Тучи небесные | Чёрная весна

С тех пор как отроком у молчаливых

Торжественно-пустынных берегов

Очнулся я — душа моя разъялась,

И мысль росла, лепилась и ваялась

М.Волошин, «Коктебель»

Что вы помните о своём десятом классе? Наверное, почти каждый школьник вспомнит этот год как последний свободный перед маленьким шагом к взрослой жизни, когда учителя только начинают кошмарить предстоящими экзаменами, а вам самим насрать с высокой башни на то, что ждёт далеко впереди. Это год, когда ты вроде бы взрослеешь, но люди вокруг всё ещё приписывают тебе черты ребёнка, что, на самом деле, тебе присуще. Но разве хочется в период особой подростковой буйности соглашаться с такими выпадами от душных взрослых? «Десятый класс был прикольным и ярким!» — возможно провозгласите вы.

Анна Тучина с вами не согласится. Её десятый класс прослыл сущим адом, начиная с самого лета, когда ей пришлось оставить родной город из-за растущего бизнеса родителей, стремящихся покорить вершины столицы. Ещё на вокзале, рыдая в плечи своих самых близких и любимых друзей — Ритки Мельниковой, Егорки Меленина, Ваньки Кислова, Генки Зуева, который, хоть и был старше на несколько лет, отлично вписывался в их компашку оторв, и Борьки Хенкина, её двоюродного брата — она ощущала неприятное покалывание между рёбер, что обычно означало, что в скором времени произойдёт неладное. Покалывание постепенно переходило в тошноту, живот скручивало изнутри и затягивало в крепкий морской узел. У Ани была какая-то врождённая способность, словно паучья чуйка, которая никогда не подводила. Даже рассветное солнце, старающееся окутать девочку своими едва тёплыми лучами, будто кричало: «Останься со мной!» Она любила это солнце, бушующее серое море, в котором манящей дорожкой отражался огненный шар, любила своих друзей, которые в раннем часу подняли свои ленивые жопки с кроватей, чтобы проводить подругу в дальний путь.

— Обещай, что будешь мне писать каждый день и рассказывать про красавцев из Москвы, которые украдут твоё сердечко. — хлюпая носом и подтирая стекающую по щекам тушь, Рита уже задыхалась от слёз, но никак не могла отпустить подругу. У Ритки было много друзей, она с кем угодно могла найти общую тему для разговора, но с Тучиной всё было иначе — она чувствовала блондинку, как никто другой. С ней было интересно всегда — в моменты пьяного бреда, когда на уме одни лишь шалости, в моменты вселенской грусти, когда просто необходимо вылить все переживания в понимающее плечо. Их дружба зародилась ещё в третьем классе, хотя сначала они недолюбливали друг друга, скорее, от преувеличенной детской зависти. В один из учебных дней какой-то пацан из параллельного класса на всю школу горланил, что Ритка несусветная дура, которая буквы в алфавите путает. Смеялись все, только Тучина аккуратно постучалась в запертую кабинку школьного туалета, а, когда ей никто не ответил, просунула шоколадку под дверью. На том крошечном батончике сникерса была записка на розовом стикере с трепетом выведенной надписью: «Я знаю, что ты умнее их всех вместе взятых». Мельникову это тронуло, поэтому она отворила дверь в кабинку, предлагая Ане разделить с ней горькие слёзы. Потом они вместе подложили иголки-скрепки на стул того пацана, вместе отчитывались перед завучем начальных классов, красной от злости или от прерванного времени с физруком, и вместе хихикали, заметив торчащие лямки лифчика на учителе. Они всё пережили вместе — от первой влюблённости до первой пьянки и серьёзного наказания от родителей, после которого Мельникова несколько дней ночевала у Тучиных. А теперь у обеих будто отнимают вторую половину, без которой не то что сложно преодолеть весь школьный кошмар, жить и дышать невозможно!

— Мы к тебе приедем обязательно! — заявил Боря, чмокнув сестру в лоб на прощание. В нём она точно не сомневалась, на каникулы родители отправят его в Москву, чтобы тот посмотрел вузы и навестил родных. Хотя Тучина не могла себе представить даже недели без брата, живущего в соседнем дворе. Иногда их родители думали, что они непризнанные сиамские близнецы — за ручку ходили в детский сад, потом в школу, вместе попадали в любые заварушки и ночевали попеременно друг у друга почти каждые выходные.

Киса и Мел стояли рядом, дожидаясь своей очереди на прощание, и передразнивали рыдающую Мельникову, у которой вся футболка намокла уже от пролитых слёз; Гена весело подкидывал Тучу, бурча какие-то наставления на ухо: «Родных не забывай, надолго не пропадай, по ночной Москве долго не гуляй».

— Мне будет тебя не хватать, кудрявая башка! — шепнула Аня Кислову, на что тот запыхтел и принялся кулаком тормошить аккуратно уложенный белоснежный хвостик.

Мел, поэтичная душа, зачитал какой-то стих, посвящённый подруге, но та еле разобрала и слово из-за собственных всхлипов и соплей, которые уже, кажется, из ушей сейчас полезут.

Последний раз рукавами свитшота Вани, который он подарил ей, чтоб та не скучала, вытерев мокрые дорожки на щеках, Аня грустно улыбнулась, отправляя каждому последний воздушный поцелуй. Буря внутри утихала с осознанием того, что несмотря ни на что здесь, в родном Коктебеле, всегда будут те, кто с нетерпением её ждёт и примет в любой момент. Махая дрожащей рукой, Анька смотрела в окно. Ребята бежали за поездом, прыгая друг через друга как в чехарде, дразнясь и крича громко-громко, чтобы Тучина точно услышала через шаткое купейное стекло: «Наша Туча лучшая».

Аня плакала почти всю дорогу до Москвы в плечо мамы, что места себе не могла найти от прощания с сестрой — мамой Бори, от надрывающихся всхлипов дочери и растроганного взгляда Андрея Тучина. Он, на её памяти, плакал лишь несколько раз за всю жизнь. Он не был чёрствым, наоборот, иногда был излишне эмоционален, но грусть и отчаяние от любимых девочек старался скрывать. Проводница, то и дело приносившая в их купе чай в стеклянном стакане, дребезжащим от стука по металлической подставке с незамысловатыми завитками, каждый раз понимающе вздыхала и уже была готова подарить семье все имеющиеся в ассортименте конфеты. Андрей Тучин услужливо кивал ей, смахивая сухие слёзы и также протяжно выдыхал.

Москва встретила Тучиных сухим воздухом, от которого после первых пяти минут начинало першить в горле, и перманентным гудением машин, застрявших в столичных пробках. Пёстрые многоэтажные дома мешались с приятной архитектурой, хотя большинство старинных зданий находились на реконструкции. Население города, на первый взгляд, ничем не отличалось от коктебельского — размалёванные подростки, снующие алкаши в разгар рабочего дня — только гораздо больше офисных клерков в затянутых по самое не могу галстуках и с тонкими каплями пота, стекающего по жирным лбам от тридцатиградусной жары. Все куда-то мчатся, заводя душный вихрь на переполненных улицах. Аня пусто смотрела по сторонам через тонированное стекло такси, сразу подметив для себя одну неприятную особенность мегаполиса — слишком мало деревьев. В Коктебеле, даже в самом центре города, на каждом шагу можно было встретить многовековой дуб или весёлую березу, а здесь даже дикие кусты казались искусственными, пластиковыми, запачканными толстенным слоем пыли.

