Тучи небесные | Чёрная весна

Измученно лягу на серый песок,

Холодный и мокрый от чёрного моря.

Куда же тот взор меня уволок?

На дно, где бушуют страсти и горе.

Из архивов личного творчество. ЛАА.

В маленькой двухкомнатной квартире всегда пахло запечёнными яблоками и горькими слезами. Кружевной тюль забавно колыхался на сквозняке, устроенном поломанной форточкой. В знойные июньские деньки это даже спасало - солнце прогревало комнату, осаживая густые клубы душного пыльного облака. Воду отключали на две недели, поэтому влажную уборку тут давно никто не проводил. Уличная грязь тонкой плёнкой улеглась на деревянных вензелях старых шкафов. Ковёр, ещё дедушкой прибитый ко стене, заметно потускнел. Шумная муха накручивала в воздухе круги, залезая сквозь стеклянные створки на антресоль. Отлично, составит неиспользованному годами сервизу компанию, может, своими лапками сотрёт с него давно присохшее варенье.

Пожелтевший диван протяжно скрипит, когда мальчик, отложив надоевшую пластиковую машинку, по которой пошла уже третья трещинка, стал шататься на месте, весело дрыгая ногами из стороны в сторону. Мама на кухне, копошится и гремит кастрюлями и тарелками, поэтому точно не поймает его за баловством.

Стало скучно. Закинул ноги в крошечных ботиночках на диван, застёжками оставляя зацепки на твёрдой ткани, свесил голову, короткими кудряшками елозя по полу, и принялся рассматривать орнамент на обоях у потолка. Крупные завитки напоминают зверушек из детской книжки, которую он отнял у друга в детском саду. Первый, кажется, слоник. Идёт, задрав хобот к небу, напевает оживлённую песенку и плещется во всех водой. Следом шагает жираф, сгибая длинную шею, чтобы не биться ушками о потолок. Потом три мартышки, крутятся колесом, перекидывают друг другу едва спелый банан и всё хохочут, что животы болят. Лев, корова, попугаи-неразлучники - все идут дружным строем, перекликаясь и перешёптываясь, наверное, обсуждают свои звериные дела и решают, кто первый на водопой пойдёт. Конечно, выбирают льва - то ли повинуясь его раскидистой гриве, то ли пугаясь острых клыков - разве поймёшь этих мохнатых и пернатых? Мальчик знал для себя только одно - он хочет быть львом, царём зверей, у которого будет всё - чистая вода, любимая жена-львица и маленькие, золотистые львята. Разве что грива у него тёмная, а не рыжая, как на картинках в книжке.

- Ванюша, обед готов! - затрезвонила мама, неожиданно появляясь в проходе. Она подошла к сыну, усаживаясь перед его головой на колени и оставила лёгкий поцелуй на маленьком лобике. Ваня поморщился и вытер слюни мамы-львицы своей ладошкой.

Она вскинула тонкие брови домиком и наклонила голову, вглядываясь в хмуренькие глазки сына.

- Мам, а я стану львом? - пальчиком показывает на завиток под потолком, сдвинув тёмные бровки.

- Конечно, станешь! - Лариса пригладила тонкий хвост, постаралась разглядеть льва на стене, но ничего не заметила.

- Я хочу быть царём всех зверей! - еле выговаривая буквы, залепетал мальчик. - Хочу восседать на вершине, чтобы все поклонялись мне, боялись меня.

- Тогда, львёнок, надо хорошо кушать. - она подняла его, перехватив под мышками, вытянула вверх, к потолку, и прокружилась вокруг себя. Он картаво зарычал, воображая себя львёнком, которого показывают всему миру: вот, смотрите! Это ваш новый король!

Мама звонко засмеялась, притягивая сынишку к себе и ласкаясь о его румяные щёчки. Её кожа чуть грубая, у внешнего уголка глаз проступают мелкие морщинки, когда мама улыбается. Худощавые руки с особым трепетом тормошат его кудряшки.

Ваня замечает, что её волосы всегда уложены в гладкий хвостик, а прядки жёлтые, переливаются золотистыми оттенками, не такие, как у него. Он не понимал, почему родители других детей в садике так похожи на своих чад, даже интересовался у мамы, но она убеждала его в том, что это из-за конфет, которыми Ванюша налопывается, будучи в гостях у бабушки.

Она разглядывает его шоколадные глаза, но наглядеться никак не может - лучезарные, яркие, будто тёмные круги на солнце. Они сливаются с крошечными пушистыми завитками, отражаются на солнечном свете более яркими оттенками. Радужка большая и чуть выпуклая, как у котёнка, реснички густые и длинные, веерами раскидываются, кончиками касаясь тонких бровей, поэтому взгляд его особенно завораживающий, даже кукольный.

Лариса видит в мальчике своё счастье. Он её единственный стимул бороться, потихоньку выбираясь из плачевного положения. Работает на нескольких работах, дома почти не бывает, оставляя его то с соседкой, то с тётей, что раз в месяц приезжает к ним погостить. Когда мама рядом, Ванька счастлив. Только в её улыбке проскакивает еле заметная для него, крохи, тревога, отчего он прикладывает к её впалой щеке бархатную ладошку и дарил маме своё тепло.

Лариса Кислова долгие годы, будто даже не покидая той комнатки, где Ваня представлял себя могущественным львом, с сожалением наблюдала, как её любимые шоколадные глаза покрываются пугающей чернотой, словно маленький зрачок разрастается, поглощая необыкновенную карюю радужку. Загустевшие брови всё чаще хмурятся, складываясь в единую линию, возмущённо играют, а не складываются галочкой, когда мама отчитывает его за замечания от воспитателей и учителей. Её Ваня больше не плачет и не рассказывает ей о своих мечтах, а пропадает где-то во дворах, возвращается поздно ночью, когда городские фонари светят ярче лунного света, и всегда спорит, возмущается, если мама просит его хотя бы предупреждать о том, где он будет пропадать.

Ваня видел, как маме больно. Проглатывал жгучие слёзы, когда видел её зарёванные щёки и впалые веки. Один раз, ему было лет восемь, он услышал, как Лариса тихо-тихо хнычет в ванной. Он встал перед запертой дверью на колени, стучался маленьким кулаком и просил её отпереть дверь. Но мама не отвечала, слышалось только, как течёт вода из крана, с глухим шумом ударяясь о стенки полуразбитого корыта. От страха он начал стучать в дверь активнее, выкручивая замок тонкими пальцами. Лариса Николаевна лежала в ванной в одежде, обхватив колени и уткнувшись носом в складку между ног. По её запястью, размываясь в воде, текла тонкая струйка крови.

- Мам, мам, что с тобой? - он поджал губки, теребя её за плечи. Она плавно подняла голову, зарёванными и виноватыми глазами оглядывая бесстыдного сынишку, и прижалась к его лбу, пряча руку за спиной, чтобы её Ваня не видел, как ей плохо и тяжело.

