Падая в его ад

Я медленно открыла глаза. Первое, что я увидела, — фигура девушки. Темнокожая, с густыми пышными кудрями, в коротком топе и джинсовых шортах. На её пупке сверкал пирсинг, а в носу — тонкое кольцо. Она двигалась легко, как будто ей было всё равно, где она находится.

Мой взгляд скользнул дальше. Комната... да, стены были те же. Этот клуб. Я всё ещё здесь. Только помещение другое — не то, где я пережила ад, но всё равно та же клетка.

Я лежала на диване. Запястье тянуло неприятным холодом. Я повернула голову и увидела капельницу — именно её только что поправляла эта девушка.

Она заметила, что я очнулась, и улыбнулась — белоснежно, ослепительно. И эта улыбка вонзилась мне в сердце, потому что была слишком неуместной рядом с моей болью.

— Привет, — сказала она. — Проснулась?

— Я всё ещё здесь? — голос мой сорвался.

— Да, — кивнула она. — Ты потеряла сознание.

Я закрыла глаза, прижала ладонь ко лбу и тяжело выдохнула. Если бы я не проснулась вовсе — разве это было бы хуже?

— Что со мной случилось? — прошептала я.

— У тебя было кровотечение, — спокойно ответила она. — Марко отвёз тебя в больницу. Там выяснилось, что ничего критического. Просто травмы... от грубого секса. Повреждены стенки. Но это исправимо.

— Исправимо?.. — повторила я, и слёзы мгновенно наполнили глаза, покатились по щекам.

Она заметила их и мягко наклонилась ко мне, её серьга блеснула в тусклом свете.

— Милая, не плачь. Всё будет хорошо. Правда. Мне жаль тебя, как женщине... Но пойми: если ты не привыкнешь к тому, что с тобой делают, ты окончательно сломаешься.

Эти слова полоснули по сердцу, как нож. Привыкнуть? К чему? К унижениям? К боли? К тому, как он разрывает меня на части? Это невыносимо. Это невозможно.

Перед глазами вспыхнули его глаза — огненные, жестокие. И его голос, резонирующий внутри меня: «Я ещё не закончил с тобой». От этого воспоминания я едва не задохнулась.

— Почему я? — сорвалось с губ. Вопрос, который горел внутри с самого начала.

Девушка посмотрела на меня без тени улыбки.

— Потому что ты — дочь их давнего врага. А это значит, тебе не повезло.

— Как мой отец, обычный учитель химии, мог с ними связаться? — голос мой дрогнул. — К тому же он умер пять лет назад.

Она пожала плечами, будто вопрос был безответным.

— Я не знаю. Но одно скажу точно - Дамьен искал тебя много лет.

— Что? — я резко подняла глаза. Сердце гулко ударило в грудь.

Она кивнула, но не стала ничего объяснять. Вместо этого подошла к углу, взяла поднос и вернулась ко мне. На нём были тарелки с едой.

— Ты должна поесть, — сказала она спокойно, ставя поднос рядом. — Я утащила это для тебя из столовой.

Я отвела взгляд, спряталась в одеяло.

— Я не хочу...

— Сара, — её голос стал мягче, но твёрже. Она опустилась на стул у дивана, склонилась ко мне ближе. — Если ты сейчас откажешься, тебе принесут баланду. Без соли, без сахара. Просто кашу, чтобы поддерживать дыхание и пульс. И всё.

Я вскинула глаза на неё.

— А я рискую, — добавила она тише. — Чтобы у тебя была еда. Настоящая. Пока никто не увидел. Попробуй хотя бы немного.

Она поставила поднос на колени, сняла крышку: миска риса, куриная грудка, зелёный салат с огурцом и помидорами, маленькая булочка, бутылка воды со вставленной трубочкой.

Я протянула руку к вилке, пальцы дрожали, едва удерживая её.

— Нет, — мягко сказала она, перехватывая прибор у меня. — Нам нужно поспешить. Я сама тебя накормлю.

Она подцепила вилкой немного салата и поднесла ко мне.

— Медленно... и жуй тщательно, — добавила она спокойным тоном. — Твоему желудку сейчас нельзя рывками.