Подъехав к жилому району, где должна была расположиться семья, Анна ужаснулась. Привычные пошарпанные пятиэтажные дома с разбитыми окнами заменились на небоскрёбы, верхушки которых будто утопали в редких облаках. Она подняла голову, стараясь разглядеть последний этаж, но затылок защемило, а шея тут же начала ныть. Тяжело вздохнув и поморщившись, она переступила порог стеклопанельного дома, натянуто улыбнулась доброжелательной консьержке и сглотнула слезливый ком, вновь подступивший к горлу. Дорога до двадцатого этажа на лифте казалась совсем невыносимой. Жизнерадостная мелодия била по ушам, Анька подумала, что, был бы тут Киса, он непременно вдарил бы по сенсорной панели, оставив на железной стенке разбитое стекло.

— Добро пожаловать домой! — воскликнула высокая блондинка, отворившая массивную чёрную дверь. Тётя Кристина, сестра Аниной мамы, должно быть, станет единственным упоением в этом чудовищном городе. Она приехала сюда несколькими днями ранее, чтобы осмотреть квартиру и начать осваиваться в новом месте. Кристина была помощницей Андрея в строительной компании, да и сама стремилась к переменам в жизни, поэтому помчалась за семьёй, как только ей сообщили о переезде.

Сёстры Рубцовы, Елизавета, Арина и Кристина, были неразлучны с самого детства. Родились погодками, поэтому разница в возрасте совсем не ощущалась. Их отец, вместе с предками Бабичей и Кудиновых, возводил Коктебель и его нынешнюю систему, поэтому любимые дочурки всегда жили в достатке. Они были завидными невестками — голубоглазые блондинки с лисьим взглядом, с шикарными формами и, конечно, отличным чувством вкуса, чему девочки были обязаны богатенькому папе. Рубцовы брали всё от своей молодости — пьянки-гулянки, песни на морском побережье до утра. В компании мальчиков они всегда были востребованы, чем вызывали зависть со стороны сверстниц. По молодости встретились с будущими мужьями — старшая, Елизавета, с Константином Хенкиным, который ещё тогда претендовал на место важной шишки после окончания полицейского колледжа, средняя, Арина, выбрала Андрея Тучина, сына главы строительного предприятия, продолжившего дело предков, а Кристина метила в невестки Владислава Кудинова, только тот выбрал более молоденькую и вычурную Катерину, отчего Крис несколько лет утопала в беспрерывной грусти, а потом плевалась ядом в ненавистную новоиспечённую Кудинову. Младшая так и не нашла свою судьбу, иногда встречалась с мужчинами в достатке, но то были скорее курортные романы, не длящиеся более месяца. Кристина вообще была покорительницей мужских сердец — идеальные округлые формы, мудрая голова, в любой момент слетающая с катушек — она была дерзкой и независимой, хотя эта маска таяла, стоило предложить ей дорогого шампанского из кристального бокала. Кристина всегда учила своих племянниц, Оксану и Анну, не гнаться за мужиками, мол, сами должны бегать, нечего принижать своё глубокое достоинство, но не раз рассказывала о том, как старалась подстелиться даже перед Тучиным, только тот всё нос воротил в сторону старшенькой Арины. Чудная она, но весёлая. То ли клеймо младшей сестры так сказалось, то ли более спокойное и свободное воспитание, но она была оторвой куда хлеще, чем Рина и Лиза. Те в свои восемнадцать были готовы замуж выскочить, были покладистыми, Борьку и Аньку родили с разницей в месяц, такие подружки-подружки, а Крис на своей волне. «К чёрту вас, зануды» — её девиз по жизни.

Завидев сестру, Арина вся расплылась в улыбке. Анька едва смогла улизнуть от слащавых приветствий, сразу же принялась осматривать своё новое место обитания, перед этим тыкнув на запись видео на телефоне. Потом румтур в чат с мальчиками и Ритке скинет. Улыбка предвкушения сразу же сменилась на стеклянную недовольную гримасу. Белые стены, бежевые горшки с цветами, бежевая и тёмно-коричневая мебель в каждой комнате. Всё вылизано до самой мелкой пылинки, всё слишком гладко, как в больничных коридорах. Да и в тех на стенах обычно красуются герои мультиков или незамысловатые пёстрые линии. Психушка какая-то. На кухне створки шкафов прямой линией сходились на углу. Точно не так, как дома. На их коктебельской кухне дверцы шкафов уже повидавшие своё — пережили Анину бабушку — петли были растормошены годами, поэтому створки до конца не закрывались, а тут всё слишком идеально. Никакого хаоса, одна скука.

От запаха свежей краски, бившего в нос, голова пошла кругом. Телефон, словно в замедленной съёмке, выпал из рук и приземлился на белый ковёр в коридоре. Благо, не разбился, а рядом оказался папа, резво подхвативший дочь в обморочном состоянии. Все сразу закопошились, отчего стало ещё хуже и даже открытое нараспашку окно не помогало, поэтому Аня окончательно выключила мозг и позволила телу размякнуть, распластавшись на мягком диване.

Очнулась девочка от едкого запаха аммиака, перемешанного с ватным. Мама сидела на краю кровати, смущённо поджав губы, и водила перед носом дочери нашатырём. Аня поморщилась от слепящего прикроватного светильника и приподнялась на локтях, оглядывая комнату. Одеяло под спиной громко захрустело, будто защитная плёнка.

— Если не нравится, мы поменяем его. — тихо-тихо пробормотала мама. Арина чувствовала всей своей хрупкой душой вину за состояние дочери — из-за её амбиций им пришлось оставить любимый город.

— Не, мам, всё в порядке. Привыкну. — также виновато проговорила Анька. Она могла бы начать вредничать, ходить с кислым лицом каждый день, чтобы всем своим видом показать, как хочет обратно в Коктебель. Всё же разумность присутствовала в её мозге, переполненном юношеским максимализмом. Она осознавала, что и для неё Москва припасёт возможности, а родители делают слишком много, чтобы непослушная жопка дочери чувствовала себя комфортно и счастливо. Аня видела грани разумного и дозволенного, поэтому не собиралась выносить семье мозги кислым лицом следующие пару лет, пока ей не стукнет восемнадцать, и она сама не будет вправе решать свою жизнь. Поэтому, не без труда натянув более доброе и милое личико, она улыбнулась и хитро спросила. — Что на ужин?

— Мы были заняты распаковкой вещей, поэтому приготовить ничего не успели. — женщина встала с кровати, с облегчением выдохнув, и принялась переставлять чемоданы в комнате девочки. — Папа предложил заказать что-нибудь.

— Суши? — словно маленький ребёнок, воскликнула Анька, подбегая к маме и хватая ту за плечи. Голова немного закружилась от продолжительно сна, поэтому ей понадобилось время, чтобы восстановить вестибулярку.