Потом её любимый Ваня избил мальчика в школе, да так сильно, что у того все молочные зубы повыпадали. Лариса сидела в кабинете директора, получая наставления о том, как правильно нужно воспитывать своё ненаглядное чадо. К щекам прилила кровь, и они покрылись ярким пунцовым цветом, но не от злости, а от стыда. Мама винила себя за то, что так безалаберно растила сынишку, оставляя его почти на произвол судьбы в ненавистной тринадцатой квартире, за то, что он рос без отца, а она, когда в его крошечном сознании появились вопросы о полноте их семьи, даже найти верных слов не могла. Мальчик не хотел её расстраивать, но точно так же он не понимал, что сделал не так. Локонов тогда подшучивал над ним, в рюкзак ему клей вылил, а он же лев, такого унижения терпеть не может, поэтому и пустил в ход кулаки и острые зубы, чтобы Сева понял, кто из них мохнатый король зверей. Потом, дома, он понял одно - Ваня не любит, когда его мама плачет.

Подросший Иван стал драться чаще, воровал в местном ларьке конфеты, колбасу и сухари. Много врал, оправдывался перед учителями и Константином Хенкиным, чтобы те не рассказали Ларисе о его шалостях. Снова же будет плакать, а он иначе не может - за свою честь сражается, остальным зверям урок подаёт.

В третьем классе, в подтверждение своей нравственной теории, он встретил её. Девочка прошла мимо него, взмахнув золотистой шёрсткой и блеснув торчащими клыками. Странная, вечно следом за Хенкиным ходит, но такая грациозная в свои девять с хвостиком и до одури смешная. Ваня ещё тогда подумал, что она - его идеал, который достоин занять роль благородной львицы с ним на троне. За косички дёргал, конфеты, краденные у тёти Зины, ей приносил, внимание привлекал. И она велась на плутливые уловки. Кислов замечал, как она носик в свою роскошную гриву прячет, когда он рядом с ней ошивается, радовался и горделиво рассказывал друзьям, как добился девичьего внимания. Аня Тучина, задорная и проницательная, стала его хорошим другом. У неё была добрая душа, светлые глаза и такое же неугасимое стремление к приключениям.

Тучка, его ненаглядный хвостик, была настоящим чудом. Она до чёртиков умная, иногда даже душная, но в пределах разумного, всегда признавала это в глубине души, хотя продолжала с ним спорить. Однако Тучина, в отличие от всех его знакомых, не отражала свои школьные привычки на поведении - ей будто ещё в самом детстве иголку в попу вставили, так до сих пор не могла вытащить. Она поддерживала любые его идеи, даже те, которые остальные считали совсем отмороженными. Анька была готова и в марте в море купаться, и курить на школьной крыше, и поехать с пустыми карманами в Керчь на рок-фестиваль. Она невообразимая и чуткая, в этом Киса никогда не сомневался. Их Туча была ярче солнца, хохочущего над подыхающими от жары жителями полуострова, восседая в зените. Она никогда не скрывала своих эмоций, всегда раскрывала свою искренность. Плакала в хлипкие мальчишеские плечи их компании, смеялась, даже ржала самой прекрасной лошадкой, над тупыми шутками, беззаботно и таинственно-влюбленно краснела, стоило Ваниным кудряшкам приблизиться к её лбу. За это он особенно её любил - она вызывала в нём искренние эмоции.

Чему-то он у Аньки даже научился, но больше сам приглашал её постепенно, крадущейся походкой, забредать в его мир. Научил сражаться своим собственным кошачьим методом, тонкие коготки доставать лишь в последний момент, царапая ими обидчика, доказывая его поражение.

Один раз Тучина, вступив в схватку со старым велосипедом, шестерёнки которого покрылись медной коркой, навернулась с крутой горы, кубарем слетела вниз и тонкой кожей по свежему асфальту проскользила. Разодрала колени в кровь, даже кожа ошмётком оторвалась, но девочка не проронила ни слезинки - встала, чуть шикая на никудышного железного коня, и ровной походкой пошла, по совету Хенка, подорожник к ране прикладывать.

Настоящая львица.

Только вот из гордого льва превратился Ваня в подзаборного кота, дикого и колючего. А ему что? Всё равно семейство хитрых кошачьих. Потом и прозвище самое приелось - важный и колкий Киса. И фамилия Кислов тут не такую важную роль сыграла.

Львица, покладистая и разумная, стала казаться ему недосягаемой. В ней было много откровенности, жила она счастливо, и Киса стал завидовать её воздушной перьевой лежанке, когда возвращался в свою холодную металлическую клетку, запрятанную в нищете и отчаянье. Он стал чувствовать себя жалко и ущербно, признавая, что ей только в верные слуги годится. Лев наблюдал за тем, как она филигранно ластится возле него, охотно заигрывал с ней, но близко не подпускал, оберегая её от беспощадного капкана.

Дрался он свирепо, не оставляя ни единого шанса на победу, а теория о царе зверей постепенно сошла на нет. К тринадцати годам он осознал горькую правду суровой кошачьей жизни - львами в его саванне становятся только люди при деньгах, а остальные под их дудку пляшут.

Оставалось только любоваться широкими глазами его драгоценной львицы, свою мечту зарывая глубоко-глубоко в душе, покрывая толстенным слоем маскарадного костюма. Юношеский максимализм ударил его с огромной силой, отвешивая звонкую пощёчину. Ваня стал курить, и вместе с первым окурком выбросил в урну своего детства всё сожаление к тем, кто косо смотреть на него станет.

Ваньку вся школа боялась - от мала до велика, все шугались, стараясь слова лишнего не сморозить. Ноющие синяки и кровоточащие ранки всех проучили, и каждый для себя чётко осознал, что их знакомый кудряш на голову свихнулся, нервный, дикий.

Киса чувствовал себя привлекательным среди девочек, что бегали за ним, причмокивая и зарывая крохотные пальцы в его кудряшках, будто у него там мёдом намазано. Ему до чёртиков было приятно их внимание - Кислов с головой погружался в ритмичный бит девчачьих сердец, научился смаковать их губы, бёдра, тонкие талии, которыми они тёрлись о его плечи и пах, так и норовя вкусить его тёмной жизни. Девчонки шептались о нём, разносили слухи по всему городу, какой он прекрасный искуситель-сердцеед. А Киса ублажался, желчно смеясь с их краснеющих носиков, скрытых под тоннами тоналки.

- Да он бабник тот ещё! - подслушал он однажды разговор девочек из параллели, что мирно расселись на подоконнике в школьном коридоре.

- Зато безумно красивый! - шепнула вторая, и из её рта явно прыснули слюнки.

- Надеюсь, получится с ним на следующей тусовке пересечься. - они хихикали, томно вздыхали, все мечтали о нём.

