Глава 21: Жалость
Дамьен вышел из душа, а я всё ещё сидела на полу — голая. Мне было нечего надеть: он всё разорвал.
Как всегда.
Моя спина упиралась в кровать рядом.
Он вытирал волосы полотенцем и не взглянул в мою сторону, лишь уставился на своё отражение в зеркале. Полотенцем было прикрыто лишь бедро; он начал одеваться, и я отвела взгляд — не хотела его видеть.
Во мне кипела ненависть от всего, что он со мной вытворял за эти несколько дней.
Я обхватила колени, опустила голову на них и уставилась в стену. Услышала, как он подошёл, и тут же подняла глаза.
На его лице появилась улыбка — голливудски белые, идеальные зубы бросались в глаза.
— Что с тобой, тебя кто-то обидел? — засмеялся он, наклоняясь к моему лицу. — Бедняжка, этот монстр тебя совсем изуродовал. Ничего, мы его накажем.
Он издевался. И это вывело меня из себя. Ненависть только росла — он видел это. У него не было ни жалости, ни сострадания. У него ничего не было. Он был просто отморозком.
— Что? — продолжал он, внимательно меня разглядывая. Он уже был одет: облегающая рубашка и штаны подчёркивали его фигуру. — Хочешь убить меня? Скажи это вслух, Сара!
Я смотрела на него с ненавистью — в глазах моих пылал огонь от всего, что он сделал.
Я поняла одно: он не собирается меня убивать. Ему нужно лишь мучить, наслаждаться тем, что я ему верю, смеяться над моей беспомощностью. Он хочет отомстить моему отцу и наказать меня за старые грехи.
Ему я была нужна живой — не мёртвой. И я решила действовать иначе.
— Если хочешь, — сказал он, следя за моей реакцией, — дам тебе нож. Или пистолет. Хочешь застрелить меня?
Он засмеялся своей хитрой, издевательской улыбкой, наклоняясь ближе, почти касаясь моего лица.
И тут я сорвалась. Ненависть взорвалась, как бомба. Я собрала слюну во рту и плюнула ему прямо в лицо с такой злостью, что плевок попал в глаз и стек по щеке, блестя на его идеальной коже.
Он отстранился мгновенно — резко, как от удара. Глаза расширились от шока, улыбка сползла. Его лицо исказилось в гримасе отвращения.
— Ах ты, сука! — взревел он, ругаясь матом.
Его рука взметнулась молнией и ударила меня по голове.
Удар был сильный, открытой ладонью, но с такой силой, что голова мотнулась вбок, мир помутнел в глазах, вспыхнули звёзды.
Боль прострелила висок, как молния, сознание закружилось, комната поплыла. Стены качнулись, пол ушёл из-под меня, я легла, хватаясь за голову, всхлипывая от боли и шока. Всё помутнело, звуки доносились приглушённо, как сквозь вату.
***
Дамьен
Типичное нудное собрание — как в школе: устроят допрос, упрекнут, а если провинился — поставят в угол. Только мой «угол» — это тюрьма.
Отец вызвал меня в кабинет, как обычно, чтобы отчитать и напомнить, какой я «плохой».
Идиот.
Думает, что меня это ранит.
Думает, что я сяду в угол и буду рыдать как девчонка. Полный бред — если он на это надеется, значит совсем безмозглый.
Когда я вошёл, рядом со столом стояла охрана — головорезы отца. Он сам сидел за столом, Марко — чуть поодаль в кресле. Я сел напротив, поправил рубашку и принялся ничем не выказывать волнения.
Отец смотрел на меня с ненавистью. Я уже привык — все смотрят на меня так: злобно и с опаской. Мне плевать.
— Не хочешь нам ничего рассказать? — процедил он.
— И что же рассказать? — пожал я плечами. — Если бы я хотел что-то сказать, уже бы сказал.
— Что за драка с мексиканцами? Ты в своём уме? — взорвался он.
Я улыбнулся про себя, вспомнив их лица и того придурка, который посмел дотронуться до моей собственности.
От одной этой мысли хотелось всё в комнате перевернуть.
Если бы отец узнал, что я собираюсь добить того, кого оставил там, он бы запер меня в подвале и ключ выбросил.
— Это моё дело, Фрэнк. — Я холодно посмотрел на него. — Им нужно было понять пределы. Сначала уважение, потом — всё остальное.
Он ударил по столу так, что чашка задрожала.
— Я в тебя врежу! — рявкнул он. — Если они перестанут с нами сотрудничать, мы потеряем кучу денег, ты понял? С меня хватит! Если это ещё раз повторится — сдам тебя с должности и пошлю Марко навести порядок!
Его слова меня тронули — но не так, как он рассчитывал. Я привык и к ругани, и к угрозам.