— Что твоей душеньке угодно. — улыбнулась Рубцова-Тучина, тонкими пальцами причёсывая растрепавшиеся волосы дочери. — Послушай только. — она прочистила горло и переплела свои пальцы с Анькиными. — Я обещаю, что мы поможем тебе освоиться в новом городе. Будем иногда гонять в Коктебель, хотя бы на каникулы. Мы с папой всегда будем рядом!

— Знаю, ма. — Туча улыбнулась, прикусив губу. — Я вас люблю!

Выбор еды пал на суши и пиццу. Делая заказ, Аня успела раз сто поразиться количеством выбора и ценам, заранее готовя себя к предстоящей жизни. Тяп-ляп раскидала вещи по шкафам, кинула на кровать любимые плюшевые игрушки, давным-давно подаренные Хенкиным на день рождения, и плюхнулась на матрас, подпихивая под себя одну из них — мягкая лягушка с огромными пластиковыми глазами в забавных штанишках. С приезда она так и не открыла чат с ребятами, в котором её явно потеряли.

Борька форевэ бро

По личным расчётам и сайту ржд, могу сделать вывод, что Тучка уже приехала в Москву, но почему-то своим друзьям решила не писать.

Егорка-помидорка

Тучка уехала, забрав всю серую муть с неба. Такая жара меня не устраивает!

Гена (не крокодил)

Всё, встретилась со столичными друзьями и забыла про нас, лохов подзаборных

Кис-кис

я на такое прозвище не подписывался

Егорка-помидорка

А тебе выбора никто не давал!

Тучка небесная

Угадайте, кто записывал вам румтур и свалился в обморок. Даю одну попытку

Беседа с кричащим названием «Таких друзей за хуй в музей» ждать себя долго не заставила. Телефон Ани сразу забренчал разливистой песней, которую Киса ещё в прошлом году поставил ей вместо базовой мелодии, а на экране высветилось приглашение на групповой звонок. Улыбнувшись, Тучина подняла трубку и прикрыла дверь в комнату, чтобы родители вдруг не познакомились с чудесным лексиконом её друзей.

— Какого хера, Туч? — Гена был предсказуем.

— Да ладно вам, просто перегрелась и переутомилась. В поезде хрен поспишь — остановки часто, гудит как трактор! Я была готова пешком до дебильной Москвы идти.

— Пиздец. — парировал Мел. На видео они вчетвером, и по неоновой вывеске и чёрному дивану Тучка поняла, что они на базе. Кислов чпокает бутылкой пива, Хенк строит рожицы в камеру, а Гена очень артистично сморкается в шарф Егора, обмотанный на нём, как гирлянда вокруг ёлки. Пьяные уже. Аня скучает.

— И как тебе жизнь столичная? — Зуев не унимался, единственный, кто ещё мог говорить, а не грустно хлюпать носом.

— Дерьмо! — заявила Тучина, показывая в камеру палец вниз, как на её любимом стикере. — Воздух отвратительный, пропёрженный, дом мой как из худшего фильма про будущее. Скука смертная!

Они болтали ещё около получаса, пока в дверь не затрезвонил доставщик. Ребята, конечно, пошутили, что Тучина успела зажраться и скоро вообще о домашней еде забудет. Но Анька смеялась звонко, как неделю назад, будучи в самом любимом месте с ними — на закатном солнце у разыгравшегося моря.

Сбросив вызов, она снова поморщилась. Эта удушающая, тошнотворная тоска вновь медленно, словно плавящийся в микроволновке сыр, начала расползаться по уголкам её души. Тучина была не из робкого десятка, не любила долго распускать сопли. Пройдя через этап подросткового самобичевания и прочие глупости, она сделала для себя безумно важный микровывод — если ты не соберёшься в кучу, наплевав на все невзгоды, никто тебя не соберёт. Аня просто не видела смысла в том, чтобы лишний раз размазывать свои слёзы по стенкам собственного сознания, не долбила другим мозги по поводу и без повода. Конечно, наступало время, как она называла его «говновремя», когда всю её выворачивало наизнанку от злости, грусти и обид, но она разделяла их с друзьями, убеждая себя саму, что ничего страшного не происходит. Сейчас, однако, была совсем другая ситуация. Её крохотный мирок, приятный, всегда яркий и необыкновенный, начали постепенно, по каждому кирпичику, разбирать вплоть до фундамента, отнимая мощные бетонные плиты, на которых держалось её счастье.

За ужином она пыталась держать лицо, но даже десяток роллов, запихнутых впопыхах, не помог прийти в себя. Внутри Тучиной младшей вспыхнул маленький эгоистичный огонёк, убеждающий девочку в том, что её родители — предатели, забравшие у неё друзей. Фантомная третья рука отмахнула поганые мысли, включая в запутавшихся извилинах дискуссию по поводу правильного поведения. Уже за чаем она теребила ниточку от заварки, заматывала её вокруг ручки в несколько оборотов, чтобы хоть чем-то занять мозг. Тонкая верёвочка уже должна была порваться, но, видимо, производители «гринфилда» заранее предвидели подобную ситуацию.

— Ты сейчас кружку глазами прожжешь. — хмыкнул отец, разливая кипяток по прозрачным чашкам. Аня на автомате кивнула. Арина шикнула на папу, склонив голову в бок, мол, не мучай бедную, и решила пойти на контакт с дочкой.

— Знаю, ты не очень хочешь это слышать, но послезавтра в школу надо идти. Хочешь, за покупками сгоняем? Крис поможет с выбором. — тётя весело замотала головой, поддерживая идею.

— Да, мам, здорово будет. — сухо констатировала девочка, доставая всё-таки оторвавшийся от нитки чайный пакет.

***

Дни пошли своим чередом, и в них не было особо ничего привлекательного. Учёба, прогулка от школы до дома (благо, не страдающая топографическим кретинизмом Аня быстро начала ориентироваться в большом городе, поэтому ни разу не потерялась в монотонных, похожих одна на другую, улицах), обед, учёба, созвоны с ребятами, снова учёба и какой-никакой отдых.

По пятничным вечерам Тучка с мамой и тётей устраивали девчачьи посиделки с сыром и вином. Аньке даже наливали по паре бокалов за вечер, но не больше, чтоб к вредному ребёнка не приучать. Тучина невинно строила глазки, мол, ни разу пьяная в стельку домой не возвращалась, в рот сигареты не брала, и вообще она послушная зайка-отличница. С курением, конечно, были проблемы. Схватив от Кисы и Мела зависимость, она начала страдать от нехватки никотина, когда сигареты, купленные ещё в Коктебеле, закончились в первую неделю пребывания в Москве. В столице с законом строже — малолетке почти никто не хотел продавать табак, а в единственной точке «гнусавый хач», как его прозвала девушка в диалоге с друзьями, согласился только на электронки. Поэтому пришлось перейти на химозную отраву, лишь отдалённо напоминающую привычный дешёвый табак.