Он никогда никого не принуждал, выжидал момента, когда девочка сама к нему прильнёт, а сам отказаться не был в силах. Всегда следовал негласному правилу - на чужое не посягать, насильно мил не будешь. В их маленьком Коктебеле несложно было узнать, кто с кем встречается. Знаешь по имени всех вплоть до собак дворовых, а сплетни разлетаются как на ветру, особенно, если ты дружишь с Риткой Мельниковой. Она, славный вестник, чуть ли не первая узнавала о зарождающихся романах и трезвонила о них направо и налево. Поэтому Киса всегда знал, с кем можно побаловаться мореным вечером.

Ваня соблазнял их щуплым телом, сладкими речами и литрами алкоголя, пуская по их венам извилистые и шаловливые искорки. Кислов пил с ними на брудершафт, предлагая обращаться к нему на «вы», и плевать ему хотелось, что завтра он и не вспомнит, с кем именно провёл день, ночь, а, может, две. Этих девочек так много, что казалось, в Коктебеле счётчик давно должен был подойти к концу, поэтому он переключился на приезжих, этаких диковинных девиц, готовых на любые развлечения. Пробовал он с ними разное, даже то, что на утро не мог рассказать близким друзьям, возможно, из-за провалов в памяти и мозга, который сердцу приказывает качать по венам не кровь, а дешёвое барное пиво, смешанное с водкой, коньяком и абсентом. А потом девочки стали падкие на шипучие цветастые круглешки у него на языке, и с ними эффект возрос в тысячу раз. Но все они, размалёванные и неестественные, были одноразовыми безделушками для Кислова, лишь притупляли острую боль, блуждающую по его душе, укалывая лезвием ножа то в один бок, то в другой.

Искренняя и настоящая, одна единственная въелась в его душу, как заноза, крохотная язвочка. Сколько ни ковыряй, результат один - сидит там, не желая выбраться и в покое его оставить.

Она уехала, оставив за собой нежный кокосовый шлейф и ни единой надежды на его исцеление. Ваня долго себя винил за то, что даже не попытался, за глупый страх вновь оказаться ничтожным, брошенным в холодном дворе под завывание сурового ветра котёнком. Киса скитался по городу в поисках дома, но так и не смог его найти.

Жизнь заиграла новыми красками, стоило ему вновь наступить на те же грабли, но немного мягкие, в виде по началу неприятной царапины на его мотоцикле. Виновника Киса нашёл сразу, малец тот далеко убежать не успел, шкерился за кустом неподалёку. Ваня, как услышал тихие смешки, сразу метнулся к источнику звука и вытащил хулигана, выкручивая ухо рыжему мальчишке неизвестного происхождения.

- Ну куда же ты на неопытного с кулаками? - когда малой лежал, прижатый лопатками к сырой земле, прогибаясь под весом здоровенного парня, Кислов над ухом послышал монотонное жужжание.

Такой же рыжий, только на лет десять старше и короткостриженый, над ним стоял парень на голову выше Вани. Ровные желтоватые зубы были выставлены в кривой улыбке, руки раздвинуты в сторону в вопрошающем жесте. Таинственный парень весь был покрыт веснушками, даже на руках скопились яркие созвездия, редкие ресницы в разные стороны торчали. Длинный болотный лонгслив свисал, складками сворачиваясь на худощавых локтях и выпуклых бёдрах, чёрная джинсовая жилетка была истыкана серебристыми шипами. Кисти обёрнуты браслетами, а в ухе две чёрные спиральные серёжки. Приятных чувств он не вызывал, но и грубить ему не хотелось. Обычный проходимец, чудак, которыми кишит Коктебель.

- А чё он, сука, на мотике моём наскальную живопись оставил? - Киса пальцем ткнул на своего коня, стоящего в двух метрах от них. На лакированном бампере малой выскреб кричащую надпись «лох».

- С этим разберёмся. - парень отошёл и по мотику ладонью провёл, будто царапина должна была затянуться. Вернулся и протянул Кисе подрагивающую руку с тонкими пальцами. - Я рыжий.

- Я вижу. - рывком откинул пацанёнка и сплюнул в траву.

- Нет, ты не понял. - голос у рыжего какой-то невнятный, кислотный, вечно он носом шмыгает. - Рыжий - прозвище.

- Усёк. - Ваня неохотно пожал протянутую руку, по-братски хлопая. - Я Киса.

Парень кивнул и потоптался на месте, свистнул мелкому, чтобы тот свинтил куда подальше.

- Не знаешь, у вас в городе барыжат часто? - Рыжий оглядывается по сторонам и щёку длинными ногтями чешет.

- Знаю одного, Старшим зовут.

- Старшого знаю, он у меня типа в подчинении. - неловкое молчание, пока Рыжий с мыслями собирается.

Подозрительный типок, прикинул Киса. От Гены он наслышан был об образе Старшого. Тот человек в возрасте, бородатый и морщинистый, с эти дохляком и рядом не стоит. Ходит в балахонах, при себе имеет ствол, а Рыжий по виду и мухи не обидит.

- Не хочешь покурить?

- Было бы неплохо, у самого сиги закончились. - он порыскал по карманам и нащупал пустую пачку Явы.

- Снова не понял. Трава есть, отменный сорт. - Рыжему будто только рот открыли, как смачно он протянул слова. - Не боись, в белом не кинем.

Киса о запрещённых веществах знал только от Гендоса, тот подрабатывал мелкими торгами, со своими дамами по косяку раскуривал, только пацанов к этому не подпускал. «Дорасти надо, пузатики,» - убаюкивал он.

- Ну, погнали, чё.

Рыжий, наконец освоившись и привыкнув к случайному знакомому, вёл себя более развязно. Попросился сесть на мотик к Кисе, чтобы они вместе до нужной точки доехали. Сальные шутки стал шутить, болтал без умолку, город осматривая. Доверия не вызывал, но Ване идти больше никуда не хотелось. Чудак потребовал остановиться у обычной пятиэтажки, притаившейся на окраине Коктебеля под холмом. Транспорт велел оставить у подъезда, а сам, заманивая рукой, повёл Кислова в подвал. Ваня уже молиться стал всем известным ему богам, если они за все грехи от него не отвернулись, сразу место в аду прописав. У бежать от дохляка как-то не по-мужски, но и откинуться от его рук не хочется.

Подвальная дверь отворилась под лёгким нажатием Рыжего, и утекающий солнечный свет смешался с блёклой оранжевой лампой. В помещении сыро, в углах осели плотные паровые клубы. Краска на глухих стенах облупилась, крупными кусками спадая на пол и превращаясь в крошку. Вперёд стелется слабо освещённый коридор, длинный, как кишка. Где-то там слышатся низкие голоса и приглушённое бренчание гитары. Ваня поморщился, чтобы глаза привыкли к темноте. Пахнет странно - варёная резина и застоявшаяся в толчке моча перебиваются приторным ванильным ароматом.

