Глава 14: Ярость
Я сидела за длинным дубовым столом. Передо мной поставили тарелку с мясом, ароматным, горячим, курицу, запиканки, рыбу и бокал вина — густого, почти чёрного. Но я не чувствовала запаха, не видела цвета. Всё вокруг будто потеряло контуры.
Агнес сидела напротив, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Она положила салфетку на колени, налила себе воды из графина и только потом взглянула на меня.
— Ешь, дитя, — мягко сказала она. — Здесь не место для голода.
Я послушно взяла вилку. Пальцы дрожали, и вилка звякнула о фарфор.
— Простите, — прошептала я.
— Не извиняйся, — ответила она спокойно, не сводя с меня глаз. — Я знаю, тебе страшно. Любой бы испугался.
Я подняла взгляд. Её глаза — светлые, чуть выцветшие с годами, — смотрели с вниманием, за которым пряталось что-то большее. Понимание. И, возможно, сожаление.
— Расскажи, где ты была всё это время? — спросила Агнес, чуть подавшись вперёд. — Все думали, что ты умерла.
— Умерла? — переспросила я, не веря услышанному.
— Да. Один только Дамьен не верил, — с лёгкой грустью сказала она. — Не знаю, как он тебя нашёл, но я и представить не могла, что ты в Нью-Йорке.
— Мы с мамой переехали из Лондона, когда мне было двенадцать, — ответила я, глядя в тарелку. — Родители хотели, чтобы я поступила в университет именно здесь.
— Умно, — кивнула она, чуть прищурившись. — Твой отец решил спрятать тебя от нас прямо под носом. Он ведь понимал, что в Лондоне каждое учебное заведение под нашим наблюдением.
— Мой отец умер пять лет назад, — тихо сказала я. — А этот Сильвестр... я не знаю, кто он.
Агнес покачала головой, едва заметно.
— Сильвестр отказался от тебя, чтобы защитить. От своих врагов. От нас. Хотя лично я никогда не считала его врагом. То, что произошло между ним и моим сыном, — просто нелепость.
— Что между ними случилось? — осторожно спросила я.
Агнес замолчала. Её пальцы заскользили по краю бокала с водой — медленно, с приглушённым звоном.
— Мой сын и твой отец были близкими друзьями, — произнесла она наконец. — У них был общий бизнес, общее дело... и, возможно, слишком много доверия.
— У них не было ничего общего. — Голос за спиной был низким, холодным, и в ту же секунду всё внутри у меня сжалось. Я обернулась — сердце ударило в грудь.
Он стоял в дверях — в тёмных спортивных штанах и олимпийке с капюшоном, руки в карманах. Взгляд — опасный, злой.
— Дамьен, — встревоженно сказала Агнес, — почему ты встал?
— Я и не ложился, — рявкнул он. Голос срывался, в нём звенело раздражение. — Почему она сидит здесь? Мы теперь всех врагов будем звать за стол? Угощать их вином?
— Милый, прекрати, — спокойно произнесла Агнес.
— Чёрт возьми! — сорвался он. — Почему вы ослушиваетесь моего приказа?!
Он шагнул ко мне — резкий, быстрый. Я не успела отступить. Его рука схватила меня за локоть, сильно, до боли.
— Почему ты сидишь здесь?! — почти прорычал он, притянув ближе.
Его пальцы впились в мой локоть, как стальные клещи, и я почувствовала, как кожа под ними вспыхнула острой болью, будто он вырывал кусок плоти. Я ахнула, пытаясь вывернуться, но он рванул меня на себя с такой силой, что стул подо мной опрокинулся с громким треском, ударившись о пол. Тарелки задрожали, вино плеснулось из бокала, разлившись алой лужей по скатерти.
— Дамьен! — вскрикнула Агнес, вставая так резко, что её стул отъехал назад с визгом ножек по паркету. — Отпусти её немедленно!
Но он не слышал. Его глаза, налитые яростью, впились в меня, как кинжалы.
— Я... я ничего не сделала, — Я инстинктивно вскинула свободную руку, пытаясь оттолкнуть его, но это только разожгло его ещё больше.
— Ты что, правда думаешь, что можешь просто сесть здесь, словно ничего не было? — выдавил он сквозь зубы. Его лицо оказалось так близко, что я ощутила жар кожи, слышала его дыхание. — Ты должна слушаться моего приказа. Если бы я хотел, чтобы ты сидела здесь, я бы сказал. Но я не говорил. Верно? ВЕРНО, чертова тварь!
С этими словами он размахнулся и ударил. Сильный удар рукой пришёлся по моей щеке, голове с глухим, тошнотворным звуком — как удар молота по мясу. Мир взорвался вспышкой боли: голова откинулась назад, в ушах зазвенело, а во рту вспыхнул металлический привкус крови.