Паршивый отец, дурацкий брат, мачеха — шлюха, которая спит со всеми, а он этого не видит. Да и я, кстати, её тоже...трахнул, и он этого не видит.
Что за главарь из такого? Конченые психи, которые называют меня тем, кем им удобнее.
— Ты слышал, что я сказал, Дамьен? — прорычал отец, лицо налилось краской, кулак всё ещё сжимал край стола, вены на лбу вздулись, как у быка перед атакой. Охранники напряглись, их руки незаметно легли на кобуры — типичный цирк, когда Фрэнк теряет контроль. — Я сниму тебя с должности! Марко займётся всем — мексиканцами, сделками, этой твоей шлюхой! Ты — позор семьи!
Я откинулся в кресле, скрестил руки на груди, усмехнулся шире — его ярость только забавляла, как лай чихуахуа.
Марко сидел напротив, молча, с этой своей фальшивой улыбочкой, пальцы барабанили по подлокотнику — подонок ждал, когда меня сольют, чтобы самому сесть на трон.
— Снимешь? — переспросил я лениво, растягивая слова, как жвачку. — А кто тогда будет пачкать руки, папочка? Ты? С твоей-то спиной, которая хрустит, как старая дверь? Или Марко, который только и умеет, что трахать твоих шлюх за спиной?
Марко дёрнулся в кресле, его улыбка сползла, глаза сузились — попал в точку, сукин сын. Отец вскочил, опрокинув стул, — грохот эхом разнесся по кабинету, — и ткнул в меня пальцем.
— Ах ты, мразь! — взревел он. — Ты — ошибка, Дамьен! Животное, которое я должен был пристрелить при рождении!
Я рассмеялся — громко, в голос, откидывая голову назад.
Охранники переглянулись, не зная, вмешиваться или нет. Марко побледнел, как мел, попал под раздачу.
— Ошибка? — выдохнул я, вставая медленно, нависая над столом, глаза в глаза с отцом. — А кто вырастил меня таким, Фрэнк? Ты, с твоими "уроками" — бить первым, не жалеть? Помнишь, как ты заставил меня пристрелить того малого в подвале? В десять лет? Это твоя заслуга, папаша.
Отец задохнулся от ярости, лицо посинело, он схватил со стола тяжёлую пепельницу — стеклянную, массивную — и швырнул в меня. Я увернулся легко, она разбилась о стену за спиной, осколки посыпались на пол.
— Хватит! — заорал Марко, вскакивая. — Дамьен, заткнись! Отец, успокойтесь! Мы же семья!
— Семья? — фыркнул я, поворачиваясь к нему, шагнув ближе — он отступил, наткнувшись на кресло. — Я же — ошибка, не так ли? Смешно, братец.
Отец рухнул обратно в кресло, хватаясь за сердце, дыхание хриплое — старый хрыч, на грани. Охранники ринулись к нему, но он отмахнулся:
— Вон! Все вон! И ты, Дамьен... убирайся! Но запомни: один неверный шаг — и ты в подвале гниешь!
Я пожал плечами, развернулся к двери, бросив через плечо:
— Как скажешь, Фрэнк. Но мексиканцы... они уже знают, кто здесь хозяин.
Дверь захлопнулась за мной.
Я шёл по коридору. Сердце стучало, как молот в кузнице, — адреналин кипел, требуя выхода.
Мне хотелось разбить всё вокруг: перевернуть столы в холле, разбить вазы. Разрушить, сломать, увидеть, как осколки летят, как кровь течёт — не моя, чужая. Это всегда помогало: боль других заглушала мою.
Мне должно быть насрать на неё, на эту Сару — просто шлюху, инструмент для мести, тело для использования. Я должен был плюнуть и забыть, как всегда.
Сколько их было?
Десятки, сотни — лица стирались, как пыль под ногами.
Но нет. Эта тварь засела в голове, как заноза.
Я остановился у окна, уставившись в дождь за стеклом — ливень хлестал по саду, как моя злость по венам.
Она лежит там, в моей комнате, в бессознании от моего удара.
Дура!
Плюнула в лицо — в моё лицо!
Никто не смел такого.
А мне... мне понравилось?
Эта искра в её глазах, эта ненависть. Не как у других, кто ломался от первого взгляда.
Я почувствовал... жалость?
Когда увидел, как она упала, хватаясь за голову, всхлипывая.
Жалость, блядь!
Слово-то какое мерзкое, как кисель в горле. Разве я жалел кого-то?
Отца?
Этот старый ублюдок заслуживает пули в лоб.
Марко?
Пусть сдохнет в своей зависти.
Женщин?
Они — мясо, развлечение, способ забыться. Пол не имеет значения — все одинаково хрупкие, все ломаются.
Но она... Сара.
