Падая в его ад

Дамьен

— Какие изменения произошли на этой неделе, Дамьен? — спокойно спросил Док, пристально глядя на меня поверх очков.

— Изменения? — я лениво вытянулся на диване, закинул руку за голову. — Наш последний сеанс был два дня назад. Что, так скучно живётся, что решили устроить продолжение цирка? Или это отец попросил?

— Какая разница, — отозвался он сухо. — У нас сеанс. Отвечай на вопросы.

Я усмехнулся. Конечно, знаю, чьих это рук дело.

Они все дрожат, боятся, что я не выполню приказ и не передам Сару.

Боятся — и правильно делают. Потому что я не собираюсь её отдавать.

— Ничего не изменилось, Док, — бросаю безразлично.

Он что-то черканул в блокноте.

— В прошлом сеансе ты говорил, что у тебя что-то меняется внутри. Готов объяснить, что именно?

Я замолчал. Задумался. Хотя, по правде говоря, я не умею задумываться — это не про меня. Но в этот раз... поймал себя на том, что начал.

Только делиться этим с ним? Нет. Этого он не получит.

— Я не думаю, что ты пришёл сюда, чтобы я раскрывал тебе то, что внутри, — произнёс я, глядя в потолок. — Это не твоя территория, Док.

— Ошибаешься, — спокойно ответил он, делая пометку в своём блокноте. — Это именно моя территория.

— А моя — заставлять людей замолкать, — ухмыльнулся я. — Особенно тех, кто копается там, где не просят.

Док вздохнул.

— Агрессия — это защита, Дамьен. От чего ты защищаешься сейчас?

Я повернул голову, уставился на него.

— От тебя. От всех вас. От тех, кто думает, что может меня понять.

— Ты боишься.

— Я не боюсь, — перебил я резко. — Я не умею бояться.

Он прищурился.

— Тогда почему ты сжимаешь кулаки каждый раз, когда я произношу её имя?

Я усмехнулся. Слишком громко.

— Ты, наверное, не замечал, Док, но я сжимаю кулаки, когда хочу кому-то сломать челюсть.

— Сара изменила тебя, — тихо сказал он. — Ты можешь отрицать сколько угодно, но ты уже не тот, кем был.

Я замер. В груди что-то кольнуло — раздражение, или, может быть, страх.

— Не неси чушь.

— Ты стал задумываться, — Док наклонился вперёд. — Раньше ты действовал. Без вопросов. Без колебаний. Теперь ты сомневаешься.

Я хмыкнул.

— Сомневаюсь лишь в одном: не слишком ли много ты говоришь, Док.

— Ты не убил её. Хотя мог. — Его голос стал мягче. — И думаешь о ней. Это не похоже на тебя, Дамьен.

Молчание.

— Она тебя ломает, — продолжил он, глядя прямо в глаза. — И чем сильнее ты сопротивляешься, тем глубже она проникает в тебя.

— Замолчи, — произнёс я тихо.

— Тебе нужно бояться того, что чувствуешь.

— Знаешь, Док, — сказал я, глядя на него, — иногда полезно помнить, что слова могут стоить жизни.

Он не шелохнулся, лишь закрыл блокнот.

— Тебе нужно избавиться от неё, — сказал Док, устало снимая очки. — Её присутствие опасно, Дамьен. Она лишит тебя рассудка. И, кажется, именно этого и добивается.

Я усмехнулся.

— Что ты, чёрт побери, несёшь? Мной невозможно управлять!

— У тебя был приступ из-за неё, — спокойно продолжил он. — Она пробирается в твою голову, и ты позволяешь. Она не дура, Дамьен. Она знает, куда бить.

— Это отец тебя послал, чтобы ты внушил мне этот бред?

— Нет, — Док покачал головой. — Я вижу тебя насквозь. Ты вырос на моих глазах. Я знаю о тебе всё.

Я замолчал.

В голове вспыхнул её голос: «Я единственная, кто видит под этим дерьмом хоть что-то настоящее!»

Эти слова врезались глубоко.

Слишком глубоко.