- Не боись, не убьём. - прыскает Рыжий и боком обходит Кису, шагая вдоль по коридору. Мысленно перекрестившись, Ваня пошёл за ним.

В коридоре несколько дверей. Какие-то плотно запечатаны, какие-то приоткрыты, в них сквозь темноту видно ультрафиолетовые лучи, заигрывающие с форменными тенями. Кислов уже подумал, что его в бордель завели, продадут в рабство извращённым туркам и заставят под звон бубна круги наворачивать, если штаны не снимут. Но крохотное жало в заднице жужжало о том, что его непоседливой натуре необходимо следовать за Рыжим. Долговязый провёл его в дальнюю комнату, на двери которой красовалась табличка «Без стука не входить». Только Рыжий не постучал, а отворил дверь мыском ботинка. Ароматы в комнате смешались в спертую смесь, отчего у Кисы голова закружилась. На первый взгляд комнатка ничем не примечательна - штукатурка слоями отходит от бетонных стен, пол, обитый залежавшимися брёвнами, скрипит под каждым телодвижением парней; деревянные ящики, краденые со свалки, стул с потёртой обивкой, стол и огромный диван, запачканный пылью и шерстью. Унылая обитель.

На диване гордо восседал ещё один паренёк, но тусклый по сравнению с Рыжим. Подкаченный, тёмные сальные волосы взлохмачены, а на поясе висит пустая кобура. Тяжёлый на вид, он будто родился с широкой костью, но поддерживал свой облик в качалке, чтобы казаться более внушительным. Этакий головорез, только очень неотёсанный. Он салютнул главному и обратился к гостю.

- Здравствуй, друже. - смазано улыбнулся и хлопнул по руке вошедшего. Ваня только сумел разглядеть, что у тёмного два рукава забиты черепами, непонятными узорами и чем-то вроде змеиной чешуи. - Я Мишель. Мишаня, Михаил Викторович, как удобно. А ты кем будешь?

Здесь у всех погонялы вместо имён приветствуются?

- Киса. - тёмный загоготал, откидывая голову. На шее выступили мутно-синие вены, а сзади, на объёмной холке, появилась жирная складка. Чем-то этот Миша напоминает Генку. Однако от Зуева позитивом веет, безалаберностью и простотой, а этот угрюмый и, кажется, тупой.

- Ты дело выполнил? - Рыжий странно хмурится, кулаками на стол опирается, губы острым языком облизывает. Болотного цвета кофта задралась на локтях, оголяя туго перемотанный бинт вокруг изгиба локтя.

- Да. - Мишель пальцем показывает на чёрные свёртки, горкой лежащие на комоде в углу. Рыжий хмыкнул. - Осталось по сумкам разложить, так вообще песня будет.

- Замутишь нам с гостем угощение?

Михаил Викторович встал, чуть пыхтя и бормоча себе под нос, пошарил по ящикам и достал плотно набитый зиплок и маленькую картонную коробочку. Рыжий же плюхнулся на диван и рядом с собой ладонью постучал, предлагая Ване присесть. Киса развалился рядом, закинул ногу на ногу, пытаясь скрыть неприятную дрожь в коленках. Облизнул губы и откинул голову, поверх своего носа наблюдая за происходящим вокруг. Мишель сел на кресло, раскладывая вещички на когда-то кофейном столике. Взял маленький листок бумаги, высыпал на него немного высушенных листьев, напоминающих родной табак, облизал краешек бумажки и принялся закручивать косяк.

- У Мишеля глаз-алмаз, весы не нужны. - разрезает скопившуюся тишину Рыжий. Извилистыми пальцами-щупальцами постукивает себя по подбородку. Руки у него какие-то неестественные. Изгибаются, будто в них костей совсем нет, слепые пальцы странствуют по худому лицу, шее, обволакивают колени, исследуя тёплую и чуть влажную от духоты помещения территорию. Кисе вдруг захотелось схватить воображаемую мухобойку и вдарить по хищной руке, чтобы она глаза не мозолила. Кисть остановилась на колене, а пальцы-щупальца продолжили отстукивать нечёткий ритм. - Кисунь, расскажи. - от паточного голоска Ваню передёрнуло. - Чем по жизни занимаешься?

- Учусь, - если посещение трёх уроков из одиннадцати в неделю так можно назвать. - Во всяком случае, пытаюсь. Спортом стараюсь заниматься, мелкие подработки беру, чтобы карман забить. - неохотно протянул Киса, прохрустывая костяшками на руках.

- Небось на школьные бухичи часто ходишь? - фыркнул Рыжий, змеёй бровь изгибая.

- Да, частенько. А вы чем занимаетесь? - Ваня захотел себя по лбу за нелепый вопрос ударить, но его новый знакомый даже не пошевелил виднеющимися мышцами лица.

- Варим, фасуем, торгуем. - заговорчески понизил голос Рыжий и приблизился к Кислову, нависнув над ним отвесной скалой. - Так что учти, что всё, что здесь происходит, должно спрятаться под тяжеленым замком в глубине твоей памяти.

Закончив злобное шипение, он снисходительно улыбнулся. Киса вжался в неудобное сиденье, пряча ладони под ляжками, нервно сглотнул.

- Усёк, чувак, не парься.

- Да расслабься ты, пацан, я стебусь над тобой. - рассмеялся Рыжий, откидываясь на трещащую кожаную спинку дивана и изучающе разглядывая вспотевшее лицо Кислова.

Тёмный тем временем две самокрутки выложил на стол, а третью филигранно меж зубов зажал.

- Уфф, зажигалкой угостишь? - Рыжий помял худощавые ладони, наклонился вперёд, одним локтем в колено упираясь. Шаловливая рука стекла с дивана и теперь порхала над столом, точно выбирая лучший косяк.

- Ты, браток, не пугайся. - Мишель скуксился, крепко затягиваясь. - Получишь массу удовольствия!

Травка, по заявлению Рыжего, хорошего сорта, курится туго, вяло оседает в лёгких и обжигает внутренности. Едкий землистый, смоляной запах кружит перед носом, и сначала Киса не чувствует никаких изменений. Всё та же комната, странная компания рядом, будто он изначально сюда в трипе попал. Колени настолько дёргаются, что, кажется, Ваня бежит на месте. Впервые почувствовал себя неловко. Не слушаются его собственные ноги, поэтому он бесится и пытается рукой колено в пол вжать.

- Ты чё, Кис? - протягивает Рыжий, выпуская изо рта мутный кумар.

- Колени, сука, дрожат. - Мишель вскидывает бровь, уставившись на главного.

- Пройдёт, это в первый раз от сорта так. - голос рыжего вялый настолько, что хочется на три точки на экране нажать, скорость воспроизведения на 2х поставить. Киса тычет пальцем в воздух и понимает, что кнопок никаких перед ним нет. Одиночно хихикает.

