Кто-то всё же пришёл
В ванной пахло старым шампунем и холодной водой. Джисон сидел на полу, спиной к двери, сжавшись в комок. Свет не включал. Только слабое, почти умирающее освещение из коридора пробивалось снизу — узкой полоской под дверью. В наушниках играла песня, которую он слушал, наверное, уже сотый раз. Тихий голос будто шептал ему на ухо: «Останься… пожалуйста…»
Он не плакал вслух. Просто капало. Как из крана, который не закрыли до конца. Слёзы стекали по щекам, капали на худи, исчезали в сером ворсе.
В руке он сжимал мятый лист бумаги. Минхо. Его почерк. Та записка.
"Не спи тут. Замёрзнешь. Хотя бы закрой дверь покрепче. – М."
Иногда Джисон смотрел на эти слова и чувствовал, будто ему есть зачем вставать.
А иногда — как сейчас — он только сильнее проваливался.
Потому что знал: это неправда. Все отступают. Все уходят. Минхо тоже уйдёт.
И тогда — что останется?
Он зажмурился, вдавив лоб в колени. Хотел, чтобы весь мир замолчал. Чтобы его не было.
Хотел исчезнуть. Но...
Что-то щёлкнуло.
Далеко — где-то внизу. Потом — лёгкие шаги по лестнице.
Он затаился. Стер звук в наушниках. Сердце громко стучало в груди, будто кто-то пытался выломать ему рёбра изнутри.
Стук. Мягкий. Почти несмелый.
— Джисон?.. — голос. Тёплый, низкий. Женский.
Он замер.
— Это Юна. Я… я просто пришла.
Пауза.
— Ты ведь здесь, да?
Он не шевелился. Не мог. Голос пробил сквозь него — как будто где-то в груди дрогнуло что-то забытое.
— Я звонила. Писала. Меня не пускали. Мама сказала, что ты на каникулах.
Юна выдохнула.
— Я не поверила. И вот... я тут.
Он прижал лоб к коленям. Так сильно, что стало больно. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким.
Даже она.
— Помнишь, как мы прятались у бабушки под столом, когда она ругалась на папу? — продолжала Юна. — Ты всегда сидел с закрытыми глазами. Говорил: «Если не видеть — значит, этого нет».
Уголок его губ чуть дрогнул. Почти незаметно. Но он не ответил.
— Я не стану ничего спрашивать, Джисон. Не буду лезть.
Только скажи… можно я войду?
Он медленно потянулся, руки дрожали. Щелчок замка был почти неслышен — но он прозвучал, как удар молнии.
Дверь чуть приоткрылась. Юна выглянула осторожно, будто боялась спугнуть птицу.
Увидела его — сидящего на полу, в темноте. Щёки мокрые, волосы растрёпаны, худи слишком большое. Он выглядел не просто уставшим — сломанным.
Она не ахнула, не задала вопросов, не бросилась с расспросами. Просто опустилась на колени и села рядом, не касаясь его.
— Я купила твой любимый горячий шоколад, — прошептала. — С корицей. В термосе. Он чуть остыл, но ещё тёплый.
Он не ответил. Но вдруг резко двинулся — и прижался к ней. Словно провалился в неё.
Юна не колебалась. Обняла.
Медленно. Мягко. Как когда-то, в детстве.
И он заплакал. Настояще. Громко. С хрипами.
Плечи вздрагивали. Звуки были уродливые, рваные. Он плакал так, как плачут не один час — когда больше не можешь держать.
Юна прижала его ближе. Погладила по голове.
— Всё хорошо, малыш. Всё-всё. Я здесь. Я слышу.
— Я… я не… — он попытался говорить, но в горле пересохло.
— Тсс. Не нужно.
Она держала его крепко. Как будто хотела закрыть собой от всего.
— Никто не видит, как больно, — прошептал он, почти в себя. — Все смотрят… и будто радуются.
— Я вижу, — сказала Юна. — Всегда видела.
Они замолчали.
Прошло, может, десять минут. Может, сорок.
Тишина в ванной казалась другим миром. Здесь не было крика родителей, не было пустоты, не было Минхо, который не отвечает.
Была только она.
— Они знают, что со мной что-то не так, — сказал он вдруг. — И им всё равно. Иногда кажется, они даже… хотят, чтобы я…
Он не закончил.
Юна глубже вдохнула.
— Они не имеют права на тебя. Ни один человек не имеет.
Она чуть отстранилась, заглянула ему в глаза.
— Ты — не их продукт. Ты не сломанный. Ты живой. И это уже подвиг.
Он смотрел на неё. На её глаза, в которых не было страха. Только злость и любовь вперемешку.
И он вдруг понял — она не уйдёт. Не отвернётся. Не сдастся.
— Я не могу всё исправить, — сказала она. — Но могу быть рядом. Хоть немного. Пока ты не встанешь сам.
Он кивнул. Слишком тихо.
Она протянула термос. Он взял. Сделал глоток. Шоколад действительно был с корицей.
— Я больше не спрошу, что случилось. Только одно скажу.
Юна улыбнулась. Устало. Но тепло.
— Ты мне нужен. Ты — это ты. Даже если тебе кажется, что ты уже ничто.
И он заплакал снова. Но уже по-другому. Как будто в нём оттаивал лёд, который он носил в себе годами.