На каникулы, как и обещалось, приехали Боря с Оксанкой. И это время точно было самым счастливым. Хенкин привёз два блока горького «парламента» и несколько блоков отпадных историй о новой жизни ребят. Её в их компании не хватало. Она, в моменты особого пиздеца, была их головой на плечах и могла гордо заявить «Ну, это атас!», после чего все заливались смехом и продолжали беспределить. Кису в первый месяц учёбы поставили на учёт (уже раз в тысячный, наверное), Мел всё еще сохнет по Анжелке, Гендос в стабильности, а Ритка, в чём не сомневалась Тучина, замену лучшей подруге не нашла и не собирается. Они болтали без умолку, впервые сходили на Красную площадь и Театральную, ахая и охая от удивительной архитектуры. Анька поймала себя на мысли о том, что ей, кроме ненаглядного брата, вообще ничего в жизни не надо. Он своей беззаботной улыбкой и золотистыми кудрями, под солнечным светом преобретающими рыжеватый оттенок, окрашивал её пасмурные будни последождевой радугой.

Когда «сиблинги» уехали, Аню снова атаковала тоска. Сопливый от слёз нос вылился в простуду, кашель, температуру и ангину, поэтому девушка с радаров активной школьной жизни пропала почти на месяц. Оно было ей на руку — одноклассники невзлюбили новоприбывшую. Тучина познакомилась с ними, но дальше уровня привет-пока не шло. Она пыталась общаться с ними, но ни у кого истории об удивительных приключениях долбанутой компании не вызывали такого восторга.

— Душные, мерзкие и лицемерные! У алкаша под лавкой на набережной больше души, чем у этих загнутых кукол. — бурчала Тучина в голосовых сообщениях ребятам, когда от одной более-менее милой девчонки из класса узнала, что остальные строят козни против неё.

— Не сравнивай Проповедника с московской дурью! — заключил Кислов, но сочувственно зацокал.

Одноклассники Ани мало чем отличались от типичных подростков, но ей, в силу особого отрицания их существования в её жизни, свойственно было приписывать им все грехи человечества, как и они поступали с несчастной новенькой. Ребята в Коктебеле, конечно же, обожали распускать сплетни и обсуждать других, что уж говорить об её компании — Киса со всех крошечных уголков находил интересные темы для обсуждения — кто с кем спит, у кого трусы сползли на физкультуре, кто заблевал школьный толчок — но в пределах разумного. Мораль, какая никакая, была им присуща, а в Москве подростки доводили всё до абсурда, видите ли Андрей Тучин встречается и с Ариной, и с Кристиной, а Анну приучают к такому же с пелёнок. Их поглотил социальный вакуум, не оставив и живого, человечного места в предположительно мягкой и ранимой душе.

Со временем, что оказалось самым страшным, Аня Тучина привыкла к новому образу жизни, хотя Коктебель липким пластырем запечатлелся на сердце — сорвать истерзанную ткань можно только с коркой чуть запёкшейся крови, расхреначив рану вновь. После новогодних каникул, которые Тучина провела у Хенкиных, прощаться было сложнее. Она уже научена опытом, поэтому знает, что ждёт её впереди. Утешил только Боря, убедив, что вот-вот наступит лето, и Анька сможет провести отпадные три месяца в родной компании.

— Поскорее бы! — шепнула она в ответ брату.

И лишь одна горькая судьба, которую кто-то, словно дворовую кошку, дёрнул за хвост, восприняла «поскорее» слишком близко к сердцу и решила сдёрнуть с сердца почти приживший пластырь, располосовав душу остриём ножа.

Вечер. Всё обычно. Родители с тётей уехали на деловую встречу в ресторан, поэтому Аня могла спокойно курить в окно, наблюдая за проносящимися по шоссе машинами и убегающими от февральской вьюги жителями её района. Наелась домашними макаронами так, что пузо вздулось, а конечности отказались двигаться. Пришлось развалиться на кровати звёздочкой, наслаждаясь персиковой свечой и чистой после ванной с пеной кожей. Девушка сделала пару фоток, сразу выложив их в свой приватный канал, уже ждала восхищённых комментариев от Ритки, только вот телефон неожиданно забренчал от звонка от Кристины.

— Милая, милая. — тётя на том конце трубки чуть ли не задыхалась. — Собирай вещи, за тобой приедет дядя Вова, срочно надо приехать.

Больше ни слова. Короткие и частые гудки в трубке оповестили о том, что вызов завершён вот так, без объяснений. Напугавшись, Аня собирала вещи быстро и с дрожащими руками, будто на неё направили дуло пистолета. Накинула первую попавшуюся зипку и спортивки с утеплением, собачка пуховика поддаваться не хотела, поэтому Тучка обматерила её несколько раз и решила, что до машины бежать будет недалеко, не замёрзнет.Как некстати ненавистный лифт ехал слишком долго, насвистывая свою чудную мелодию и широко улыбаясь остальным пассажирам. Благо дядя Вова, семейный водитель, уже ждал внизу.

— Что случилось? — боясь собственных слов или непредвиденного ответа, спросила девушка, пулей влетая на заднее сиденье.

— Кристина расскажет. — тяжело выдохнув и потупив взгляд, пробубнил Владимир Олегович. Густые брови сдвинулись в однородную жирную черту, а морщинистое лицо не выражало никаких эмоций. Он привычно закручивал густые усы, одной рукой выворачивая руль и выезжая на шоссе, стремительно гонящее по венам Москвы неспящих горожан.

Ничего более не оставалось, кроме как сидеть, вжимая булки в тёплое кресло и прокручивая в голове все возможные сценарии дальнейшего развития событий. Живот, как тогда на вокзале, предательски закрутило, и Аня поняла, что хорошего ждать не стоит. Ладошки потели и оставляли на хлопковой ткани спортивок неприятные наянливые следы. Да и Владимир Олегович напрягал всё сильнее — пыхтел, без слов угукая кому-то в телефоне, издавал медленное и многозначительное «пу-пу-пу», выкручивая баранку по самое не могу, когда у съезда со МКАДа образовалась здоровенная пробка. Спустя мучительные сорок минут тягостного молчания машина подъехала к городской больнице, и даже через затонированные стёкла Тучина не могла разлепить глаза от яркого света фонарей. Кристина стояла у дверей, закутываясь в шарф и фетровое пальто.

— Мамы и папы больше нет. — этих слов было достаточно, чтобы расшатанный внутренний мир Анны Тучиной рухнул, свернувшись в комок, будто растоптанный листок бумаги.

Часы на руке весело затрезвонили «С первым днём весны». С первым днём чёрной весны.

***

Сёстры Рубцовы были лучшими подругами столько, сколько вообще знали понятие дружбы. Если у детей, по обыкновению, первое слово после «мама» и «папа» — это «дай», то у Арины таким словом было «Лиза». Уж очень она любила хихикать, когда её клали рядом со старшей, всего на год, сестрой Елизаветой. А потом такой же стала Кристина, которая очень коряво выговорила «Иа» и «Аийа», прося маму отнести её к сестричкам. Три сестры, три прекрасные девицы, всегда шли горой друг за друга, стоило мальчику в детском саду осыпать одну из них песком или слишком сильно дёрнуть за светлую косичку. Ненаглядные для матери, друг для друга они были всем миром, ради которого хотелось творить.

