Глава 12: Монстр
Дамьен
— Ну что, Дамьен, готов рассказать, сколько убийств было совершено на этой неделе? — спрашивает Док.
Так я называю Роберта — моего психотерапевта, который уже пятнадцать лет делает вид, что лечит меня.
Наивный.
Я откидываюсь в кресле, расправляю пальцы на подлокотниках, слушаю, как тикают часы.
— Скажу так: их не пересчитать, — отвечаю лениво.
Ручка скребёт по его идиотской записной книжке.
— Мне понимать это как «больше десяти»? — уточняет он.
— Понимайте как хотите, Док.
Он поправляет очки, складывает ногу на ногу, будто меняет позу — а на самом деле меняет тактику. Смешно.
— Ладно, — вздыхает. — Следующий вопрос...
Я опережаю его.
— Сожалею ли я о совершённых убийствах? Нет. Как всегда. Ваше идиотское лечение снова в проигрыше.
Брови у него едва шевельнулись. Нерв выдался тонким звуком. Он выдыхает.
— Были ли какие-то изменения в твоей жизни на этой неделе, Дамьен?
Я улыбаюсь коротко.
— Жизнь - дерьмо, и всё, что в ней происходит, - тоже. Однако я нашёл человека, которого давно искал.
Ручка зависает. Мне нравится, когда он замирает.
— Что за человек?
— Сара. Помните её?
Док поднимает взгляд. Узнавание. Интерес. Он кивает.
— Ну-ка... Что-то новое, — говорит он, подаваясь вперёд.
Я встречаю его взгляд и позволяю тишине повисеть. Люблю, когда он сам в неё проваливается.
— Я её трахнул несколько раз до крови, — говорю спокойно. — А сейчас она в подвале.
Ручка снова замирает. В этот момент я слышу не часы — своё дыхание. Ровное. Устойчивое. И думаю, как долго ещё он будет делать вид, что способен меня лечить.
Док медленно отложил ручку и посмотрел на меня из-под тяжёлых бровей:
— Ты говоришь это с удивительной лёгкостью, Дамьен. Ты понимаешь, что твоё «нет раскаяния» — не то, с чем я работаю в терапии. У меня ощущение что ты иногда врешь мне.
Я усмехнулся и развалился в кресле ещё шире.
— Терапия у вас милая штука, — ответил я спокойно. — Ты задаёшь вопросы, я даю ответы. Это ваша работа — симулировать заботу.
Док не отступил. Его голос стал холоднее, профессиональнее:
— Зачем ты рассказываешь мне это? Чтобы похвастаться? Чтобы проверить, как я отреагирую?
— Интересно наблюдать реакцию людей, — сказал я. — Особенно тех, кто пытается меня «исцелить». Ты пытаешься меня понять — а я даю тебе материал.
Док склонил голову, словно взвешивая слова.
— Материал для чего, Дамьен? Для оправдания? Для самоуспокоения? Или ты просто пытаешься заполнить пустоту вниманием?
Я сделал вид, что раздумываю.
— Может, всё это — голос слабых. Люди любят драму, и я даю им действие. Я подтверждаю свою власть — и этим всё сказано.
Док записал что-то в блокнот, не поднимая глаз:
— Власть через страх — это примитивная модель. Она держит людей рядом, пока у тебя есть рычаг. Но что случится, когда рычаг ослабнет? Ты вообще думал об этом?
— Думаю, — ответил я спокойно. — Но это не сейчас и не здесь. Пока рычаг в моих руках.
Док вздохнул и опустил очки на кончик носа.
— Ты прекрасно знаешь, что люди, которые вкладывают в себя только страх и контроль, в итоге остаются одни. И однажды им придётся ответить - перед теми, кто сильнее.
Я усмехнулся, холодно и без тени страха:
— Пусть попробуют. Я не глуп. И если придётся, я сам решу, когда и кому отвечать.
Док посмотрел на меня дольше обычного и тихо сказал:
— Тогда мы будем работать не над тем, чтобы «исправить» тебя, а над тем, чтобы ты мог объяснить себе, зачем всё это.
И вот меня клинит. Вопрос ложится между нами, как холодный металл. Ответа нет — или я делаю вид, что его нет. Зачем всё это? Сама формулировка зудит под кожей.
— Вы же знаете ответ, — бросаю, — Я делаю свою работу, потому что должен. Вот зачем.
— Кому должен? Отцу? — Док поднимает бровь.