Её шепот в ушах: "Ты не этого хочешь".
Чушь!
Я хочу именно этого — власти, боли, чтобы чувствовать себя живым.
А теперь?
Теперь я думаю о ней: как она свернулась на полу, голая, уязвимая, с синяками от моих рук.
Хочется вернуться, встряхнуть её, трахнуть снова — грубо, чтобы стереть эту жалость.
Или... нет.
Принести одежду?
Что за хуйня в голове?
Я ударил кулаком по стене — боль в костяшках взорвалась, но не помогла. Должно быть насрать!
Она — дочь врага, инструмент мести.
Живая — да, чтобы мучить, чтобы отец её страдал, зная, что я имею его принцессу.
Но почему тогда эта тяжесть в груди?
Как будто я сломал что-то своё, не чужое.
Я зарычал тихо, прислонившись лбом к холодному стеклу.
Разрушить всё — да, но начинать с неё?
Нет, она нужна.
Живая.
Чтобы мучить... или чтобы... чёрт, нет!
Никаких "или".
Я — Дамьен, зверь, как они говорят. И жалости нет места. Но мысли крутятся: её глаза, полные огня, её тело под моим — не сломленное, а... сопротивляющееся.
Мне хочется вернуться, увидеть, жива ли она, не слишком ли сильно ударил.
Блядь, что со мной?
Это слабость.
А слабость — смерть в нашем мире.
Я оттолкнулся от окна, шаги эхом по коридору — в комнату.
Убью эту жалость в себе, раздавлю её, как насекомое.
Но сердце стучит быстрее — не от злости, а от... чего-то другого.
Чёртова девка, что она со мной сделала?
Я зашёл в комнату и увидел, что она не дёрнулась. Всё ещё лежала на полу — свернувшаяся в комок, неподвижная.
Голая.
Кожа в синяках и царапинах — моих метках, — между бёдер блестела липкая грязь: моя сперма, её влага, следы крови от грубости.
Блядь.
Я замер в дверях, сердце сжалось — не от злости, а от этой чёртовой тяжести в груди. Она дышала — ровно, тихо, грудь вздымалась, — жива.
Хорошо.
Но вид её... сломанной, уязвимой... разъебал что-то внутри.
Чёрт, Дамьен, соберись. Это слабость. Ты её ударил — заслужила, сука плюнула в лицо.
Должно быть плевать.
Разрушь её дальше, трахни снова, пока не перестанет шевелиться.
Но... нет.
Почему рука тянется к ней?
Почему хочется... защитить?
Блядь, нет!
Шаги тяжёлые, подошёл ближе, опустился на корточки — осторожно, как будто она хрупкая ваза, которую сам же разбил. Руки легли под её спину и колени, нежно, почти боясь коснуться.
Она была лёгкой, тёплой, несмотря на холод пола, — поднял её медленно, прижимая к груди, чувствуя, как её голова безвольно упала мне на плечо.
Ненавижу это.
Ненавижу, что чувствую её тепло.
Должно быть насрать!
Уложил её на простыни — мягко, расправляя тело, как будто она принцесса, а не шлюха для мести.
Она не проснулась, веки дрогнули, но только. Я встал, рванул к прикроватной тумбочке — пачка салфеток, влажные, которые держу для... чёрт знает, для таких моментов?
Ругаясь сквозь зубы:
— Какого черта я это делаю? Я её трахнул, как животное, а теперь... нянька? Блядь, Дамьен, ты сдурел! — взял салфетку, смочил в ванной водой — быстро, вернулся.
Опустился на край кровати, раздвинул её ноги чуть — нежно, не грубо, — и начал вытирать.
Салфетка скользила по внутренней стороне бёдер, убирая липкую грязь: сперму, кровь, пот — медленно, аккуратно, чувствуя, как её кожа теплеет под пальцами.
Она такая мягкая... черт, почему это трогает?
Я её сломал, а теперь чищу?
Это не я.
Это слабость.
Но... не могу остановиться.
Её запах... её тепло... чёрт!
Закончил, бросил салфетки в корзину — взял одеяло, тяжёлое, шерстяное, накрыл её полностью, подоткнул края, как будто она ребёнок. Она шевельнулась во сне, вздохнула — и я замер, гладя её по волосам — нежно, пальцы запутались в прядях.
Что за бред?
Я её бью, трахаю, а теперь... ласкаю?
Ненавижу себя.
Но... красивая.
Живая. Моя.
— Спи, дура, — прошептал я, ругаясь тихо, — Я...чёрт, я сделал это. Ударил. Трахнул. Но ты жива. Заслужила. Но... не умирай.
Поднялся, отошёл к окну, кулак сжался — сердце разрывалось между зверем и... этим новым, чужим чувствам.
Я даже не знаю, кто я теперь.