Глава 27: Только моя
Сара
Я держала его за запястье, не отводя взгляда. Он вёл себя странно — словно боролся сам с собой. Я не знала, что с ним происходит, но догадывалась.Кажется, я нащупала его слабые места. Ему нужно тепло — моё тепло.
Он этого не заслуживает. Он преступник. Кровавый убийца.
Но если я хочу выжить, если хочу уйти отсюда и не сойти с ума от боли, — мне придётся сделать этот шаг.
Я хочу, чтобы он снова стал человеком. Не чудовищем.
Пусть все скажут, что я глупа. Что невозможно вытащить свет из тьмы, но я всё равно попробую.И кажется... он делает первый шаг. Он начинает чувствовать.А это — уже знак.
— Ты не должен принимать эти лекарства, — повторила я тихо. — Тебе это не нужно, Дами.
Я нарочно использовала это имя — детское, забытое, — надеясь, что оно пробудит в нём хоть крупицу жалости. Напомнит, что когда-то я играла с ним. Что он был другим.
Он замер. На миг растерялся. А потом резко подошёл ближе, встал между моих ног. Зеркало за моей спиной дрогнуло.
— Почему ты так меня называешь? — шепчет он, заправляя прядь моих волос за ухо.
— Потому что мне хочется, — отвечаю я. — Ты же сам говорил, что я звала тебя так в детстве.
— Да, — кивнул он. — Только ты так называла. И только ты... любила. Не видела во мне монстра, как все остальные.
— Я и сейчас не вижу, — прошептала я. — Я не верю, что ты... чудовище.
Он схватил мою голову обеими руками. Его дыхание было тяжёлым, неровным — как у зверя, загнанного в угол и готового броситься.
Большой палец скользнул по моей нижней губе, и я невольно выдохнула.
Страх обжёг изнутри. В любую секунду он мог ударить. Или сделать нечто хуже. От него можно было ожидать всего.
Я всё ещё сжимала его запястье. Под кожей бился пульс, будто и он сам боролся с собой.
Он смотрел на меня, глаза тёмные, как безлунная ночь, и я видела, что он на грани.
И вдруг, без предупреждения, он наклонился.
Резко.
Ни слова.
Ни звука.
Только его губы на моей нижней губе.
Он взял её — не укусил, не впился, а взял.
Мягко, но властно.
Потянул в себя.
Проглотил.
Я замерла.
Что он делает? Почему я не двигаюсь? Почему не отталкиваю?
Ни движения.
Ни ответа.
Только наблюдала.
Сердце колотилось в ушах — так громко, будто стучало прямо внутри черепа.
Потом — верхняя губа.
Он прижался к ней, приоткрыл рот, и я почувствовала его дыхание.
Он слишком близко. Слишком живой. Слишком настоящий. Это не может быть он. Не тот, кого я знаю.
Я вспомнила слова Алиши:«Он никогда ни с кем не целуется.»
А он... целует.
И не просто целует.
Он входит.
Язык скользнул между моих губ.
Раздвинул их.
Нашёл мой язык.
Я должна остановить его. Должна. Но не могу. Моё тело будто не слушается.
Я не отвечала.
Просто позволяла.
Он двигался медленно, но глубоко.
Каждое движение будто вырывает из меня воздух. Я не знаю — это страх или что-то другое. Что-то, что страшнее самого страха.
Слюна — его, моя — смешалась, стекала по подбородку.
Он не стеснялся.
Не сдерживался.
Ему всё можно. А мне — только дышать. Смотреть. Терпеть. Или... чувствовать?
Губы — мокрые.
Зубы — лёгкий скрежет.
Язык — обвил мой, прижал, отпустил, снова прижал.
Я чувствовала вкус — его.
Не крови.
Не ярости.
Тепла.
И это тепло страшило меня сильнее, чем его жестокость. Потому что я не понимала, почему оно мне не отвратительно.
Он держал моё лицо — ладони тёплые, дрожащие.
Не сжимал.
Не давил.
Просил.
Я всё ещё не отвечала.
Но и не отстранялась.
Он оторвался на миг — дышал мне в губы.
Глаза в глаза.
— Черт... — выдохнул он. — у тебя очень сладкие губы.
И снова впился.
Глубже.
Мокрее.
Я почувствовала неожиданную мягкость с его стороны. Нежность — от него. От того, кто всегда приносил боль.