Я послушалась. Хруст огурца прозвучал слишком громко в тишине. Вкус был простым,ю. На секунду меня качнуло — тошнота поднялась волной, — я закрыла глаза, дыша через нос.

Она кормила меня терпеливо: салат, глоток воды через трубочку, снова салат. Пальцы у неё ловкие, ногти короткие, чистые. На запястье — тонкий браслет с маленькой буквой «A».

— Кто ты? — спросила я хрипло, когда голод чуть отступил. — И... что ты здесь делаешь?

— Алиша, — ответила она. Улыбнулась, но без показного блеска. — А что делаю... ублажаю Дамьена.

От этих слов во мне что-то дёрнулось. Алиша будто почувствовала.

— Не так, как ты подумала, — добавила она ровно. — Точнее... иногда и так. Но чаще - чтобы он был спокойнее. Я умею быть полезной. Умею говорить то, что нужно, молчать, когда надо, и приносить салат тем, кто не должен есть кашу без соли.

Она снова поднесла вилку. На кончике — лист салата и крупинка риса, прилипшая к зелени. Я взяла в рот, прожевала. Вода прохладой обожгла горло.

— А почему... ты помогаешь мне? — прошептала я.

— Потому что мне жаль тебя, — сказала Алиша. — И потому что Марко привёз тебя назад и сорвал на всех голос. Это значит, что тебе сейчас позволено не умереть.

Она отломила кусочек курицы, опустила в рис, смешала, чтобы он не был сухим, и дала мне. Я проглотила, отчётливо чувствуя, как еда тяжёлыми кусочками опускается в пустой желудок.

— Марко... я слышала как он отвез меня в больницу. Почему он мне помог? Он же один из них.

— Да, — коротко. — Но Марко другой полюс того же магнита. У него есть тормоза. Иногда. Но не строй из этого надежду, — она на секунду встретилась со мной взглядом. — Надежда - дорогая штука. Здесь ею расплачиваются.

Трубочка коснулась моих губ, я сделала ещё глоток. В голове немного прояснилось; капельница тянула вену холодом, но от воды становилось теплее.

— Ты давно здесь? — спросила я.

— Достаточно, чтобы знать, где у камер слепые зоны, — она кивнула на угол, где висела чёрная точка. — И чтобы понять, что каждая добрая вещь требует маски. Сегодня моя маска — «медсестра с салатом».

— Почему... ты не уходишь? — я сама услышала, насколько наивно прозвучал вопрос.

Алиша покачала головой, снова улыбнулась тем самым краешком губ.

— Отсюда невозможно уйти, Сара. Либо остаёшься навсегда, либо умираешь. Я выбрала первое.

От этих слов у меня будто скрутило желудок. Они опустились тяжёлым грузом. Неужели и правда выхода нет? Даже мысль об этом была как холодный нож под рёбра.

— Ты сказала... «ублажаю», — я облизнула пересохшие губы. — Это... ты... добровольно?

Алиша посмотрела прямо, без тени смущения.

— Добровольность бывает разная. Моя - из тех, что спасают ночью и не дают умереть днём. Я выбираю, как именно быть полезной. Иногда это слова. Иногда - танец. Иногда - тишина рядом. А иногда - секс. Понимаешь?

Я кивнула, не в силах выдавить ни слова. Слёзы катились сами, против воли, а я лишь глотала воздух, стараясь заглушить ком в горле. Внутри я знала — всё, что он сделал со мной, было лишь началом.

Мы замолчали. Я жевала рис. Алиша убрала пустую тарелку, вложила мне в ладонь булочку.

— На потом, — сказала она. — Спрячь под подушку. Если ночью проснёшься — кусай по чуть-чуть.

— Спасибо, — выдохнула я. Слово прозвучало так неуверенно, будто я училась заново говорить.

Алиша поправила ленту на капельнице, хмыкнула.

— Спасибо оставь на потом. Лучше запоминай. Здесь тебя спасёт не благодарность, а привычки, — она поднялась, прислушалась, за дверью кто-то прошёл, гулко. — Если кто-то войдёт и спросит — скажи, что не ела. Поняла?

— Поняла.

Она кивнула.

— Когда сможешь, встанешь и дойдёшь до душа. Тёплая вода, недолго. И не тереби швы — тебя подшивали изнутри. Если будет кружить - сядь на пол. Не падай.