- Щегол заходил недавно. - Михаил Викторович замешкался, удобнее укладывая булки на кресле. Он раскуривал потухший свёрток. - Снова в долг просил.

- А ты что? - Рыжий вдруг стал выглядеть совершенно расслабленным.

- Выгнал его и сказал, чтоб не являлся до твоего возвращения. - он сфокусировался на наручных часах. - Жопу ставлю, ща где-то в подворотне от ломки корячится.

Их разговор как-то убаюкивающе подействовал на Кису, он имел определённое свойство быть одновременно до широкого зевка скучным и интересным до мурашек. Кислов успел представить, как маленькая чёрная птичка приходит к Тёмному и выпрашивает дозу, уверяя, что заплатит потом. Ваня снова хихикнул и изучающе оглянулся по сторонам.

Стена впереди медленно отодвигается назад, а боковые, наоборот, друг к другу съезжаются. Доходят до определённой точки, которую Ваня всё никак уловить не мог, и возвращаются обратно. И так по кругу, один раз, второй. Смешно. Мишель сидит, играя бровями, руку изгибает, чтобы затянуться, неудобно держа косяк указательным и большим пальцами. Снова смешно. Самокрутка у Кисы уже истлела, он её аккуратно в пепельницу бросает. Руки у него большие такие, как у великана, а тело маленькое. Левая рука перевешивает, падает на диван, глухо ударяясь об пружину. Ещё смешнее.

- А кто квакает за стеной? - Ваня слышит гитару, звучащую протяжно и на каких-то несвойственных себе аккордах.

- Лягушка. - парирует Рыжий и смехом заливается, пополам сгибаясь, Кису тоже уносит. Рот сам в хохоте открывается, по ощущениям распухший язык по губам хлещет.

Кислову кажется, что он смеётся долго, пару часов, не меньше. Комната, за короткое время ставшая родной, всё плывёт, мебель увеличивается и уменьшается. Только комод с приоткрытыми дверьми, видно из-за расшатанных петель, изменяется в одном направлении - растёт, уже человеческой величины, всё больше и больше. На стены словно вылили десяток банок с краской, по тучной штукатурке сползала склизкая жидкость. Его новые знакомые переговариваются о чём-то отстранённом и странном. Ваня слышит долгий рассказ про медведя, что в лесу нашёл горящую машину, слышит протяжные завывания, отдалённо напоминающие песенку из детского мультфильма про кота Леопольда; смех, много смеха, челюсть уже жалобно ныть начинает. Ранее чёрная футболка Мишеля покрылась разноцветными узорами, которые, как червяки, с одного плеча на другое ползут, подмигивают Кисе, задорные хороводы водят. Он прикрывает глаза, но картинка никуда не исчезает, открывает - темнота. Закрывает и видит, как Рыжий и Тёмный перед ним замерли, разинув рты.

- Эй, Кис, ты хоть живой? - в бок тычется острый локоть, поэтому Ване приходится снова неохотно открыть глаза. Стол, старые шкафы и кресло стоят ровно, не шелохнувшись. Тёмного нет, а Рыжий на своём месте сидит, только наряд сменил на полосатую футболку и чёрные рваные штаны.

- Я в норме. - бубнит Киса и удивляется, что говорит чётко.

- Быстро тебя вчера отпустило, полчаса всего. - Ваня уже хочет вскочить и плюнуть громкое «чё», но Рыжий его осаживает. Его елейный голосок затхлое пространство разрезает. - Не шугайся ты, это чудное действие шишек.

- Каких, сука, шишек? - смехотворный настрой улетучился.

- Фиолетовых, малец. - рыжий хмурится, желваками играя, а веснушки все на носу скапливаются. - Мать хоть не ищет?

Киса отмахивается, но всё же лезет в карман за телефоном. Белый свет экрана режет глаза, поэтому он сразу же уменьшает яркость. От мамы пропущенных не было - парочка сообщений в телеге и вк, уведомление от банка и прочая лабуда, на которую отвлекаться не хочется. Ваня откидывает телефон в сторону и руку ко лбу прикладывает, пульсирующие виски массируя.

- Мой новоиспечённый друг. - Рыжий прочищает горло, привлекая внимание. - Хочешь бабла поднять?

- Хочу. - не раздумывает.

- Тогда торговать будешь, в плюс пойдёшь, себе плюшки оставлять сможешь. Справишься?

Киса кивает и выслушивает наставления от старшего, большую часть слов мимо ушей пропуская. Голова ещё ватная, мысли, как разжёванная жвачка тянутся, но Ваня их в кучу собирает. Осознаёт для себя, что понравился ему ночной экспириенс, каких бы последствий он не ощущал. Приятнее алкоголя, потому что тошноты не вызывает, а кумарит хорошо. Все проблемы и лишняя мозгоёбка вместе с ногами отнимаются, кайфово.

Кайфа появлялось всё больше вместе с разными сортами травы, расплющивающими тело, шипучими таблетками, от которых голова шла кругом, а перед глазами появлялся целый калейдоскоп, будто кто-то из хлопушки стрелял. Распластанный, он мог лежать на пляже, вкушая шумный пейзаж, будто из космоса наблюдая за крошечной землёй, весёлый и озабоченный, мог гоняться под неоновыми огнями, освещающими заброшенные помещения, где ребята проводили вечеринки, прыгать на ботинках с пружинами от одной подружки к другой, и всё никак не унимался, пока ноги в густую вату не превратятся и не усадят его на первом попавшемся диване. В глубине души Киса осознавал, что совершает чудовищную ошибку, но вместе с каждым пустым зип-пакетиком он в унитаз смывал свою лживую совесть.

Оказалось, что толкать товар в Коктебеле не так сложно. Каждый второй закинуться хочет, если убедить его в том, что ты лицо доверенное. Он постепенно научился прятаться от ментов, вообще подозрения не сразу вызывал, но понимал, что долго оставаться незамеченным не получится. Опытные дяди с автоматами с лёгкостью считывают психологический портрет - постоянные драки, кража, там и до наркотиков и убийства недалеко. Не раз включал в себе привычную роль дворового кота, жалобно мяукал, вызывая лишь жалость в лицах добросовестных сотрудников полиции. Обидно было, что Ваня честь свою перед отцом лучшего друга в грязь окунает.

Гендос тоже подсоблял в его начинаниях. Сначала, конечно, возмущался и хотел Рыжему морду набить, но подуспокоился и решил, что верно будет научить мальца всему, что знает сам. Потом к их компании курильщиков охотно присоединился Мел, а под действием некоторых таблеток в нём раскрылся потайной талант - он не просто фантазёр, так ещё и строки отлично рифмует. Постепенно подтянулся даже ангелочек Хенк, потягивал траву, но тяжёлого не брал, ссыковал за последствия со здоровьем или за батька своего. Первое время Ваню совесть со дна души его пинала, убеждая, что нельзя и друзей в омут затягивать, хотя головы у них свои на плечах. Сами просили, сами вдыхали вяжущий аромат беспечной жизни.