И я ненавидел себя за то, что они до сих пор значили для меня больше, чем должны.

— В этот раз у тебя не получится внушить мне этот бред, Док, — сказал я холодно. — Я уважаю тебя, но не позволю тобой управлять.

Он тяжело выдохнул, поправил очки и встал.

— Ладно. — Его голос стал сухим. — Нужно сделать укол.

Он открыл кейс, доставая шприц и ампулу.

Эта процедура сопровождала меня уже много лет — чтобы я не превращался в зверя, чтобы "держать под контролем", чтобы не было приступов.

«Не принимай таблетки...» — всплыли её слова.

Я сжал кулаки.

— Я отказываюсь от укола, — произнёс я, поднимаясь с дивана.

Он обернулся — в глазах мелькнуло искреннее удивление.

— Нельзя, Дамьен. Без инъекции ты сорвёшься. У тебя будут приступы.

— У меня уже был приступ, — усмехнулся я. — Значит, твои поганые лекарства не работают.

Его взгляд стал жёстким.

Молчание повисло между нами.

— Значит, лекарства «поганые», — губы Дока дрогнули. — Но всякий раз, когда ты их бросал, мы считали трупы.

— Перестань пугать меня моими же тенями, — я шагнул ближе. — Сегодня укола не будет.

— Это не просьба, Дамьен, — он защёлкнул кейс, достал шприц и ампулу. — Это протокол. Твой отец...

— Не произноси его, — я перехватил взглядом иглу. — Ни одной буквы его имени.

— Хорошо, — сухо кивнул он. — Тогда произнесу факты. Без инъекции у тебя начинается гипервозбуждение, ты не спишь, нарастают импульсы. Последний раз ты держался сорок восемь часов, а потом проснулся в крови. Ты правда хочешь повторить?

— Я хочу помнить, — сказал я тихо. — А твои уколы стирают края. Сглаживают то, что мне нужно видеть острым.

Док поднял бровь.

— Видеть что? Её лицо? — он произнёс это почти спокойно, но я услышал нажим. — Она уже в твоей голове, и ты позволяешь.

— Заткни свой рот!

— Ты зависим не от препаратов, а от собственного контроля, — Док подался вперёд. — И именно его ты теряешь. Она не глупая, да. Она цепляется за твою эмпатию — за ту, которую ты всю жизнь давишь. Это опасно.

— Опасно — это когда ты тянешься ко мне с иглой, — я вырвал шприц у него из пальцев. — Что там? Говори.

Он застыл на долю секунды, потом вздохнул:

— Нейролептик. Бета-блокатор. Немного седативного. Чтобы «снять остроту», как ты выражаешься. Чтобы ты думал, а не резал.

— Ты хочешь, чтобы я думал так, как удобно вам, — я бросил шприц на стол, он прокатился и остановился у края. — Но сегодня будет по-моему.

— Ты озвереешь, Дамьен, и твоему отцу придётся запереть тебя в тюрьме, — сказал Док, нажимая крышку кейса. — Ты этого хочешь?

Я рванулся к нему, выхватил кейс и швырнул его в стену. Металл с глухим стуком ударился о штукатурку, по комнате пополз треск.

— МНЕ НАСРАТЬ, БЛЯДЬ! — вырвалось из меня с таким накалом, что голос едва не сорвалось. — Мне плевать! И мне плевать, что я вспомню! Я не мальчишка, чтобы кто-то за меня решал, блядь! Захочу — приму лекарства, не захочу — нет, твою мать!

Док хмуро молчал. Он видел такие вспышки раньше и знал, что отвечать бесполезно. Только тихо кивнул.

— Хорошо, — произнёс он наконец ровно, без лишних эмоций. — Как хочешь, Дамьен. Но помни: будет тяжело. И ты потеряешь контроль.

Я вышел из кабинета. Дверь захлопнулась за мной — как тюремная решётка.

Они правда думают, что я не понимаю? Что не вижу, как на меня смотрят.

Каждый из них — с тем же выражением: настороженность, страх, выученная осторожность.