Я полетела в сторону, споткнувшись о ножку стола, и рухнула на колени, хватаясь за край мебели, чтобы не упасть полностью. Щека горела, опухая на глазах, а слёзы невольно хлынули из глаз — не от слабости, а от шока, от этой внезапной, животной жестокости.
Агнес бросилась к нам, её руки дрожали, когда она попыталась вцепиться за внука.
— Дамьен, остановись! Ты с ума сошёл? Я сама ее пригласила.
Но он оттолкнул Агнес одним движением плеча, даже не глядя на неё. Его капюшон слетел назад, открывая растрёпанные волосы и искажённое лицо.
Он схватил меня за волосы — грубо, выворачивая пряди у корней, — и рванул вверх, заставляя встать на ноги. Боль пронзила всё тело, как тысячи игл, и я закричала, не в силах сдержаться.
— Заткнись! — рявкнул он, резко дёрнув меня за плечи. Тело отозвалось болью, я едва удержалась на ногах. — Ты будешь делать то, что я скажу, слышишь?!
— М-мне жаль, — выдохнула я, глядя прямо ему в глаза. Голос дрожал, но слова вырывались сами. — Мне жаль, что вы пытаетесь выместить злость на мне. Но я... я ни в чём не виновата. Вы держите меня здесь не потому, что я ваш враг...
Он нахмурился, сжал пальцы сильнее.
— Что ты несёшь?!
— Вам нужна я не для этого, — сказала я, с трудом удерживая дыхание. — Вы заблудились, Дамьен. Думаете, что, причинив мне боль, сможете успокоиться. Но это не то, чего вы на самом деле ищете...
Я видела, как что-то мелькнуло в его взгляде — на миг, едва заметно. Вспышка непонимания... или боли. Он замер, дыхание его обжигало мою кожу, а пальцы всё ещё впивались в пряди, заставляя голову откидываться назад.
— Что... ты сказала? — прошипел он, голос низкий, хриплый, как будто слова вырывались из глубины горла против его воли. — А что... а что по твоему я ищу?
Я не ответила — не могла. Слёзы жгли щёки, смешиваясь с кровью из разбитой губы, а тело дрожало от адреналина и боли. Агнес стояла в стороне, прижав руку ко рту, её глаза были полны ужаса, но она не двигалась.
Дамьен вдруг рассмеялся — коротко, горько, без юмора.
— Заблудился, говоришь? — Он рванул меня ближе, так что наши тела соприкоснулись, и я почувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань олимпики. — Может, и так. Но ты... ты - часть этой хуйни. И я возьму то, что мне причитается.
С этими словами он толкнул меня назад, но не отпустил. Его рука скользнула вниз, схватив за запястье, и потащил через комнату, мимо Агнес, которая попыталась вмешаться:
— Дамьен, нет! Успокойся!
— Заткнись!!— рявкнул он, не оборачиваясь. — Это не твоё дело. Иди в свою комнату и сиди там.
Он тащил меня вверх по лестнице, мои ноги запинались о ступени, скользили, а я пыталась вырваться, но силы были неравны. Сердце колотилось как сумасшедшее, страх смешивался с странным, болезненным осознанием: это не просто злость. Это что-то сломанное внутри него, и я стала удобной мишенью.
— Куда... вы... — прошептала я, но он только сильнее сжал запястье, оставляя синяки.
— В мою комнату. Там ты узнаешь, что значит "нужна".
Дверь в спальню распахнулась от удара его ноги. Комната была огромной, полутёмной — тяжёлые шторы задернуты, воздух пропитан запахом дорогого одеколона.
Он швырнул меня внутрь, и я полетела в сторону и не удержав равновесие упала на колени. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке с щелчком, отрезая мир снаружи.
Я попыталась отползти назад. Сорвал с себя олимпику одним движением, обнажив торс — мускулистый, сильный. Его глаза горели, дыхание участилось.
— Снимай одежду, — приказал он. — Или я сам сорву.
— Пожалуйста... не надо, — прошептала я, голос дрожал. — Это не решит ничего. Вы... вы же не такой.
Он замер на миг, кулаки сжались, но потом шагнул ближе, нависая надо мной как тень.
— Не такой? — усмехнулся он, хватая меня за ворот платья и рвя ткань с треском, обнажая кожу. — А ты знаешь, какой я? После того, как твой отец уничтожил всё? И ты будешь за это платить как положено шлюхе вроде тебя, — прорычал он, расстёгивая молнию на штанах перед моим лицом. Его член стоял твердый, большой. Тёмное, животное желание искажало его лицо. — Открой рот. И соси. Жёстко, как будто твоя жизнь зависит от этого. Потому что зависит.
