Слишком близко
Минхо сидел на полу, у стены, с учебником на коленях и карандашом во рту.
— Ты хоть раз в жизни открывал эту книгу? — спросил он, указывая на страницу с подписью «Цитоплазма и органеллы».
— Я её пару раз ронял, — с невинным лицом ответил Хан. — Это считается?
— Ронять мозги — у тебя, похоже, семейное.
Хан фыркнул и кинул в него подушкой. Минхо, не ожидав, едва не опрокинул кружку с чаем.
— Эй! Это было покушение!
— На твоё терпение, да.
Они уже полчаса «учились». На деле — больше смеялись. Минхо объяснял, Хан путался, делал вид, что всё понял, а потом снова сыпал вопросами. Было легко, почти по-настоящему легко.
— Подожди, это митохондрия или… или та штука, что выглядит как боб?
— Это и есть боб. Энергобоб, — сказал Минхо с серьёзным видом. — Не пиши так в тетради, клянусь.
— Поздно, уже нарисовал.
Хан показал рисунок — убогий овал с глазами и подписью: «МИТОХОНДРИЯ (ЗЛАЯ)». Минхо засмеялся, потом вздохнул.
— Ты безнадёжен.
— Поэтому я и позвал тебя.
На минуту в комнате повисла тишина. Хан смотрел в книгу, но глаза его не читали. Минхо снова уставился в тетрадь, стараясь не думать — и не чувствовать.
— Тут жарко, — пробормотал Хан, стягивая кофту. Минхо краем глаза заметил бинт на его запястье. Но ничего не сказал.
Они оказались ближе, чем минуту назад. Сначала — плечами. Потом — локтями. Потом всё просто... сблизилось. Минхо почувствовал, как дёрнулось в груди. А потом Хан поднял взгляд. Он смотрел открыто. Слишком открыто.
— Ты всегда такой… странный, — тихо сказал он. — Злой, но добрый.
— Ты всегда такой... непонятный, — ответил Минхо. — Сломанный, но живой.
— Не знаю, зачем ты всё ещё рядом.
— А я знаю.
Они не пошевелились. Линия между шуткой и чем-то настоящим стала слишком тонкой. Глаза встретились, дыхание смешалось. Лицо Хана было близко. Слишком близко.
Минхо не знал, кто потянулся первым. Всё длилось долю секунды — вот щека, вот губы, вот дрожащий вдох. Почти. Почти прикосновение.
Громкий хлопок двери.
— Джисон!
Хан вздрогнул и резко отпрянул. В комнату ворвался отец — высокий, с холодным лицом, в мокрой куртке. Его глаза метнулись от Хана к Минхо. И снова к Хану.
— Что тут происходит?! — голос — глухой, почти хриплый от ярости. — Кто это?! Почему он тут?!
— Это просто… учёба… — начал Хан.
— Врёшь! — он шагнул ближе. — Ты привёл кого-то в мой дом? После всего?!
Он замахнулся. Не ударил — пока. Но движение было слишком явным.
Минхо поднялся.
— Эй. Не трогайте его, — сказал он, не повышая голос. Но твёрдо.
Отец посмотрел на него, как на что-то грязное.
— А ты кто такой вообще, а? Хочешь лезть не в своё дело?
— Папа, хватит, — резко сказал Хан, став между ними. Его глаза метались: страх, гнев, стыд.
Он бросил быстрый взгляд на Минхо — молчаливый, умоляющий: не надо. Минхо понял. И отступил.
Он собрал тетрадки, учебник, не глядя ни на кого. Сунул карандаш в рюкзак, застегнул молнию. Хан стоял, застывший, с прямой спиной. Его отец всё ещё кипел от ярости, но пока молчал.
Минхо пошёл к двери. Прошёл мимо, ничего не сказав. Но перед выходом задержался в коридоре.
Там стояла мать Хана. Она держала в руке бокал вина, в другой — мобильник. На Минхо она посмотрела с презрением, будто он был таракан, случайно заползший в гостиную.
— Вот ещё один, — пробормотала она. — Только этого нам и не хватало.
Она посмотрела на него сверху вниз.
— Следующий раз думай, куда суёшься. Ты нам здесь никто.
Она плюнула под ноги — не буквально, но взгляд был хуже.
Минхо не сказал ничего. Только вышел. Медленно, не оборачиваясь.
***
На улице было прохладно. День уже ушёл, на небе мерцали фонари и отражения окон. Минхо остановился, положил ладони на перила лестницы и закрыл глаза.
В груди было тяжело. Он слышал крик, словно эхо, и видел глаза Хана — те, что просили не вмешиваться.
Он всё сделал правильно. Всё... как надо. Но почему тогда внутри было ощущение, будто он предал?
Он глубоко вздохнул. Повернулся и пошёл прочь. Один.