Медленными рывками, бороздя сырую землю, он выкапывал себе могильную яму, наполненную фальшиво-яркими искорками. Ваня стал перенимать на себя привычки Рыжего, хоть и контактировал с ним очень редко - облизывается, чтобы высохшие губы смочить, губы и щёки изнутри кусает, носом шмыгает, трёт себя ладонями, стирая грубеющую кожу. Его подолгу терзали судороги, а нервы сдали совсем, когда он ради чистого эксперимента повременил со своим новым увлечениям. По ночам Киса долго не мог заснуть, погружаясь в бесконечные раздумья, обматывающие его мозг, словно паучок запутывает липкой паутинкой неосторожную муху. Однако единственным, что к рассвету ему казалось очевидным было то, что он голоден. И изголодался он по своему единственному чуду, погружения в которое хотелось больше, чем нелепого веретена кислотного бреда. Но почему судьба оказалась так жестока? Почему Хенкин, подтирая слёзы и красный нос, подошёл к нему в то утро? Почему она вернулась к нему так колко и болезненно?

- Её родителей не стало.

Ваня видел, как его лучший друг плачет, только во втором классе, когда сам же ему нос и разбил, проверяя на прочность. Боря на следующий день пришёл с синючим фингалом и кверху задранным носом, навалял Кисе по первое число, доказав себе и будущему другу, что он бравый парень, достойный уважения. Сейчас Хенкин стоит у чёрного выхода из школы, а на его светлом ангельском лице пропала вечная задорная улыбка. Вот так исчезла, испарилась вместе со звонким шлепком последнего февральского дуновения ветра. Если ему так паршиво, то что с их странствующей Тучкой произошло?

***

Ваня шагал весело и бодро в направлении дома Хенкиных, когда Боря сказал, что ребята могут навестить Аню. В правом ухе шумными басами дребезжал сломанный на один провод наушник. Уголки распахнутой дутой куртки на беспощадном ветру заворачивались в разные стороны, превращая одежду в чёрный парус. Небо над городом затянулось густыми тучами, из которых редкими слезами капал дождь.

- Не плачь, малышка. - подпел музыке в наушнике Киса, стирая со лба одинокую дождевую каплю. От сырости чёлка распушилась и лежала неопрятным клубком, поэтому Ваня принялся расчёсывать её.

Шагая в такт с музыкой, он мечтательно представлял момент встречи с подружкой. Размышлял о том, как здорово будет вновь погрузиться в ласковый кокосовый аромат, потеребить её пшеничного цвета локоны, запутывая в них дрожащие от волнения пальцы. Киса не хотел верить в то, что ей плохо. Да она просто в школу ходить не хочет, поэтому откисает целыми днями дома, не может быть иначе.

Ещё недавно она кидала ему фотографии из Москвы, смешные картинки с чёрными котами, присылала кружочки, в которых рассказывала о своей московской жизни, а он наблюдал за ней, за тем, как постепенно девичья улыбка становится шире, когда он отправляет ей свои тупые мемы и отвечает на сообщения сердечками.

Он с нетерпением ждал встречи, уже стоял у массивной входной двери в квартиру лучшего друга, по самое не могу выжимая протяжную трель дверного звонка.

Разглядев свою яркую Тучку в тусклом комке, который почему-то занимал кровать Оксанки в доме Хенкиных, Ваня ужаснулся тому, насколько резко человек может потерять весь свой неугасимый запал. Анины гладкие локоны заплелись в редкие колтуны, развалились по её спине и плечам бесформенными линиями; кожа на теле, особенно на запястьях и ключицах, впивалась в хрупкий скелет, туго стягивая его; привычный румянец словно замазали белой краской - лицо болезненно бледное, в слабом свете комнаты кажется оливковым. Она лежала под плотным одеялом, подталкивая под себя его уголки, и двух слов не могла связать. Пустые, светло-голубые, как айсберг в океане, глаза блуждали по носящимся вокруг неё друзьям. Казалось, что даже надрывистый плач Риты Мельниковой еле-еле пробирается через плотный шлем, насильно надетый на неё, ударяясь о металлические пластины и отдавая в голове протяжным звоном. Потерянная, разбитая. Даже не разберёшь, плачет девочка или нет, просто смотрит в прострацию.

Киса сидел на краю кровати у её ног, скользя пальцами под плотное одеяло. Он нащупал её пятки и легонько пощекотал их, словно пёрышком касаясь холодной кожи. Аня не отреагировала никак. Не взвизгнула, не пнула его в живот со всей силы, как сделала бы раньше, ни одна мышца на её почти безжизненном теле не вздрогнула. Он сидел бы там долго, царапая её тонкую кожу, возбуждая нервные окончания, лишь бы её сухие губы, покрывшиеся кровяной корочкой, расплылись хотя бы в лёгкой улыбке, вновь озаряя его жизнь ярким солнечным светом. Но нет, его прогнали, как облезлого кошака, ищущего пристанище в обогреваемом подъезде. Тётя Лиза голосила что-то невнятное про то, что ей нужен отдых, но Ваня не верил. Вернее, он даже не слушал её шумных реплик, мысленно пытался залезть под плотный шлем со сломанной застёжкой, докричаться до девочки. Все его попытки были тщетны.

- Бедная моя зайка. - Рита на лестничной клетке вытирала слёзы о шарф Мела, повиснув на нём, как макака. - Она не заслужила этого, никто из их семьи не заслужил.

- Этот урод заплатит за содеянное. - с лица Хенкина вдруг испарилась разбитая тоска, а на её место вступила отчаянная злость. Он рывком распахнул дверь, ведущую на общий балкон, та уже хотела захлопнуться, но парень придержал её мыском домашнего тапочка, приглашая друзей пройти за собой. Он нервно пережёвывал во рту фильтр сигареты, сжимая ржавые перила до побелевших костяшек.

- Константин Анатольевич поможет? - с мнимой надеждой поинтересовался Мел, прижимая к своему плечу рыдающую Ритку. Закурил.

- В Москве у него никакой власти нет. - сухо проговорил Хенк, выдыхая поток дыма. - Бабич обещал связаться с кем-то, чтобы этому мудаку по полной срок прописали. Только он, сука, оказался родственником важной шишки.

- А ей это как поможет? - зашипел Киса, нервно затягиваясь и пуская пар обручем вокруг себя.

- Не знаю, бро. - Хенкин опустил голову, разглядывая плитку под ногами. Сам места себе не находил. - Хоть какая-то справедливость.

- Да какая нахер справедливость? - Кислов ударил ладонями по металлическому поручню, отстраняясь.

- Кис, не кипятись. Всем хуёво. - забурчал Меленин.