Док делает вид, что помогает. А сам — наблюдает.

Записывает каждое слово, каждое движение.

Наверное, потом сидит с отцом и разбирает меня по пунктам, как лабораторную крысу:

«Вот здесь он повысил голос. Вот тут — раздражение. А здесь — признаки агрессии».

Смешно.

Им кажется, что уколы делают меня безопасным.

Что если вколоть туман — исчезнет волк.

Но волк — не в крови. Он в памяти.

И пока они ставят свои эксперименты, я наблюдаю за ними.

Они делают из меня дурака.

Смотрят с жалостью, с осторожностью, словно я вот-вот взорвусь.

Им даже не приходит в голову,что я всё это вижу.

Вижу их страх. Вижу фальшь.

И молчу.

Потому что дурак — не я.

Дураки — они.

Думают, что могут держать монстра в прицеле и при этом спать спокойно.

Не понимают одного — если я действительно захочу, ни прицел, ни стены, ни их чёртови протоколыне помогут.

Я просто жду.

Пусть думают, что я под контролем.

Пусть верят, что я послушный зверь.

Когда придёт время — я покажу им, кого они создали.

И чёрт побери... я не помню, что именно вспомнил тогда, во время приступа.

Что-то вспыхнуло — ярко, как вспышка молнии, — и исчезло.

Остался только след. Ощущение.И теперь мне хочется снова войти в то состояние, снова сорваться туда, где боль и память сливаются в одно.

Хочу вспомнить этот день до конца. Чётко. Без тумана.Но в голове всё расплывается, будто кто-то нарочно стирает контуры.

Я открыл дверь свой комнаты — и замер.

Сара сидела у зеркала, расчесывая волосы.

Тихо пела — почти шёпотом.Её голос... он был прозрачным, чистым, мягким.

И чёрт возьми, я потерял себя, слушая её.

Мир будто остановился, сжался до одной точки — до неё.

Я стоял в дверях, не в силах пошевелиться.

Просто слушал. И тонул.

«Не гаси во мне огонь,

он горит, хоть я одна.

Даже если мой покой

прячут стены и тьма.

Я пою, пока дышу,

не прошу и не зову.

Только тень твоих шагов

всё ещё во мне живут.»

Я слушал и не мог понять, почему этот звук режет сильнее любого удара.

Что-то в груди дрогнуло — странное, чужое. Не ярость, не желание, не привычный голод, а ощущение, что меня вывернули наизнанку.

Её отражение в зеркале поймало мой взгляд.

Она не обернулась, но я видел — почувствовала, что я здесь.Плечи напряглись, кисть замерла в воздухе, и в ту секунду между нами повисло молчание.

Я всё-таки шагнул внутрь.

Ноги будто сами не слушались.

Она сразу поднялась — движение резкое, настороженное.

На лице — страх, чистый и неподдельный.

Она была в ночном платье.

Розовом.

Цвете, который не имеет ничего общего с моим миром.

С моим сознанием. С тем, чем я стал.

Её тело...

Словно из другого измерения — белое, мягкое, живое.

Ни капли тьмы, ни капли холода.

Противоречие.

Каждая её черта — вызов всему, что есть во мне.

Чёрт...

В ней всё идёт наперекор мне.Каждый её взгляд, дыхание, даже этот наивный цвет ткани — всё будто создано, чтобы разрушать мои границы.

Я шагнул ещё ближе, и воздух между нами стал густым.

Глаза мои жгли её — голодные, не те, что от уколов, а настоящие, те, что рвутся изнутри, когда память вспыхивает и гаснет одновременно.

Она отступила, спина упёрлась в трюмо.

Я не говорил.

Не мог.

Голоса не было.

Только дыхание — тяжёлое, рваное.

Я схватил её за талию — резко, пальцы впились в тонкую ткань ночнушки, скомкали её, приподняли.

Она ахнула — тихо, почти неслышно.

Я посадил её на трюму.

Зеркало за спиной треснуло от удара её спины.

Она вздрогнула.

Я не отпустил.