Он был осторожен, и я оцепенела, не смея ни пошевелиться, ни вдохнуть глубже.
Просто позволяла ему делать всё, что он хочет — боялась, что любое неверное движение разрушит это хрупкое, невозможное мгновение.
Его губы не отрывались от моих, всё глубже, всё влажнее, язык скользил, обволакивал, будто он хотел запомнить каждый миллиметр моего рта.
Я всё ещё не отвечала, но уже не могла остановить дрожь, которая бежала по коже.
Он не отпускал моего лица, ладони тёплые, но теперь одна из них соскользнула вниз, по шее, по ключице, и я почувствовала, как пальцы зацепили край ночнушки.
Он не оторвался.
Не прервал поцелуй.
Просто потянул ткань вверх, медленно, пока она не собралась у талии.
Я ахнула, в его рот.
Он проглотил звук.
Губы всё ещё на моих, язык всё ещё танцевал, а рука уже легла на голое бедро, кожа к коже.
Пальцы сжали, не сильно, но ощутимо, вдавили в мягкость.
Я вздрогнула.
Он не остановился.
Рука поднялась выше, по внутренней стороне бедра.
Я чувствовала каждый миллиметр его прикосновения, как электрический разряд.
Вторая рука скользнула под ночнушку, нашла грудь.
Сжала.
Легко.
Потом сильнее.
Сосок оказался между пальцами, он покрутил его, не отрываясь от поцелуя, не давая мне отдышаться.
Я задыхалась, в его рот, в его язык.
Он прижал меня ближе, бедро к бедру, и я почувствовала, как он твёрд, как он горит.
Но не грубо.
Не как раньше.
Я всё ещё не отвечала губами.
Но почувствовала, что он сдался — что он хочет меня. И тут же знала: взорваться он может в любой момент.
Он отстранился, тяжело дыша.
— Ты моя... — шепчет он, прерываясь от каждого вдоха, — и никто тебя у меня не отнимет.
Я не поняла до конца, что он имел в виду, но слова эти меня испугали.
— И я убью любого, кто хоть пальцем коснётся тебя, — прошипел он.
Дыхание мое участилось; я смотрела прямо ему в глаза. Он прижался лбом к моему лбу, его дыхание ложилось мне на губы. Страх усилился, как ледяной прилив.
Его сильная рука опёрлась мне на колено.
Неужели он стал одержим?Неужели я совершила глупость?
Он... разве это любовь?
Если да — значит он никогда меня не отпустит. Будет держать в цепи.
Сердце забилось ещё быстрее.
Я посмотрела в его глаза — и увидела не тепло.
Не нежность.
Одержимость.
Чистую.
Горячую.
Безумную.
Я поняла.
Я ошиблась.
Он не стал человеком.
Он просто переключился.
С ярости — на меня.
— Дами... — прошептала я, голос дрожал. — Ты... ты пугаешь меня.
Он не услышал.
Или не захотел.
— Ты моя, — повторил он твёрже. — Только моя!
Я попыталась отстраниться.
Легко.
Но он не дал.
Рука с колена сжалась.
Не больно.
Но не отпустит.
— Я не... — начала я, но он перебил.
— Ты не понимаешь. — Его голос — хрип. — Я чувствую тебя. Впервые. Ты — моя. Моя блядь! И будешь моей и в этой жизни и после смерти.
Я сглотнула.
— А если я не хочу быть твоей?
Он замер.
Глаза сузились.
— Ты уже моя.
Я почувствовала холод.
Он не отпустит.
Никогда.
Я сделала ошибку.
Дала ему тепло — и он сожрал его.
Теперь я — не человек.
Я — его.
Вещь.
Трофей.
Кровь.
Нужно поскорее свалить отсюда.
— Не пытайся сбежать от меня, — прошептал он, читая мои мысли. — Я найду тебя, даже если ты спрячешься хоть на краю света.
Его слова повисли в воздухе. Я замерла, сердце колотилось в груди, отдаваясь эхом в ушах.
"Я найду тебя, даже если ты спрячешься хоть на краю света."
Вдруг его руки, такие сильные, обхватили меня за талию. Резко, без предупреждения. Я ахнула, инстинктивно вцепившись в его плечи, чтобы не упасть. Он поднял меня на руки, как будто я ничего не весила. Мои ноги болтались в воздухе, ночнушка задралась ещё выше, обнажив бёдра полностью.