- К чёрту, бля. - Ваня скинул окурок с балкона и направился к выходу, играя желваками. - Будь рядом с ней, Хенкин.

Боря и так будет рядом, Киса знает, но от этого бесится сильнее. Сам хочет быть с ней, защищая до последнего свою львицу. Ваня полетел вниз сквозь бесчисленные лестничные клетки, ударил по стене, шикая на самого себя. Невыносимая агония окутала его тело, а он всё бежал вперёд, не оглядываясь на кричащую вслед бабушку и голосящую рядом детвору. Смоляные кудри растрепались и шторкой падали на глаза, только Кисе всё равно на эти раздражители. Хотелось одиноким волком выть на луну, проламывая запертые двери, за одной из которых скрывается фальшивое, но такое желанное спокойствие. Он и не помнил, как добрёл до дома, промчался мимо матери и захлопнул дверь в свою комнату. Дыхание сбилось. Дрожащей рукой сжал кожу на шее, заламывая голову. Постучал по груди, приводя себя в чувство.

- Где же ты, блять? - кинул он в пустоту комнаты, слабо освещённой красным неоном, а руки сами рыскали по ящикам в поисках необходимого клада. - Была же где-то заначка.

Осенило. Выругнулся себе под нос, скидывая с полок старые книжки. За ними, уже покрывшись тонким пыльным слоем, покоился прозрачный пакетик. Искусно скрученный Тёмным косяк моментально зажался меж Кисиных зубов. Ваня чиркнул зажигалкой, поджигая смердящую самокрутку, и откинул форточку. Как назло, белая краска крошечными хлопьями отвалилась под натиском вспотевших ладоней, оставаясь в них горсткой порошка. Он выбросил её в окно и затянулся ещё раз. Мысли стали постепенно притупляться, только сердце стремительно пыталось выпрыгнуть из груди, проскользнуть через лёгкие и вылезти наружу, вместе со всем дерьмом вываливаясь на облысевший ковёр на полу. Рукой он схватился за рёбра, сдерживая бушующий орган, силой мысли заставляя его вернуться восвояси. Докурил. Отпустило. В комнате запахло плесенью и дихлофосом.

Вгретый взгляд упал на маленькое зеркальце, примостившееся на письменном столе. Верно, мама оставила, когда красилась в комнате при солнечном свете. Он взглянул на своё отражение и поморщился, разглядев в нём помятое, взлохмаченное чучело. Он запустил пятерню в густые кудри, придавая им хоть немного божеский вид. Зеркальный Киса стал выглядеть чуть лучше - небрежная укладка, свободный свитер, на котором появились маленькие зацепы, только округлившиеся глаза придавали его образу какой-то никудышности. Он приосанился и стал выглядеть жалко. Именно мерзопакостно жалко.

Киса упал на незастеленный диван, по пути стягивая штаны и надоевшие носки. Внутри осталось только чувство гнусной беспомощности. Обычно он притуплял его кулаками и разбитыми носами, криками до сорванного голоса, только сейчас морду начищать некому. Того мудака он не найдёт, да и его мощные удары не вернут Анькиных родителей и её светлую улыбку. А кто остаётся? Несчастный Хенкин, который сам изведён произошедшим? Они и его родственники, он переживает не меньше. Аньку что ли бить за то, что она с ума сходит от пережитого горя? Бред, всё кислотный бред. Его единственный и действенный метод, который спасал в любых ситуациях, сейчас не просто был бесполезным, а усугубил бы ситуацию. Остаётся тупо ждать, стараться жить свою привычную никчёмную жизнь.

Плотный туман стелился перед глазами, окутывал каждый пыльный уголок его затхлой комнаты, постепенно проникал во встревоженное сознание, наводя в нём собственный порядок. Голова отяжелела и не поднималась с жёсткого подлокотника, поэтому Киса поёжился на месте, подтягивая колени к себе и обхватывая их руками. Сладостное фантомное ощущение безмятежности плавно завладевало его разумом, и он наконец смог выдохнуть.

В следующие дни в школу Ваня решил не ходить. Выходил из дома рано, чтобы мама верила в то, что он не пропускает важный учебный материал, но отправлялся на базу. Убивал время, ковыряясь на рабочем столе Хенкина, скитаясь вокруг самолёта и разглядывая клины птиц, стрелой рассекающие небесные просторы. Он в который раз заметил, что гирлянда в их гараже перегорела, поэтому решил заказать новую - Тучка вернётся, надо будет порадовать её. Домой возвращался за полночь, иногда захаживал к свободным подружкам, в каждом метре Коктебеля оставляя и зарывая глубоко под землёй подзатянувшееся уныние. На четвёртый день тоска покрылась толстым слоем пепла, химозного порошка и использованного латекса. Щемящее ощущение в груди частично отступило.

Потом написал Хенкин, слёзно умоляя их всех приехать на пляж в третьем часу ночи, объясняя неожиданное решение срочным желанием Аньки. Киса, вылетая из квартиры, даже не заботясь о том, что мог разбудить и напугать родную матушку, благословил всех высших существ за то, что именно в эту ночь он остался с трезвой головой. Мчался к Мелу, до упора выжимая педаль газа, минуя заспанные посты ДПС. На Егора пришлось прикрикнуть, чтобы тот расшевелил свои сонные булки, что, к Ваниному же удивлению, впервые в жизни помогло. Меленин наскоро обернулся шарфом, так что его вязаные концы спасательными флагами развевались в воздухе, длинными усиками заворачиваясь над стремящимся вдаль мотоциклом. Когда впереди замельтешил тусклый огонёк задней фары транспорта Бори, Киса тяжело выдохнул и ускорился, чтобы догнать друзей.

Аня прижималась к Хенкину, стараясь извильнуться и разглядеть источник приближающегося шума. Копна пшеничных волос, вылезающая из-под туго сидящего шлема, распушилась, отдаваясь беспощадному ветру. На фоне тёмно-фиолетового, с чёрными переливами, ночного неба и мелькающих жёлтых огней их города, она походила на русалку, постепенно затягивающую в зыбкий омут беспутного странника. Сейчас запоёт свою песню и нежный сопрано сладостно оглушит Кису, бесповоротно затягивая на морское дно его послушное тело, готовое ко всем приятным мучениям.