Так Лиза и Арина решили, что будет здорово родить детей в один день. Когда старшая забеременела первенцем, Рина была не готова к серьёзным изменениям в жизни, но потом, когда Лиза узнала, что в скором времени на свет появится Борис, средняя сестра решила не медлить. Боря и Аня родились с разницей в месяц 23 числа — в мае и июне, поэтому, как и их матери, с пелёнок заделались в лучшие друзья. Они познавали мир вместе. Даже собственному телу удивлялись дружно и игриво. Ещё лет в пять Анька придумала затею — играют в цу-е-фа, кто проигрывает — раздевается. Так, скрываясь под колючим бабушкиным пледом, они узнали о своих половых различиях, а тайну эту хранили много лет, пока Хенкин на пьяную голову не разболтал обо всём их компании.

— Малая, не обижайся, я же тоже в этом замешан! — чуть ли не на коленях извинялся Хенк, а Туча дула губки.

— Сам ты малой, всего на месяц старше. — подзатыльников тогда Тучина брату отвесила сотню, поэтому он ещё долго ходил с шишаком и каждый день шикал на неё, когда рану саднило.

Боря всегда чувствовал себя старшим братом. Мог и поругать за шалость, хотя сам не отличался хорошим поведением, и в обиду никому не давал. Когда Локонов приставал к Тучке, Хенкин как с цепи сорвался — размалевал обидчику лицо и загремел в кабинет директора. Усладой потом были крепкие сестринские объятия и аккуратные причмокивания над ухом. Он, заобщавшись с их будущей компанией, всегда таскал её с собой, приучил к пацанским привычкам, но никогда не уничтожал в девочке взрастающую женственность. Тучка первая узнала о первом Борином поцелуе, он первый узнавал о её влюблённости в голливудскую звезду, а чуть позже в мальчика из школы. Между ними не было секретов, была огромная любовь и искренняя поддержка.

Поэтому Боря был первым, кому Аня позвонила, как только захлопнула дверь в свою комнату и зарылась под горой подушек. Сквозь постоянные всхлипы и заикание ему было сложно распознать, что девушка пытается до него донести, но мама, появившаяся у его дверного проёма, объяснила всё одним взглядом.

— Они обещали быть рядом. — умозаключила Анна Тучина, чуть успокоившись, когда пыль, образовавшаяся от осколков сердца, медленно, но верно осела на полочках её души, вывернутой несколько раз наизнанку. — Только понять не могу, что теперь будет.

Разговор с Борей, что сам начал рыдать в трубку, успокоил истерику, но всю боль смыть не смог. Кристина, тихонько стучавшая в дверь, промямлила что-то про дела здесь и Коктебель, из чего Аня вынесла только одно — здесь она оставаться не хочет и не может. Москва слезам не верит, как говорилось в советском фильме, её здесь со слезами не примут.

Ночь прошла бессонно. На глазах февральским снегопадом улеглась беспросветная дымка. С замороженными стеклянными глазами Тучина собирала вещи, ехала в дрожащем поезде, пялясь в одну точку на скатерти — прожжённая зажигалкой дырочка на белоснежной поверхности. С такими же стеклянными глазами Аня, даже не осознавая, спустя сколько времени, упала в объятия брата и родной тёти, утопающей в слезах. Сложно было представить, что творилось в душе у маленькой девочки, которая буквально пару дней назад лежала с родной матерью на одной кровати, с притворной внимательностью слушая папины анекдоты, вычитанные на каком-то дедовском сайте. Буквально вчера она восхищалась новым маминым платьем, купленным, как она мечтала много лет, в самом дорогом магазине ГУМа. Буквально вчера у неё было самое важное, а, точнее, всё.

Дома у Хенкиных Анна смогла проглотить каменный ком, заполонивший горло, и выдавила из себя лишь несколько слов.

— Что произошло той ночью? — Елизавета тяжело вздохнула, мечась между двумя решениями — сказать племяннице, что та ещё не готова слышать чудовищную историю или поведать всё до мелочей.

— Мам, Аня заслуживает знать. — отрезал Борис, за плечи обнимающий дрожащую девочку.

Лизавета поставила чайник на стол, несколько раз попытавшись начать монолог. Разлила зеленоватую жидкость по глубоким чашкам, пережёвывая ещё раз в своём сознании произошедшее. Тучина, воспитанная в её семье, была сильной девочкой, но тут даже скупой слезу проронит.

— Родители вышли покурить. Стояли вблизи проезжей части, смеялись с чего-то, Кристина в окно за ними наблюдала. И. — голос дрогнул, а она сложила руки в замок, пряча голову между ними. — И какой-то мудак влетел прямо в них, впечатав в стену здания. Арина погибла на месте, а Андрей — по дороге в реанимацию.

— Почему мне не дали их увидеть? — слова Ани, словно гром, разрезали наэлектризованный от нервов воздух. — Почему мне не дали с ними попрощаться? — голос вчерашней девочки был сух и твёрд. Боря сильнее сжал хрупкое плечо.

— Кристина посчитала, что тебе не стоит такое видеть. — Лиза виновато опустила голову, руками приглаживая растрёпанные волосы. — Их тела привезут сюда. Только похороны придется провести не по традициями, больше, чем через три дня.

Холодный и томительный, день длился невыносимо долго. Аня плакала, лёжа на Боре, высмаркиваясь в его растянутую домашнюю футболку. Её глаза приобрели пугающий красный оттенок, а под ними образовались впалые синяки. Хенкин сам разрывался от боли. Он любил своих дядю и тётю не меньше, чем собственных родителей. Андрей научил его играть на гитаре самые душевные песни, поэтому Борьку брали на все взрослые посиделки в качестве аккомпанемента, мужской компанией они выбирались на рыбалку по утрам так часто, что Хенкин-младший почти наизусть выучил истории из детства родаков. Тетя Арина всегда безумно вкусно готовила — семейные рецепты в её руках превращались в кулинарные шедевры, которые Боря уплетал за обе щеки, навещая Тучиных. Они прикрывали его, бесстыдника, когда он напился вместе с Аней и домой к папе полицейскому вернуться никак не мог. В их мрачном и иногда скучном Коктебеле, на удивление, именно Тучины были главными весельчаками, озарявшими своей жизнерадостностью всех вокруг. Прожили слишком коротко, но до ослепления ярко.

В восьмом часу вечера Борис почувствовал тёплую руку, трепетно скользящую по его волосам. В комнате было слишком темно, чтобы разглядеть пришедшего человека, но по чуть загрубевшей от работы коже он понял, что пришла мама.

— Нюта спит. — скорее утвердительно, чем вопрошая, проговорила Елизавета. Боря аккуратно кивнул, чтобы не разбудить наконец мирно сопящую под боком девочку. — Я рада, что вы есть друг у друга. — горько-горько выдохнула мама. — Стоит будить её на ужин?

Боря сам бы не хотел просыпаться, но живот предательски заурчал, оповещая о том, что парень явно голоден. Аню нельзя запускать, мысленно осознал для себя он. Ей нужны силы как никому другому. Шершавой ладонью он провёл по голой коже на запястье, пробуждая девочку.

— Есть пойдешь? — испуганный, будто отчитывается перед директором за очередной прогул, пробормотал он.