— Дамьен! — вырвалось у меня, голос дрожал от смеси страха и неожиданности.
Он не ответил. Только впился в мои губы снова, жадно, глубоко, с той же одержимостью, что горела в его глазах.
Поцелуй был мокрым, горячим, его язык ворвался в мой рот, требуя, завоёвывая. Я не сопротивлялась — не могла. Тело предавало, дрожало под его напором, но разум кричал: беги.
Пока он держал меня на руках, шагая к кровати, я чувствовала, как его сердце бьётся ровно под моей ладонью, прижатой к его груди.
Он подошёл к краю кровати и швырнул меня на матрас. Я подпрыгнула на мягком, волосы разметались по подушке, ночнушка задралась до груди, обнажив всё.
Я попыталась сесть, прикрыться руками, но он уже навис надо мной, коленом раздвигая мои ноги, прижимаясь всем телом.
— Ты моя, — прорычал он. — И я возьму тебя. Сейчас.
Его губы упали на мою шею, жадно целуя, покусывая кожу. Я задрожала — от страха, от холода, от того, как его дыхание обжигало.
Он наслаждался, медленно, смакуя каждое прикосновение. Руки скользнули по моим бокам, срывая ночнушку полностью, оставляя меня голой под ним.
Я не сопротивлялась. Позволяла. Боялась, что любое движение разожжёт в нём ярость, ту самую, что сменилась на эту безумную страсть.
Его язык провёл по моей ноге — от лодыжки вверх, медленно, влажно, оставляя след из поцелуев и слюны. По икре, по колену, по внутренней стороне бедра. Я вздрогнула, мышцы напряглись, но ноги не сомкнула. Он поднимался выше, губы касались кожи, язык кружил, пробовал на вкус.
— Дамьен... — прошептала я, голос сорвался.
Он не остановился. Поднялся к животу, язык скользнул по пупку, обвёл его, потом провёл дорожку вверх, между рёбер. Губы захватывали кожу, сосали, оставляя красные следы.
Он наслаждался — каждым вздохом, каждой дрожью.
Его руки держали мои бёдра, раздвигая шире, прижимая к матрасу. Я чувствовала его твёрдость между ног, но он не торопился. Медлил. Мучил.
Я дрожала сильнее, слёзы жгли глаза. Не от боли — от ужаса.
Он не отпустит.
Никогда.
Это не любовь.
Это клетка.
Но тело... тело позволяло.
Подчинялось.
Ждало следующего прикосновения.
Его губы поднялись к моей груди, язык обвёл сосок, потом второй, зубы слегка прикусили — не больно, но ощутимо. Я всхлипнула, слёзы катились по вискам, впитываясь в подушку. Он заметил. Поднял голову, глаза горели, как угли.
— Плачешь? — хрипло спросил он, проводя большим пальцем по моей щеке, размазывая влагу. — Хорошо. Плачь. Это значит, ты чувствуешь.
Я не ответила.
Только дрожала.
Его рука скользнула вниз, между ног, пальцы раздвинули складки, нашли влажность — не мою, его слюну, его власть. Он вошёл одним пальцем, медленно, глубоко. Я ахнула, выгнулась, но не оттолкнула. Слёзы текли сильнее.
— Видишь? — прошептал он, двигая пальцем внутри, второй присоединился, растягивая. — Ты уже мокрая. Для меня. Только для меня.
Я зажмурилась. Он вытащил пальцы, поднёс к моим губам. Я не открыла рот. Он надавил — я подчинилась. Вкусила себя на нём. Солёно. Горько. Его.
Он встал на колени между моих ног, расстегнул брюки. Член вырвался наружу — твёрдый, пульсирующий, венами набухший. Он обхватил его рукой, провёл головкой по клитору, внизу, размазывая предэякулят.
— Смотри на него, — приказал он. — Это он хочет тебя. Целиком. Глубже, чем кто-либо. Только он должен входить в тебя. Понимаешь?
Я кивнула, всхлипывая. Слёзы катились без остановки.
Он приставил головку к входу, медленно, не торопясь. Вошёл на сантиметр. Я напряглась. Он остановился.
— Расслабься, — прошептал, наклоняясь, целуя мои слёзы. — Я не причиню боли. Только удовольствие. Ты — моя. И я — твой.
Ещё сантиметр. Ещё. Я чувствовала, как он растягивает, заполняет. Не грубо — медленно.
