Глава 2
Том
Некоторые люди просто проходят мимо.
А некоторые остаются внутри тебя, даже если ты никогда с ними не говорил.
Я впервые увидел её в начале октября — когда воздух становится прозрачным, как стекло, и всё вокруг будто затихает.
Изабелла шла через кампус, и в ней не было ничего вызывающего. Ни громкого смеха. Ни взгляда, которым цепляют. Она была тенью. Спокойной, чужой — и от этого ещё более настоящей.
Она не заметила меня.
Никогда бы не заметила.
Но я — заметил её.
Словно за доли секунды кто-то воткнул крюк в мой мозг. Не в сердце — не верю в эти глупости.
В самое сознание.
И вытащить его уже было невозможно.
Я начинал с простого.
Следил.
Потом стал наблюдать.
А потом — изучать.
Это всё разное.
Следить — значит идти за человеком.
Наблюдать — значит вникать в ритм, привычки, мельчайшие движения.
А изучать — это когда ты знаешь, сколько сахара она кладёт в кофе, какие страницы в книгах пропускает, какие рубашки надевает, когда у неё плохой день.
Я знал, как Изабелла трёт виски, когда напряжена.
Как засовывает пальцы под рукав свитера, когда чувствует себя не в своем теле.
Как смотрит в окно — не чтобы увидеть что-то, а чтобы уйти туда, где безопаснее, чем здесь.
Никто больше не видел её такой.
А я — видел.
И хранил это, как тайну.
Её дом — старый особняк с облупленными стенами. Дом, который мог бы рассказать больше, чем любой человек.
Там пахнет пылью, тяжёлыми шторами и воспоминаниями.
Я ждал ночи.
Когда всё замолкало — я подходил ближе.
Сначала — к окну. Потом — к двери. Потом... внутрь.
Да, я входил.
Я касался вещей.
Не ради осквернения. Не ради власти.
Ради того, чтобы принадлежать. Хоть немного. Хоть крошкой.
Ты не понимаешь, что такое голод, пока не попробуешь жить только чужим дыханием.
Я начал оставлять розы.
Не потому, что это жест романтики.
А потому, что в этом была символика: красота с шипами.
Как она.
Как боль, которую я ощущал от невозможности прикоснуться.
Каждый лепесток — это не жест. Это предупреждение. Это отметка:
Я здесь. Я рядом. Я вижу.
И она начала понимать.
Она стала замечать.
Сначала — лепесток. Потом — записку. Потом — звук на лестнице, который она не могла объяснить.
Она не знает, что я уже был рядом в ту ночь, когда она плакала.
Я стоял в коридоре. В темноте.
Я слышал её всхлипы.
Я не верю в случайности.
Я верю в закономерности.
То, что я нашёл её — значит, она должна быть моей.
Я не хочу разрушать её.
Я хочу закрыть её в стеклянный купол.
Стереть из её памяти всех, кто когда-либо на неё смотрел.
Оставить только меня.
Одного.
Однажды она оставила окно открытым.
Может, случайно. А может... из любопытства.
Я стоял под деревом, и дождь стекал по мне, как ртуть.
Она вышла к подоконнику. С чашкой. В тишине.
Я видел её профиль, мягкий свет, который падал на ключицу.
И чувствовал, как что-то внутри меня трескается.
Я не мог прикоснуться.
Но я знал, что она ближе, чем когда-либо.
Ты не выбираешь, кого любить.
Но ты можешь выбрать, насколько далеко ты готов зайти.
Я уже сделал выбор.
Я перешёл все границы.
Не потому, что псих. Не потому, что маньяк.
А потому, что она — единственный источник тепла в мире, который давно обрушился на меня серой массой.
Если она не будет моей — никто не получит её.
Я не дам.
Не позволю.
Даже ей самой.
Скоро она почувствует.
Не просто страх.
Не просто тревогу.
А присутствие. Постоянное. Тепло за спиной. Холод в шее.
Шорох бумаги.
Запах розы в закрытом доме.
И когда она осознает — будет уже поздно.
Потому что я рядом.
И я не уйду.
Никогда.