— Алиша... — я поймала её взгляд. — Ты вернешься?

— Да. Я же должна проверять капельницу, — сказала Алиша и вышла.

Я проводила её взглядом и снова посмотрела на прозрачный мешок. Он был почти полный. Значит, капельницу недавно подключила.

Я осторожно пошевелила ногами. Боль отозвалась сразу. Ночнушка, чужая, больничная, висела на мне мешком. Я бросила взгляд на свои руки — бледные, синеющие жилы, дрожь, которую невозможно остановить.

Собрав остатки смелости, я приподняла подол. Сердце замерло. Между ног, в трусах, лежала пропитанная кровью марля. На бёдрах — сплошные синяки.

Боже...

Я резко опустила ткань и вжалась в подушку. Голова закружилась, сердце стучало в висках. Что же меня ждёт дальше?

Я даже не спросила у Алиши, кто все эти люди, почему я здесь и как глубоко зашёл этот кошмар.

Мысли вылетели, как сквозняком из окна.

При воспоминании о его лице, об этом дьявольском взгляде, меня передёрнуло. Одной мысли о том, что дверь может снова открыться и я увижу его силуэт, хватало, чтобы сердце ухнуло вниз.

Ощущения были странные: смесь боли, слабости и жгучего ужаса.

Я попробовала дышать ровно, но тело помнило то, что разум старался вытеснить. Память приходила рывками: щелчок ремня. Шум камеры. Влажный холод пола под лопатками. Счёт в голове — «раз... два...» — и мой собственный голос, сорванный, чужой. Я сжала зубы, чтобы не застонать. Казалось, кожа хранит отпечатки его пальцев, а мышцы — память о каждом рывке.

Это было. Это не сон.

Дверная ручка щёлкнула.

Я вздрогнула так, будто в меня ударили током. Внутри всё сжалось до точки. Дверь распахнулась, и в проёме возник он. Высокий. Чёрная рубашка, рукава закатаны. Каждая мышца вызывала страх. Шаг - и пол будто стал тверже. Ещё шаг - и воздух стал тяжелее.

Страх, как ледяная волна, прошёлся по позвоночнику. Я инстинктивно подтянула колени, насколько позволяла боль, и вжалась в спинку дивана.

Он остановился в двух шагах. Запах — что-то древесное — разрезал пространство между нами. Его взгляд скользнул по мне сверху вниз, без спешки, как лезвие. В глазах — ни капли усталости. Только собранность. И та же безжалостная уверенность человека, который заранее всё решил.

— Успокоилась? — спокойный голос.

Я не ответила. Горло сжало. Руки сами нашли край пледа, сжали его так, что побелели костяшки пальцев. Не говорить лишнего. Дыши.

Его взгляд споткнулся о капельницу, на секунду задержался. Я не поняла, что там прочитал — раздражение, скуку или интерес — и от этого стало ещё страшнее. Он перевёл глаза обратно на меня. Уголок губ чуть дёрнулся.

— Тебя подшили, — сказал он так же ровно. — Будешь умной — заживёт быстро.

Я втянула воздух. Раз. Два. Три. Не дать панике перевернуть всё.

Он шагнул ближе, наклонился, упёршись ладонью в спинку дивана. Его лицо оказалось так близко, что дыхание обожгло кожу. Я тряслась, не в силах отодвинуться. На губах у него играла улыбка — кривая, издевательская.

— Показала шоу и успокоилась? — протянул он, ухватив прядь моих волос и поднеся к лицу. Он медленно вдохнул аромат, смежив веки. — М-м...

Я сглотнула, силясь что-то сказать.

— Я... я не...

— Тс-с, — перебил он, приложив палец к моим губам. — Успокойся, малышка. Я знаю: тебе было больно, а я — монстр, который издевается над бедной несчастной девочкой. Лишил её девственности... — он покачал головой, цокнув языком с издёвкой. — Какая же беда, да?

Я не знала, что ответить. Лишь кивнула — лучше соглашаться со всем, что он говорит.

— Ложись, — процедил он, и толкнул меня в грудь. Я безвольно откинулась назад, оказавшись в лежачем положении.