Когда вошёл полностью, остановился. Дышал тяжело, лоб прижат к моему.
— Чувствуешь? — хрипел он. — Он внутри. Только он. Никто больше. Никогда.
Я всхлипнула громче. Он начал двигаться — медленно, глубоко, каждый толчок — как удар печатью. Мои бёдра дрожали, руки вцепились в простыню. Он целовал мои слёзы, шею, губы, не отрываясь, не давая отдышаться.
— Плачь, — шептал он, ускоряясь. — Плачь, пока я в тебе.
Я плакала.
Принимала.
Позволяла.
Потому что знала: сопротивление — только разожжёт. А он... он уже внутри. Не только телом. Душой. Кровью. Одержимостью.
Он двигался ровно, глубоко, будто вбивал в меня каждый удар своего сердца.
— Скажи это, — прошептал он, не останавливаясь. — Скажи, что ты моя.
Я открыла рот, но вырвался только всхлип. Он замедлился, почти вышел, оставил лишь головку внутри — и замер. Глаза в глаза. Одержимость горела ярче, чем когда-либо.
— Скажи.
— Я... твоя, — прошептала я, голос дрожал, слёзы катились по вискам. — Твоя.
Он вошёл снова — резко, до конца. Я ахнула, выгнулась. Он прижал меня к матрасу, руки сжали мои запястья над головой, одна ладонь — обе кисти. Двигался быстрее. Глубже. Тяжелее.
— Ещё раз, — прорычал он. — Громче.
— Твоя! — вырвалось у меня, слёзы смешались с потом. — Только твоя...
Он зарычал, низко, животно, и ускорился. Каждый толчок — как удар молота. Я чувствовала, как он набухает внутри, как пульсирует, как требует. Его губы нашли мою шею, зубы впились в кожу — не до крови, но метка останется. Навсегда.
— Никто... — хрипел он, вбиваясь глубже. — Никто не войдёт... сюда... кроме меня...
Я кивала.
Тело дрожало, но не от страха — от перегрузки. Он чувствовал. Знал. Ускорился ещё. Ещё. Ещё.
— Кончи для меня, — приказал он, голос сорвался. — Сейчас. Пока я в тебе.
Я не хотела.
Не могла.
Но тело предало — сжалось вокруг него, судорога прошла по животу, бёдрам, груди. Я закричала — не от боли, не от удовольствия, от всего сразу. Он зарычал в ответ, вошёл в последний раз — глубоко, до упора, и замер. Пульсировал. Изливался. Заполнял.
Я чувствовала каждый толчок внутри. Каждую каплю. Его.
Он не вышел. Оставался. Дышал мне в шею. Руки отпустили запястья, обняли — крепко, почти до боли.
— Сара, — прошептал он мое имя.
Я лежала под ним. Плакала тихо. Не сопротивлялась. Не могла. Не хотела.
Он поцеловал мои слёзы. Потом губы. Медленно. Нежно. Как будто только что не выжег во мне своё имя.
— Я могу тебе доверять? — вдруг прошептал он мне в ухо.
Я не сразу поняла, что он имел в виду, но в груди забилось любопытство.
— Да, — ответила я коротко.
— Тогда ответь на мой вопрос.
— Хорошо.
— Ты уйдёшь от меня к своему отцу? — спросил он.
Вопрос застал меня врасплох. Ответ казался очевидным.
— Да, уйду, — честно ответила я.
Он слегка отстранился; взгляд потемнел.
— Уйдёшь?
— Уйду, — повторила я.
И резко — пощёчина.
Удар был такой сильный, что голова повернулась в сторону; щека горела, слёзы сами покатились по лицу.
— Уйдёшь? — повторил он.
Я сжимала челюсть, держась за раскалённую щёку, и повернулась к нему, чтобы увидеть его глаза.
— Не уйду, — солгала я.
— Вот и умница, — сказал он, схватив меня за челюсть. — Запомни, Сара: если попытаешься обмануть меня и сбежать, я превращу твою жизнь в ад. То, что происходит с тобой сейчас, покажется тебе раем.
Сердце застучало чаще; дыхание сбилось. Его слова были как предсмертный гром — он чувствовал, что я собираюсь убежать. Он знал. И теперь угрожал. Страх растаял некуда — он стал острее, холоднее, и мне вдруг показалось, что выхода нет.