Имя вспыхивает, как спичка в темноте. Отец. Запах гаря, старые приказы, ладонь, что учила не сомневаться.
— Осторожнее, Док. За такие слова легко получить пулю в лоб.
— За все эти годы ни разу не получал, — спокойно отвечает он. — Кому ты должен, Дамьен? Не уходи от ответа.
Горло стягивает сухой узел. Я почувствовал, как во мне щёлкнуло.
— Кому я должен? — повторил я, медленно поднимаясь. — Никому. Слышишь, Док? Ни-ко-му.
Он не моргнул. И это добило.
Столик с водой — под руку. Я смахнул стаканы одним движением. Стекло осыпалось на ковёр, вода расплескалась, как слюна.
— Хватит копаться у меня в голове! — рявкнул я. — Ты хочешь ответов? Запиши: я делаю то, что должен, потому что так устроен чёртов мир.
Док чуть откинулся, но не встал.
— Кто тебя так устроил, Дамьен?
Я рассмеялся — коротко, глухо — и швырнул в стену его бутылку. Глухой удар, трещина на штукатурке. Полка с книгами дрогнула, пара томов съехала вниз.
— Тебе правда хочется на это смотреть? — я пнул кресло, оно отъехало и стукнулось о стену. — Или ты всё ещё надеешься «разговорить» меня за час?
Ручка его дурацкого блокнота попалась под пальцы — я разорвал её и бросил ему на колени.
— Пиши: «Пациент не желает сотрудничать». Пиши: «Пациент прекрасно себя чувствует». Пиши хоть «монстр», мне плевать!
— Я вижу злость, — тихо сказал он. — Но злость - это всегда про страх.
— Про твою зарплату, — отрезал я.
В коридоре шелохнулись охранники, но не вошли: здесь все знают, когда лучше не соваться.
Док поднял взгляд.
— Беги, если нужно. Но от вопроса ты не убежишь.
— Смотри, — сказал я, подходя к двери. — Убегаю.
Я рванул дверь так, что ручка клацнула в замке. На пороге обернулся, ткнул пальцем в его сторону и произнёс спокойно:
— Не звони. Не пиши. На следующей неделе сам приду — если захочу. Не возвращайся сюда и не показывайся больше, понял, старик?
Он не ответил. Положил блокнот на стол — ровно, как всегда. Привычный жест: он привык к моим срывам, к моему холодному гневу, к тому, что я могу сорваться в любую минуту.
Коридор встретил меня холодом. В груди щёлкнуло: нужно сделать бег. Адреналин — это теперь моя религия; он врачует пустоту и вырывает из застоя.
Но вместо этого я сделал шаг в сторону подвала. Хотелось заглянуть к Саре. Хотелось наказать. Хотелось утвердиться в себе через её страх. Да, я не в себе. И да — я решил наказать её этим.
Подвал встретил меня сыростью и лампами под потолком, что гудели, как мухи в банке.На крючке у входа болталась связка ключей — холодный металл звякнул в ладони. Я пошёл по коридору, и шаги разносились эхом между решёток.
Нашёл её камеру. Она спала, поджав колени, лицом к стене. Свет из-под лампы резал решётку полосами, и одна из них легла ей на щёку — тонкая, как нож.
Спит.
После всего этого — спит.
Я поймал себя на том, что стою и смотрю, пальцы сжаты на ключе до боли.
Я наклонился к прутьям, всматриваясь, как ненормальный. Дыхание упиралось в металл, холод тянулся с решётки к зубам. Хотелось шуметь — разбить тишину. Хотелось, чтобы она открыла глаза и увидела: вот он, твой демон, вот твоя реальность.
Я просто стоял, как вкопанный, и не понимал, зачем задерживаюсь. Перевернул ключ — замок щёлкнул, и дверь открылась на холодный полумрак. Вошёл. Она не шевельнулась.
Я подошёл ближе и наклонился над её лицом. Спала, ровно и бесстрастно, будто ничего не случилось и мир вокруг неё — не моя сфера.
Внутри себя искал объяснение: почему я вижу это впервые за свои тридцать отвратительных лет?
Чёрт.
Чистая линия скулы. Тонкий нос. Ресницы — как тень от решётки. Волос выбился к виску, лёг дугой. Губы. Слишком мягкие для этого места. Слишком тёплые на вид для моего дома. Нежные — слово, от которого меня будто током бьёт.
Меня бесит эта мягкость.
Бесит, что она дышит ровно, когда я ещё киплю. Бесит, что от её лица в этой бетонной коробке становится светлее, и это не подчиняется моим правилам.