Инстинктивно я подтянула к себе одеяло, пытаясь спрятаться за тканью, но он усмехнулся и одним резким движением сорвал его, бросив на пол.

Теперь между мной и его взглядом не осталось никакой защиты.

Он выпрямился, скользя глазами по моему телу, словно изучая каждый сантиметр.

— Очень мало пострадала, — пробормотал он, и уголок губ снова дёрнулся в насмешке.

Он сделал шаг в сторону и опустился на диван у моих ног. В следующее мгновение схватил меня за лодыжки и рванул к себе так, что мои ноги оказались на его коленях. Лента капельницы натянулся, дернулся, и я пискнула от боли. Сердце сжалось — я боялась, что катетер вырвется, но игла осталась на месте.

Его руки грубо задрали ночнушку вверх. Холод коснулся кожи, обнажая меня. Внутри всё сжалось от стыда. Я прикрыла рот ладонью, словно могла заглушить собственное дыхание и спрятаться за этой слабой защитой.

Я знала — он смотрит. Смотрит туда, куда не должен. И это знание прожигало сильнее, чем сама боль.

Он потянулся к марле — резким, уверенным движением, как будто снимает плёнку с экрана, — и поднял её на свет. Белое давно перестало быть белым: бурые разводы, свежая алость по краям. Он держал промокший комок двумя пальцами, без брезгливости, с тем же холодным интересом, с каким смотрят на карту местности.

— Меньше, чем было, — констатировал он сухо. — Цвет темнеет. Значит, сворачивается.

Слова вонзились, как иглы. Я сжала зубы и вгляделась в потолок, чтобы не видеть ни марли, ни его рук. Не плакать. Не шевелиться. Дышать.

Он наклонился ниже. Воздух стал тяжелее. Одной рукой скомкал марлю, чуть сдавил — и алые точки выступили заново в мои трусики. Я непроизвольно втянула воздух.

— Тише, — сказал он, даже не глядя на моё лицо. — Дёрнешься — будет хуже.

Он бросил изуродованный комок в ведро рядом. Затем раздвинул мои ноги чуть шире и неторопливо стянул вниз трусики.

— Чёрт... — выдохнул он, задержав взгляд между моих бёдер. — Я и правда ублюдок.

На губах мелькнула усмешка.

— Знаешь, — он поднялся на диван, устроился у моих ног и навис надо мной, опираясь ладонью возле моей головы. Его глаза прожигали меня, пока я до крови прикусывала губу, удерживая рыдания. Я дрожала от ужаса, готовая к худшему. — Я возбуждаюсь, когда вижу кровь. Мой член встаёт, понимаешь, детка?

Его голос понизился до шёпота, от которого пробежал холод по позвоночнику.

— А когда я вижу твою киску, всю в крови... — его пальцы медленно скользнули между ног, задержавшись на клиторе. — Это сводит меня с ума. Особенно потому, что всё это — моя работа.

Он грубо вошёл в меня пальцами, и я вскрикнула от боли.

— Тише, тише... — его усмешка стала ещё жестче. — Я не собираюсь тебя трахать.

Он сделал медленное круговое движение внутри, наблюдая, как я давлю крик, прикрывая рот рукой. Слёзы катились по щекам, тело ломило от боли.

— Чувствую швы, — почти с наслаждением произнёс он. В следующую секунду он вытащил пальцы, блестящие от крови. — Видишь? — он поднёс их к моему лицу. — Кровь. Всё благодаря моему члену.

Я плакала, наблюдая за его извращениями. Его лицо исказила улыбка — злобная, хищная, с блеском белых зубов, которые бросались в глаза. Он высунул язык и провёл им по окровавленным пальцам, стирая мою кровь. Пробуя.

Он шумно втянул воздух, смакуя, будто дегустировал дорогое вино.

— М-м... вкус твоей боли, детка. Ничего слаще я не пробовал.

Мир вокруг закружился. Я вцепилась в край дивана, ногти впились в ткань до хруста, но это не давало ни опоры, ни спасения.

Не кричи. Не дёргайся. Не показывай ему, как сильно он тебя ломает.

— Ты плачешь? — он склонился ближе.

Я покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Тебе не нравится то, что я с тобой делаю?