Она угукнула ему в плечо, неохотно поднимаясь со своеобразной подушки. Волосы растрёпаны, а глазные яблоки, казалось, вот-вот вытекут из-за выплаканных слёз, но Аня, на удивление тёти Лизы, что стояла, прикусывая кулак, и Бори, обеспокоенно разглядывающего девочку, собрала себя в кучу. Шумно сглотнув, она отпросилась в уборную и несколько раз постаралась убедить семью, что всё в возможном сейчас порядке. Упёртая и твёрдая настолько, что пулей не пробьёшь, девушка потихоньку крошилась даже в объятиях родного брата и, наученная горьким опытом, старалась скрыть все переживания.

Взглянув на своё отражение, Анна ужаснулась — веки раздуло, опухшее лицо оставляло желать лучшего. Умылась холодной водой, но этого показалось мало. Умылась ещё раз, сильнее стирая фантомную грязь ладонями. Ещё раз, ещё сильнее. Не помогает. Девочка руками опёрлась на каменный бортик раковины, разглядывая себя в зеркале, «Ты обещала быть рядом всегда» — всплыло в смешавшемся в сумасшедшее месиво разуме. Она осмотрела ставшую чужой комнату, а взгляд упал на бритвенный станок дяди Кости. Нет, не может себе этого позволить. Она наносила себе вред единственный раз, почти полгода назад, в момент тотального отчаяния, когда в Москве было совсем худо. Мама рыдала и орала на девочку, когда заметила крошечный шрамик на запястье. Ей бы не понравилось. Но она ведь больше не узнает? Мама больше ничего не узнает, подумалось вдруг. Чёртов эгоизм проснулся, заглушил крупинки совести и приказал действовать. Мысли девочки скорее были похожи на полное сумасбродство. Она включила воду, и из крана с глухим шумом хлыстнула вода. К чёрту. Аня аккуратно взяла из упаковки лезвие и приспустила домашние штаны, оголяя бедро.

— Совсем чуть-чуть, чтобы было легче. — шепнула сама себе под нос, горько усмехнувшись собственной глупости. Ювелирно тонко, еле касаясь кожи, она оставила небольшой след поверх бедренной кости. Кожу неприятно запекло. От тонкой жгучей боли мысли стали раскладываться по полочкам на предоставленные им места. Аня шикнула себе под нос и оставила ещё один тонкий порез под предыдущим. Ранки саднило. Царапинки, оставленные на коже, напоминали потрескавшиеся песчаные плиты в далекой пустыне. А Анька стоит посреди этой пустыни, утопая в зыбучих песках, вздымая вверх ладонь, чтобы показать приближающемуся каравану, что она здесь, нуждается в помощи. Только люди её не замечали, а верблюды неохотно плевались прямо в лицо. Даже далёкие караваны оставили её хрупкое тельце без внимания.

Аня спрятала в коробочку лезвие и привела себя в порядок, чтобы не оставить ни единого следа. Тучина ещё раз умылась и, наконец, расчесалась, чтобы хоть немного по-божески выглядеть. Хватит.

На кухне её встретила давящая на уши тишина, перебиваемая тяжёлыми вздохами. Хенкин-старший, недавно вернувшийся с работы, поднялся со своего места во главе стола и подошел к Тучиной, приобнимая её и оставляя на лбу лёгкий поцелуй. Словами он не горяч, но оставить племянницу без поддержки не мог. Морщинка на его лбу стянулась в кривоватую линию, редкие бледные волосы поседели. Дяде Косте тоже больно. Всё-таки они на её стороне, Анька не одна, просто боится принять руку помощи и потащить остальных за собой. Молча пережёвывая остывшую курицу уже пятую минуту, Тучина уходила в себя. Любые попытки показать остальным, что всё встаёт в своё русло, крахом провалились и были задавлены многотонными плитами неиспаряющейся боли.

Холодно и тускло прошла ещё одна ночь. Аня иногда засыпала, но и без того нервозный сон прерывался внезапными приступами паники. Дыхание перехватывало, словно на горле туго завязали верёвку, перед этим всучив в руку мыло, ноги тряслись, будто девочку било током, а тело жутко морозило. Откуда-то из лёгких, сдерживаемый предыдущим молчанием, вырвался протяжный крик, скорее похожий на ор горностая или демона, пытающегося выбраться из низших кругов ада. Мама Бори прибежала почти сразу, только Тучина не могла заглушить колючую боль, что рвалась из глубины души. Лиза, пришёптывая что-то успокаивающее, мокрой тряпкой вытирала холодный пот на кипяточном лбу девочки, прикусывая собственный язык от ужасающего зрелища. Аня больше не плакала, она молила о помощи и пощаде, выкрикивая несуразные и не складывающиеся воедино слова, стучала руками по тонкой стене и протёртому матрасу, била себя по животу, скручиваясь от болезненных ощущений.

— Господи, моя бедная, моя хорошая девочка! — причитала Хенкина, хватаясь за свои высохшие губы от испуга, пока Боря, прибежавший вслед за матерью, старался угомонить сестру. Он крепко держал девичьи запястья, впечатывая их и перекрывая одеялом, чтобы сестра не смогла себе навредить. Только всё было бесполезно —адреналин ударил ей в голову, сделав сильнее брата-переростка. — Скорую надо вызвать!

— Не стоит. — отрезал Хенкин-старший, материализовавшийся в дверном проёме с бутылочкой валерьянки. Прожжённый непонимающим взглядом жены, он постарался объясниться. — Упекут её ещё, потом разбирайся с опекой. Завари ей чай, а мы с Борей поможем.

Елизавета послушно кивнула и поспешила на кухню, оставляя племянницу в крепких и надёжных руках.

— Руки держи аккуратно, кисти разомни. — сурово, но отрезвляюще проговорил Константин Анатольевич, присаживаясь на корточки подле Аниной головы. Боря послушался и только сейчас обратил внимание на руки Тучиной — он держал запястья, а кисти оставались свободными, поэтому ногтями девушка впивалась в тонкую кожу на ладони, на которой остались тонкие полумесяцы, пропитавшиеся фиалковыми и багряными оттенками. Всё-таки отец, работающий в полиции, повидал слишком много, поэтому каждую деталь состояния, похожего на приход, знал наизусть. Многие местные бабули так и норовили принять паническую атаку любимого внучка за передоз.

Сейчас, в тусклом свете прикроватной лампы, Боря впервые за много лет увидел своего отца настолько трепетным и растроганным — он аккуратно, стараясь не навредить, разжимал челюсть племянницы, чтобы та не откусила свой язык. По его чуть морщинистой и слегка небритой щеке ползла тонкой струёй слеза.

— Борис, береги её как зеницу ока. — его очевидный наказ Боря воспринял с неким уважением и тихонько кивнул, не переставая поглаживать ладони и костяшки Тучиной.

Сильная доза валерьянки дала свои плоды, поэтому Аня смогла немного успокоиться. Выпила чай, время от времени всхлипывая и чуть ли не давясь сладкой жидкостью, и тупо смотрела в прострацию, пока тётя спрашивала в который раз о её самочувствии.

— Мам, ей надо отдохнуть. — заявил Боря, взглядом указывая на дверь. — Я буду рядом и в случае чего помогу ей.