На берегу было довольно холодно. Ветер мощными порывами вздымал жирные щепотки песка и, будто атакуя, закидывал их в ребят. Мелкие крупинки просачивались даже сквозь плотную ткань и неприятно царапали кожу. Киса сощурился и приложил ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза - следующие несколько дней ходить с зудящим конъюнктивитом не особо хотелось, но полюбоваться ночными просторами душе было необходимо. Море, вздымая мощные и слабые волны, нашёптывало занимательную историю, напоминая о местных легендах, связанных с неспокойными поэтическими душами и заблудившимися кораблями, много лет назад потонувшими близ берега. Одинокий маяк возвышался посреди бескрайнего моря и уныло моргал жёлтыми, красными и синими цветами. Для Аньки же предупредительный знак послужил ориентиром. Она, зайчиком перескакивая по огромным плоским валунам, помчалась к самому берегу, где неподъёмные камни сменяла мелкая галька. Зелёный огонёк её куртки забавно отсвечивал тусклые фонарные столбы набережной, поэтому она скорее напоминала светлячка, отделившегося от своего роя. Ваня сдавленно улыбнулся и всмотрелся вдаль, стараясь изучить иногда появляющееся в темноте лицо девушки, что оборачивалась на ребят, как бы призывая пойти за ней. Она тоже улыбалась, даже как-то естественно и искренне. Киса не мог понять, что вызвало в ней такие эмоции - пару дней назад она валялась в кровати, неспособная даже ногу из-под одеяла вытащить, а сейчас скачет, чуть ли не вереща от неожиданного приступа радости. Она не открытая книжка, (хоть Кислов и немного их прочитал за свою жизнь) в которой чёрным по белому написано, что чувствует главный герой. Она сложная и непонятная, а её характер и мысли - целая головоломка, похлеще Кубика Рубика, который Киса научился собирать за считанные секунды.

- Приснилось что-то. - Меленин в своём репертуаре. Его поэтичность и меланхоличность в купе с синдромом героя романа иногда начинают доставать, но в чём-то он, собака такая, прав.

- Харе сиськи мять, погнали за ней. - Ваня сплюнул, засунул руки в карманы, чтобы скрыть дрожь, окутывающую всё тело, и широкими шагами затопал в сторону Тучиной, что уже, кажется, нашла идеальное место для созерцания ночной природы полуострова.

Камень под ней был достаточно большим, чтобы там уместились ещё три крупные задницы, поэтому Киса не помедлил и, аккуратно через него переступив, присел на шершавую и холодную поверхность, растирая ладонями колени. Он покосил взгляд на Тучину, разглядывая тонкие черты её лица. Складка над бровями разгладилась, глаза, красные от пролитых слёз и беспощадного ветра, были направлены куда-то вдаль, за самый горизонт. Точёная линия подбородка слегка подрагивала, а впалые щёки, на фоне черноты вокруг, казались неестественно бледными, даже зеленоватыми. Но почему-то лицо выражало какую-то несвойственную Ане безмятежность, словно это самый обычный день, который ребята скучно провели в школе, потом на базе и лишь под конец вялотекущих суток пришли на берег, чтобы разбавить отягощающую обстановку. Словно ничего не случилось какую-то жалкую неделю назад. Странная, чудная, непонятная Аня Тучина. Кисе вдруг захотелось обнять её, хорошенько встряхнуть за плечи, чтобы выбить из неё хоть какое-то объяснение происходящему, оживить и привести в чувства как угодно, только бы этот взгляд не казался таким ненастоящим. Да чего уж там, Кислов сам с ума сошёл, поэтому подвешенный язык на недолгое время утратил любую возможность шевелиться и издавать едкие шутки.

На помощь пришёл Хенкин, как обычно решивший проблему адекватным человеческим методом - просто спросил у Аньки, как она себя чувствует.

Боря и Ваня, хоть и были неразлучны, как кровные братья, кардинально отличались друг от друга. Хенкин - воплощение спокойствия и мудрости, он, как бетонная стена, непоколебим. Конечно, до какого-то момента, когда нервы окончательно сдают, он решает проблемы, смотря на всё трезвым взглядом. Первым делом он включает мозг, тщательно прожёвывая поступившую информацию, изучает все риски и последствия, вторым пускает в ход язык, но говорит размеренно и доходчиво, а срывается и переходит на рукопашный бой только если оппонент абсолютно не понимает по-русски, по-английски или, криво-косо, по-французски, как с некоторыми особыми личностями изъяснялся Борис. Он - бомба замедленного действия, которую многие очень недооценивают. Осадить противника одним басом или в размышлениях гуляющими по скулам желваками ещё надо уметь. Киса же - петарда, подсоединённая к атомному реактору. Стоит косо на него посмотреть, неправильно дыхнуть в его сторону или просто пройти за километр при его плохом настроении, так не сносить тебе головы. Кислов сначала делает, жёстко и сердито, а только потом, раз на раз не приходится, но включает нейроны в прокуренной голове. Если с Борей можно договориться, то с Ваней всё иначе. Сначала нужно отхватить парочку тумаков, пострадать над сломанным носом и только потом объяснить ему, что кроссовки, которые ты, видите ли спёр, прошлым днём тебе купила мама на только полученную зарплату.

Мел же, как он сам с гордостью признавал, будучи личностью отстранённой, следовал за ребятами, переступая по извилистой дорожке, выделанной из ошибок двух друзей. Он имел собственное мнение, но далеко не всегда оно с точностью вписывалось в обстановку. Егор мог хорошенько набить морду, не оставив мокрого места ни на противнике, ни на самом себе, но лучше у него получалось полоскать мозги - заводить своеобразных врагов в пучину их собственного сознания, заставлять усомниться в своих же домыслах и решениях. Его острый язык и нестандартное мышление были его лучшим оружием, помогающим в любой заварушке.

Тучина повествовала ребятам о своём сне, визуализируя произошедшую в нём встречу с родителями. Ваня нервно сглотнул, и привычное действие показалось ему слишком громким и несуразным в сложившейся ситуации. Сердце шумно забилось о рёбра, его грудная клетка расширялась, наполняясь влажным солёным воздухом. С её щеки стекла последняя слеза, которую девочка поспешно вытерла рукавом тёплой куртки.

- Мы не дадим тебе одной барахтаться в этом дерьме. Только вместе, Тучёныш. - выдал Киса, загребая Тучу в крепкие объятия. Он, будто бы виновато, прижался горячей щекой к её холодному, тонкому плечу, котёнком ластясь о ткань куртки. Она приятно поёжилась, ощутив на себе давление тел Егора и Бори. Томящая тоска сменилась звонким смехом, и ребята уже катались по серому песку, тыча друг друга в бока. Они вместе, а значит, всё преодолеют, как бы глупо, поэтично и по-меловски это ни звучало, но Киса с ним точно бы согласился, поэтому сам раздвинул уголки губ, ярко улыбаясь.

***

Всё его представление о моральных ценностях, о сущности минувшего и настоящего сломалось, лопнуло, рухнуло с Луны на Землю, как хотите. В его черепушке невидимая сила раздолбила кору мозга и все убеждения начали стягиваться в беспросветный каньон. На заледеневшем балконе её квартиры, когда он прижимал к себе её дрожащее тело, вдыхая сладостный запах кокоса и терпкого табака, в его суматошном разуме промелькнула одна единственная, колкая и желчная мысль - Аня маленькими шагами приближается к его сумрачному миру и уже вот-вот неминуемо шагнёт в его зыбучую пропасть.