— Н-не нравится... — прошептала я, глотая воздух, будто задыхалась.

— Бедняжка... — он провёл окровавленными пальцами по моему лицу, оставив липкий след. — Значит, всё это было мало?

Я снова покачала головой, захлёбываясь в рыданиях.

— Пожалуйста... — мой голос дрожал и срывался. — Мне и так больно. Я... я не выдержу снова.

Его глаза вспыхнули хищным огнём. Он изучал меня так, словно решал, как именно продолжить издевательство.

— Я хочу, чтобы эти швы лопались подо мной, чтобы твоя плоть рвалась от моего члена...

Он выпрямился и потянулся к ремню. Металл пряжки лязгнул, когда он начал расстёгивать его. В этот миг дверь распахнулась.

— Дамьен! — раздался голос Марко, шагнувшего в комнату.

— Вон отсюда! — рявкнул Дамьен, даже не оборачиваясь. Его пальцы продолжали возиться с ремнём. — Тебя никто не звал!

— Не смей её трогать в таком состоянии, — шагнул вперёд Марко и прикоснулся взглядом к мне: я лежала, неподвижная.

— Я буду трахать её тогда, когда захочу. Убирайся. Не зли меня! — рявкнул Дьявол.

— Она в шоке, — отвечал Марко, шагнув ближе. — Может умереть. Она очень слаба. Вставай, придурок — нам нужна живая.

— А мне плевать! — захохотал Дьявол.

Марко положил руку на плечо брата:

— Тебе не плевать. Нам нужна живая. Дай ей прийти в себя — иначе наш план сорвётся, а отцу это не понравится.

Дьявол усмехнулся, но отвёл взгляд и, тяжело выпрямляясь с дивана, сделал шаг в сторону двери.

— Сегодня ей просто повезло, — бросил он мне вслед хищным, презрительным взглядом, затем вышел.

Как только дверь захлопнулась, я срыдалась, прикрываясь так, как могла: схватила трусики и натянула их, не в силах сдержать рыдания. Марко тихо подошёл, поднял одеяло и накрыл меня им.

— Ты в порядке? — прошептал он, голос мягче, чем я слышала от него раньше.

Я морщила носом вытирая слезы с лица. Я пыталась выдохнуть, но дыхание сбивалось. Слёзы душили, нос заложило, и каждый всхлип отзывался болью внизу живота.

Я пыталась ответить, но и так было ясно что я не в порядке.

— Дыши, — он сел на край дивана, не приближаясь лишнего. — Смотри на меня. Вдох на четыре, выдох на шесть. Давай.

Я уставилась на его ключицу, чтобы не видеть ни потолка, ни дверей, ни тени, что только что ушла.

— Раз... два... три... четыре... — выдох сорвался на всхлип. — Я... не могу.

— Можешь, — спокойно сказал он. — Я рядом.

Его ладонь легла мне на плечо — коротко, без нажима, будто ставил метку «здесь».

— Вдох. Ещё.

Я послушалась. Воздух стал гуще. Сердце всё ещё билось в горле, но перестало прыгать.

— Так лучше?

Я кивнула.

— Терпение, — Марко потянулся, поправил капельницу, проверил ленту на повязке. — Тебе поставили обезболивающее и физраствор. Слабость — нормальна. Не вставай резко.

— Мне страшно, — выдохнула я. Голос снова стал чужим. — Он... вернётся?

Марко задержал взгляд, будто взвешивал ответ.

— Сегодня - нет. — Пауза. — Я постараюсь.

Слово «постараюсь» обожгло, но и зацепило — хоть за что-то.

— Хочешь воды?

— Чуть-чуть.

Он подал стакан, придержал у края, чтобы я не пролила. Вода была тёплой, безопасной. Я сделала два маленьких глотка.

— Молодец, — тихо сказал он.

Он отодвинул стакан и положил мне обратно одеяло на грудь, закрывая дрожь.

— Почему... вы это делаете? — спросила я тихо, не поднимая глаз. — Помогаете мне.

— Потому что ты нам нужна живой, — ответил он ровно. — Скоро придёт Алиша. Пусть она тебя осмотрит.

Он задержал на мне взгляд на мгновение, словно что-то хотел добавить, но лишь коротко кивнул и вышел за дверь.