Женщина грустно кивнула, и Хенкину-младшему, как и Тучиной, уже стал надоедать этот жест. Будто все пытаются оправдать очевидное, уже не находя более тупой отмазки, чтобы поспорить с тем, что ситуация дерьмовее некуда. Когда от коридорного света осталась лишь тонкая щёлочка, Боря переместился в горизонтальное положение, подпихивая под себя Аню, сплетая каждую её кисть в крепкий замок со своей — закутал её в кокон в надежде, что хотя бы это хоть как-то поможет сестре.

Они делали так ещё в самом детстве, когда получали тумаков от родителей. Анька не любила выслушивать от них нотации, не любила, когда они повышают голос, поэтому потом запиралась в своей комнате, уткнувшись носом в подушку и не реагируя ни на какие внешние раздражители. Только Боря спасал, пробираясь к ней в комнату через сдвоенный с соседней комнатой балкон.

— Ну, чего ты раскисла? — всегда одна и та же фраза, заставляющая удивиться собственному глупому поведению и устыдиться взрывному характеру. Боря не станет отчитывать её, наоборот, обнимет крепко-крепко, ютясь с ней на одной кровати, и запутает в своеобразный кокон длиннющими руками. Ногу закинет на её, а иногда толстое одеяло между ними подложит, чтобы шанса выбраться совсем не оставалось. И Аньке тогда становилось весело и спокойно, хотя очень жарко от давящего всем своим весом лося. Сквозь плотный пух одеяла Боря слышал родной смех, расплываясь в улыбке.

Он не знал, поможет ли этот излюбленный метод успокоить Тучину сейчас, но отступить уж точно не мог себе позволить. Заковал её цепью из своего тела и принялся томно дышать в ухо, отчего Тучина точно успокоилась, о смехе мечтать было рано. Почувствовав нотки уюта, Аня смогла заснуть. Сознание смоляным дымом покрылось, а лишние мысли улетучились, поэтому даже кошмары не пугали её больную голову.

Следующая неделя прошла под этим же дымом, которым Аня, словно плотной блэк-аут шторой, пыталась загородить себя от внешнего мира.

Мел, Киса и Рита заходили навестить её, но Лизавета надолго их не пустила, убеждая ребят, что их подруге необходим отдых и крепкий сон. Егор, незаметно для остальных, оставил под подушкой Тучиной сложенный в несколько раз листок — стих, меланхоличный, от первых строк которого разрывалось сердце. Киса смотрел на девушку стеклянными глазами и почему-то в нём она увидела своё пугающее отражение. Аня, стараясь отвлечься от самокопания, осознала, что Ваня сильно изменился с их последней встречи. Рита ревела, а мальчики её чуть ли не за уши отрывали от Тучки, чтобы Мельникова не подливала масла в огонь. «Я с тобой, только не пропадай, моя любимая!» — шепнула она подруге, когда мальчики вылокли её из комнаты.

Анна ела немного, пила чай и перед сном принимала добрую долю валерьянки, чтобы, не дай Бог, не проснуться в криках и холодном поту. Маленькое чирканье дядиной бритвой по бедру стало своеобразным ритуалом. Слабая пекущая боль возвращала в реальность, заставляя в который раз осознать, что всё происходит на самом деле. А потом она снова прирастала к кровати, саму себя сковывая в мнимой клетке. Тяжелое одеяло, набитое гусиным пером, придавливало её к жёсткому матрасу. Аня потела, дрожала от холода, но ощущение температуры бесследно испарилось. Осталась пустая бесформенная оболочка. Елизавета очень беспокоилась о состоянии племянницы, поэтому плясала вокруг неё как могла, взяла отгул на работе, чтобы не оставлять девушку одну. Только вот Аня не могла сказать ей, что мамины глаза и белокурые косы продолжают маячить у неё перед глазами, опрокидывая в волны воспоминаний, закручивая в них, как в самый сильный шторм. Прошла неделя, и уже, в двенадцатом часу ночи, должна была наступить вторая, а у Аньки только тогда получилось надолго сомкнуть глаза.

Бушующее море, беспрестанный ветер и мелкая галька под ногами — она на секунду подумала, что умерла вместе с родителями и попала в рай, но вроде бы это был просто сон. Сомнений добавили два силуэта, маячащие у самой кромки морской. Один был стройный, с длинными волосами, а второй — повыше и покруглее, с короткой стрижкой и выпуклой бородкой. Проморгавшись и разлепив глаза, Аня увидела маму и папу и резвой походкой устремилась к ним. Мама, стоящая вполоборота, рукой тянулась к дочери.

— Вы меня на тот свет зовёте? — неожиданно для самой себя выпалила Тучина и отскочила назад, как ошпаренная, ударяя себя ладонью по губам.

— Нет, моя милая. Мы просто не успели попрощаться. — голос мамы ласковый, словно нежное море, омывающее её тонкие ступни. — Мне так жаль, что я не смогу сдержать своё обещание. — любуясь дочерью, Арина первой утренней птичкой пропела свои слова. — Но помни, что мы всегда будем здесь.

Пальцем она показала на межреберное пространство девочки.

— Мам, какая банальщина! Я не хочу так! — Аня упала на колени, давая волнам окатить себя с ног до головы, и ухватилась за мамину юбку.

— Но твоё сердце здесь, Нюта. — отец, впервые промолвивший слово в этом необычном разговоре, показал на море. — И наши души всегда будут здесь.

— Папа прав, как всегда! — воскликнула мама, проводя пальцем одной руки по щеке Андрея, а другой — по дрожащей нижней челюсти Анны. —Приходи к нам, но только чтобы навестить! И не стремись в самую глубь. Мы будем наблюдать за тобой, только не вздумай опускать руки. Я знаю, ты сильнее, чем сейчас себе кажешься. Докажи нам, что ты сможешь прожить свою жизнь ярко и счастливо, как ты всегда этого хотела.

Аня не успела моргнуть, как родные силуэты стали исчезать в воздухе, то отдаляясь на расстояние двадцати метров, то приближаясь и улыбаясь прямо перед её лицом. «Мам, ты будешь мной гордиться» — в полусне прошептала Тучина, окончательно распахивая тяжёлые веки. Боря мерно сопел рядом, и ей ничего не оставалось, кроме как разбудить его, пнув локтем в бок.

— Поехали на море, Борь.

— Мгм, завтра. — сонно заплёл он, до конца не вникая в происходящее.

Ещё один удар в бок помог окончательно проснуться. От горящих глаз сестры сон как рукой сняло.

— Ты думаешь, эти ленивые жопы не спят? — только разбуженный Хенкин напоминал вылупившегося птенца — жёлтенький пушок на голове, распетушившийся в разные стороны, заспанные глаза и еле плетущийся язык. Он едва попадал по клавишам, старательно печатая в «Таких друзей за хуй в музей» душещипательный рассказ о необходимости выбраться на пляж именно сейчас.

— Жопу ставлю, что не спят. — как-то просто ответила Аня, приглаживая растрепавшиеся кудри брата. Сквозь пелену отчаяния её лёгкая улыбка казалась до одури болезненной.