Я замерла, глядя вверх, слёзы катились по щекам.
— Нет... я не буду... пожалуйста...мне... это не то что вам нужно, вам...
Он не дал договорить. Схватил меня за волосы у затылка, рванул голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. Боль от корней пронзила череп, как электрический разряд.
— Не будешь? — усмехнулся он холодно. — Тогда я сделаю так, что будешь умолять. Открой, или я сломаю тебе челюсть.
Его свободная рука впилась в мою щеку, пальцы заставили рот открыться — грубо, безжалостно. Я задохнулась, пытаясь сопротивляться, но он толкнул вперёд, вонзая член в рот одним движением. Горько, солоно — вкус его кожи. Он был жёстким, настойным, заполняя горло до тошноты.
— Глубже, тварь, — зарычал он, двигая бёдрами, толкая глубже, не давая дышать. Мои руки инстинктивно упёрлись в его бёдра, пытаясь оттолкнуть, но он только сильнее сжал волосы, встряхивая голову. — Руки убери! Или я свяжу тебя.
Я кашляла, слёзы лились ручьями, слюна стекала по подбородку, но он не останавливался. Двигался ритмично, жёстко — каждый толчок как удар в горло, заставляя давиться, задыхаться. Зеркала отражали эту картину: я на коленях, он нависая надо мной, лицо искажённое удовольствием и злобой. Его стоны смешивались с моими хрипами.
— Вот так... хорошая девочка... ненавижу тебя, сука, но твой рот... блядь, идеален для этого.
Он ускорялся, толчки становились хаотичными, грубыми, пальцы в волосах вырывали пряди. В какой-то момент он замер, вонзившись глубоко, и кончил — горячая струя ударила в горло, заставляя глотать или задохнуться. Я кашляла, отплевываясь, когда он наконец отпустил, отшвырнув меня назад. Я рухнула на пол, тело дрожало, горло горело огнём.
Он стоял надо мной, тяжело дыша, штаны всё ещё расстёгнуты. В глазах — пустота, как после бури.
— Останешься здесь, я буду трахать тебя каждые пять минут, поняла?
Он не стал ждать ответа. Просто застегнул молнию, бросил на меня последний взгляд и вышел, хлопнув дверью так, что эхо прокатилось по комнате, как выстрел. Ключ повернулся в замке.
Тишина навалилась тяжёлым покрывалом, прерываемая только моим прерывистым дыханием и стуком сердца, которое колотилось в ушах, как барабан в пустоте.
Я осталась на полу — полуголая, разбитая, тело покрытое синяками и следами его пальцев. Горло жгло огнём, каждый глоток воздуха был пыткой, а во рту всё ещё стоял солёный, горький привкус его — привкус унижения, который не смыть ничем. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные дорожки.
Я попыталась сесть, опираясь на дрожащие руки, но мышцы отказывались слушаться, и я просто свершиласть в комок, прижав колени к груди, пытаясь стать меньше, незаметнее в этой огромной, холодной комнате.
Боль была везде: в волосах, вырванных прядях, в челюсти, которая ныла от его хватки, в душе — разорванной на куски.
"Это не то, что ему нужно... я говорила ему... но он не слышит. Никто не слышит. Я не виновата, чёрт возьми, я не просила этого! Я была просто человеком, а теперь... теперь я — вещь. Игрушка для его мести".
Слёзы снова хлынули, горячие, неконтролируемые. Я уткнулась лицом в колени, кусая губу до крови, чтобы не завыть в голос.
"Больно... так больно, что хочется умереть. Но нельзя. Нельзя сломаться. Он думает, что сломал меня, что каждый пять минут будет возвращаться и брать снова, как будто я — его собственность. Но внутри... внутри я всё ещё я. Я выживу. Я найду способ выбраться. Агнес... она видела, она знает. Может, поможет? Или это всё часть их игры? Боже, как я ненавижу его... ненавижу эту силу, эту злость, которая жрёт его заживо. Он заблудился, да, но зачем тащить меня за собой в эту бездну?"
Я оглядела комнату: зеркала насмехались надо мной, отражая жалкую фигуру, сломанную куклу.
"Завтра... нет, через пять минут, сказал он. Что я сделаю? Буду бороться? Или притворюсь покорной, чтобы выиграть время? Месть... да, месть. Когда-нибудь я заставлю его заплатить за каждую слезу, за каждый синяк. Но сейчас... сейчас просто выжить. Дышать. Не сойти с ума от этой боли, которая жрёт изнутри, как кислота".
Время тянулось бесконечно. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить что-то хорошее — лицо матери, далёкое детство, — но всё затмевала его тень. "Я не шлюха. Я не тварь. Я — выжившая. И это только начало".