Я отступил. На несколько шагов назад, будто дистанция могла что-то изменить. Опустился на холодный бетон, спина прижалась к шершавой стене, локти распластавил на коленях и позволил телу расслабиться — так, чтобы мышцы перестали держать постоянную готовность.
И просто наблюдал.
Минуты капали, как вода из ржавого крана. Считал её вдохи. Пять. Шесть. Семь.
Кому ты должен? — голос Дока, как заноза в заднице.
Никому. Тишине — разве что. Тишина — моя валюта, мой порядок после хлопка.
Я смотрел на её тело. Платье задралось вверх, округлые бёдра бросались в глаза. Смешно: смотрел ли я когда-нибудь так на женщину?
Вряд ли.
Женщин у меня было много — после секса они переставали существовать. Интерес обнулялся. Всегда.
А её я выслеживал неделю до того, как забрал. Узнал в университете сразу, из сотни лиц. Почему именно она? Что во мне щёлкнуло? Не понимаю и это бесит.
Взгляд падает ниже. Ноги белые, в синяках. Хрупкие, женственные.
Я хочу её каждый грёбаный день. Мой член отреагировал мгновенно, как спасательный механизм тела, как рудимент, который никогда не спрашивает «почему». Он просто требует. Требует её. Каждый день, каждую грёбаную минуту.
«Я не верю, что вы жестокий», — всплывает в голове. Эти слова преследуют даже во сне. Никто такого мне не говорил. Никто не сомневался во мне. Она — первая.
Но это же ложь.
Стоило мне убить человека у неё на глазах — и её вера испарилась.
Сучка.
Думала, будет водить меня за нос?
Думала, я поведусь на её мягкий голос?
Час сижу и наблюдаю. Изучаю, как вещь, как задачу. Я уже знаю, где у неё шрам на колене, как дергается левое веко.
Она шевелится. Открывает глаза — медленно, с усилием. Сразу находит меня взглядом.
Вскакивает, прижимается к стене, подтягивает колени к груди, пытается стать меньше, исчезнуть в углу. Этот испуг... он меня завораживает. В нём правда. В нём я — целиком.
— В... вы? — выдавливает она, пытаясь выровнять дыхание.
— Да, я, — усмехаюсь. — Не бойся. Я просто смотрю.
— Смотрите? — она растерянно оглядывает помещение, словно проверяет, на том ли месте проснулась.
— А что, нельзя? Нужно было спросить разрешения?
— Я... я не ожидала.
— Что - смотрю?
— Нет, просто... — она обрывается.
— Удивлена, что я не разбудил тебя и не трахнул? Этого хотела? — говорю, глядя, как на вдохе вздымается ее грудь, как страх ломает ритм дыхания.
— Нет, — качает головой. — Я просто... мне снился сон.
— Какой?
Она сглатывает, не решаясь. Потом берётся за голову, будто удерживает мысли, и выдыхает:
— Вы... вы хотели меня убить там.
— Сон вещий, малышка. Это случится очень скоро.
— Но вы не смогли, — шепчет, задумавшись, будто говорит не со мной, а с собой.
— Возможно, рассказываешь свои мечты.
Молчит. Я снова смотрю на её ноги. Потом — на руки. Хрупкие. Беспомощные. Красиво ломаются в тени.
— Встань, — приказываю, откидывая голову к стене. Хочу рассмотреть её ближе. Мой член требует этого. Слишком сильно хочет эту дуру. А здравый ум? Есть ли он у меня вообще? Если есть — он говорит другое: изуродовать это тело, поставить точку, чтобы заткнуть все вопросы.
Она поднимается. Колени дрожат. Страх — как мороз по коже. Смотрит на меня странно, будто пытается разобрать по кускам.
— Почему вы пытаетесь казаться монстром? — спрашивает.
Меня клинит. Монстр. Слово попадает точно в ребро, где давно живёт трещина.
Конечно монстр.
Вспышка. Вспоминается голос — резкий, как щелчок по стеклу:
«— Ты родился монстром, Дамьен, и продолжаешь им быть! Таких, как ты, надо запирать навсегда. Ты псих!»
Удар. Вкус железа. Перекошенное лицо женщины, и как меня отбрасывает в сторону. Я застываю. Смотрю куда-то сквозь неё, в старую комнату, где пахнет хлором и враньём.
Кровь. Пальцы липнут. Убийство. Нож. Удар.
И — пустота.