За время жизни в Коктебеле ночное море стало у них своеобразным символом умиротворения. Поссорившись друг с другом или получив тумаков от родителей, после расставаний и разочарований, они мчались на неспокойный пляж, укладывались на забивающийся в уши и глаза песок, отпуская свои эмоции в беспощадную стихию. Анна даже придумала игру — кто перекрикнет монотонный шум ветра, будет победителем. И они бежали навстречу сносящим с ног потокам, надрывая глотку так, что наследующий день горло не позволяло даже слабо хихикнуть, а потом смеялись долго и звонко, поваливая друг друга, кувыркаясь вниз по склону, как сосиски на конвейере.

Сбежать из дома в третьем часу ночи оказалось непростой задачей. Мама Бори в последние дни спала слишком чутко, поэтому, услышав копошение в коридоре, сразу выбежала из комнаты, на ходу поправляя ночнушку и прилизывая дребезжащей ладонью взлохмаченные после сна прядки густых волос. Вставив руки в боки, она с непониманием уставилась на шкерящихся брата и сестру, недовольно хмыкая и причитая себе что-то под нос.

— Мы до моря и обратно, ма. — Хенк почесал затылок, разлепляя глаза. Елизавету такой ответ не устроил, и она уж было начала читать нотации, но Тучина перебила её.

— Тётя Лиза, не волнуйтесь! Чтобы лучше спать, мне нужно воздухом подышать, а ничего не работает лучше морского бриза. — затараторила девочка, округлив глазки. Её приёмы были знакомы всей семье, но никто не мог устоять перед щенячей мордочкой и жалобным тоном. — Обещаю, завтра мы встанем пораньше и поможем вам с уборкой!

— Ой, ладно. Только будьте аккуратны, в воду не заходить! — приказала Хенкина, грозя указательным пальцем. Возможно, для матери поступок опрометчивый, но потушить впервые за долгое время загоревшиеся глаза племяшки она физически не могла.

Беспокойный ветер, даже через плотную дутую куртку, покалывал кожу, забрасывая поздних путников маленькими камушками, вздымая их с дороги и целясь прямо в самые слабые места. Благо Боря уговорил Тучку надеть шлем, хотя сам морщился от бьющих по глазам мощных струй, но отлично справлялся с манёврами на излюбленном мотоцикле. Рёв мотора глухим эхом разносился по дворам, взлетая до верхних этажей, оставляя без сна всех жителей Коктебеля, таящихся за тонкими стенами.

Когда где-то вдали послышалась вторая волна беспощадного воя, Анька, крепко хватавшаяся за куртку брата тонкими пальцами, аккуратно обернулась и сквозь стремительно утекающие по обе стороны дома разглядела бежевую полосу, размывающуюся над приближающейся фигурой — шарф Мела. Они не спят и сейчас на всей скорости мчатся навстречу неизвестности. Сама того не осознавая, Тучина взвизгнула от радости, чуть ли не падая с транспорта, ёрзая попой на месте, из-за чего получила презрительный кряк от Бориса.

Дорога заняла не более пятнадцати минут, но и этого времени хватило, чтобы сердце выработало нереальное количество адреналина. Сойдя с жестяного коня, Анька запрыгала на месте, расставляя руки в стороны, будто обнимая ласкающие её шею и щёки порывы ветра. Радостно визжа, она побежала вперёд, перебойно вдыхая солёный воздух, перепрыгивая на разлежавшихся валунах. Хенк обернулся к ребятам, непонимающе вздирая плечи.

— Она просто проснулась и убедила меня в том, что нам необходимо прямо сейчас отправиться на море. — тараторил он, не веря своим словам. Сестра засыпала у него на руках, хлюпая носом и дрожа от морального истощения, а проснулась абсолютно новым человеком. Он всю неделю, сглатывал острый ком боли, смотря на Аню, что места себе не находила. Она заметно истощала, понятное дело, ведь кусок в горло не лез, торчала в ванной по несколько часов, но сейчас он рад делить с ней внезапный приступ радости, объяснение которому никак не мог найти.

— Может, приняла что, пока ты не видел? —хмыкнул Киса, почёсывая затылок. Боря стукнул того кулаком в плечо.

— Приснилось что-то. — заявил Меленин, устремившись к подруге.

Догнать пулю, запрятанную в мягкой точке у девочки, было бы почти невозможно, если бы она, уже изнемогая от внезапной физической активности, не уселась на огромный камень. Она всегда была такой — чуть что взбредёт в её сумасшедшую головушку, помчится к своей цели, не оборачиваясь на людей вокруг, не желая даже знать, что подумают остальные. А ребята всегда за ней бредут, высоко задрав нос, гордятся, что она у них такая растормошенная и зажигательная. Сейчас, правда, что-то не так было с этой взбудораженной головой.

Место для ночных посиделок она по наитию выбрала отличное — впереди стелилась водная гладь, темноту которой разрезала блестящая лунная дорожка. Луна, необъятный шар, наблюдающий за ними, была так близко, что можно было разглядеть каждый кратер, оставленный суровыми метеоритами. Трава на холме вся извивалась под порывами ветра, а в метрах десяти от них водная дорожка пожирала перемешанный с галькой песок, то зацеловывая, то ударяя холодную землю. Послушно, словно верные псы, ребята уселись рядом с Аней, свесив ноги с мощного камня. Мел, Киса, Туча и Хенк — так они сидели в прошлом году, в позапрошлом и много лет назад. Гендоса не хватало, но тот беспробудно храпел после завоза на работе, поэтому его никто не судил. Тучина оглянулась на друзей, весело хмыкнув и вновь устремила свой взгляд далеко-далеко за горизонт, где небо, покрытое редкими свинцовыми тучами, делило тонкую грань с тёмным-тёмным морем.

— Ты как? — разрезал застоявшуюся тишину Хенкин, подкладывая под Аню её же куртку, чтобы она не простудилась.

Анна сначала промолчала, видно, раскладывая по полочкам собственные мысли, за крючок выцепляя из бесконечного потока самое важное.

— Мне мама с папой приснились. — тонкие уголки губ дрогнули, формируясь в грустную улыбку. Рукой она провела будто по морской глади. — Вот тут стояли.

Она вновь замолчала, прислушиваясь к сбившемуся дыханию друзей. Они же притихли, давая ей возможность собрать мысли в цело.

— Не думайте, что я совсем с ума сошла. Просто одна вещь, которую мне сказала мама, очень тронула. «Ярко и счастливо, как ты всегда этого хотела». — она шумно выдохнула, смахивая последнюю слезу, плавно струящуюся по впалой щеке.

— Мы иначе не дадим тебе барахтаться в этом дерьме. Только так, Тучёныш. — умозаключил Ваня, укладывая руку на хрупкое девичье плечо. Следом её придавили ещё две или три лапы, разобрать она не смогла. Три крепких мужских тела повалили её на камень всем своим весом, надрывисто дыша в уши и шею, то и дело хихикая или выкрикивая протяжное «еее».

— Мам, пап, я сделаю это ради вас. — шепнула она кому-то в плечо, а потом залилась звонким смехом.

Чайка, парящая над морем, явно ощущая своё превосходство над ещё дремлющими подружками-болтушками, громко загоготала, оповещая город о приходе солнца. Тонкой-тонкой полосой выглянула красная звезда.