вечно со мной. Всё красивое напоминает о ней. Жёлтые цветы на Луговине возле дома. Сойки-пересмешницы, поющие на деревьях. А главное – моя младшая сестра Прим. Благодарю за ваших детей, - Китнисс обращает взор к зрителям. – И спасибо вам всем за хлеб.
Мёртвая тишина после её слов длится чуть ли ни вечность. Но я слышу мелодию, похожую на ту, что насвистывала Китнисс на арене. Ту самую, которая служила им сигналом. Сразу после этого, словно заранее отрепетировав, все как один зрители прижимают к губам три пальца левой руки и протягивают в нашу сторону. Знак признательности, жест прощания с теми, кого любишь. Я поражён. Как будто Дистрикт-11 прощает нас, не винит в смерти своих трибутов.
Китнисс внезапно меняется в лице. Она, будто не находя слов, открывает и закрывает рот. Но я не понимаю, что ещё тут можно сказать. Все её слова были искренни – лучше и не придумаешь.
Мэр произносит заключительную часть, а мы принимаем прощальные аплодисменты. Я беру Китнисс за руку и веду обратно в Дом правосудия, но не успеваем мы дойти до дверей, как она останавливается и хватается за голову.
- Что с тобой? – спрашиваю я.
- Голова закружилась. Солнце слишком яркое, - отвечает она, опуская взгляд. Что-то явно не так. – Цветы забыла.
- Сейчас принесу, - поворачиваюсь в сторону веранды, букет лежит на мраморном постаменте.
- Я сама.
Но мы и шагу ступить не успеваем. Перед нами предстаёт ужасная картина: двое миротворцев тащат под руки старика. Они поднимаются на вершину лестницы. Мы стоим как вкопанные. Я узнаю его. Этот человек первым засвистел мелодию Руты. Его ставят на колени перед всей толпой. Один из миротворцев достаёт автомат и простреливает старику голову.