Правая рука поднялась — медленно, будто против воли.

Пальцы коснулись её щеки.

Кожа — как шёлк, тёплая, дрожащая.

Я провёл вниз.

По шее.

По ключице.

К груди.

Ткань была тонкой.

Слишком тонкой.

Я чувствовал всё: мягкость, упругость, тепло, биение сердца под ладонью.

Соски затвердели под пальцами — через ткань, но я чувствовал.

Блядь.

Я сжал.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы она выдохнула — не крик, не стон, а что-то среднее, что-то живое.

Её глаза — огромные, мокрые — смотрели на меня.

Не отводили.

Не просили.

Просто смотрели.

Я наклонился.

Лицо к лицу.

Дыхание на дыхании.

— Ты... — вырвалось у меня, хрипло, как из-под земли.

Она не ответила.

Только губы дрогнули.

Я сжал её грудь сильнее.

Пальцы впились в ткань.

Хотел разорвать.

Хотел проглотить.

Хотел...

...чтобы она запела снова.

Прямо сейчас.

В мой рот.

В мою ярость.

В мою пустоту.

Моё дыхание вырывалось тяжёлыми клубами, будто я только что пробежал километры.

Я смотрел на неё — на эту нежность, которую никогда не замечал.

Раньше женщины были... просто телами.

Мясом.

Инструментом для секса. Не больше.

А тут — кожа, как молоко, едва заметные веснушки на ключице, тонкая жилка, бьющаяся под кожей шеи.

Я трогал её, как будто впервые.

Пальцы скользили по изгибу груди, по ребрам, по животу.

Блядь, что со мной?

Я схватил её за волосы — не грубо, но крепко.

Притянул к себе.

Нос уткнулся в пряди.

Понюхал.

Запах — чистый, тёплый, с ноткой мыла и чего-то... живого.

Женского

Я опустился ниже.

К шее.

Носом провёл по коже.

Вдохнул.

Она тяжело дышала — грудь поднималась, опускалась, соски тёрлись о ткань, о мою ладонь.

То ли от страха.

То ли... от чего-то ещё.

Я не понимал.

— Блядь...— вырвалось у меня, хрипло, злобно. — Почему ты такая...

Я сжал её волосы сильнее.

До боли.

До контроля.

— Раньше я... не видел этого... — прошептал я в её кожу. — Не чувствовал...

Мой лоб упёрся в её плечо.

— Ты... не как они...

Она не двигалась.

Только дышала.

Я хочу...

запомнить.

Каждую линию.

Каждый вдох.

Каждую дрожь.

Я посмотрел ей в глаза, тяжело дыша.

— Что это такое?.. — спросил я, не отводя взгляда от этих безумно чистых, притягательных глаз.

— Что? — тихо ответила она, не понимая.

Я медленно заправил прядь её волос за ухо. Провёл ладонью по её бедру, почти машинально.

— Почему ты такая?.. — прошептал я, вдыхая этот тёплый, странный аромат. — Почему ты вообще... такая?

— Какая? — едва слышно спросила она.

Я усмехнулся, почти зло, и ответ сорвался с губ хрипло, как дыхание после ранения:

— Женственная. — Я сжал зубы. — Ты ошибка природы, Сара?

— О чём ты, Дамьен?

Что-то оборвалось. Я резко отвернулся, гнев поднялся, как пламя.

— О тебе, твою мать! — рявкнул я и с силой ударил по трюму. Дерево застонало.

Она вздрогнула, но не отпрянула. Просто смотрела.

Я отступил, чувствуя, как внутри всё кипит, срывается с цепи.

— Я должен вколоть лекарства! — вырвалось из меня.

Сара медленно протянула руку и схватила моё запястье.

Не крепко — мягко. Как будто пыталась остановить не руку, а бурю внутри меня.

— Нет, — покачала она головой, её глаза блестели в тусклом свете. — Тебе не нужны лекарства, Дами.

И это короткое «Дами» ударило сильнее любого укола.

Только она называла меня так.И сейчас, услышав это снова, я почувствовал, как треснула сталь внутри.