Глава 54
Предупреждение:
откровенная сцена 18+
Я строил дом последующие полторы недели. Еще работал. И... мало общался с Френсис. Не потому, что обижен, а потому, что мне было слишком больно от ситуации. Так сложилось с ней: люблю неимоверно, но, когда что-то случается на стороне, закрываюсь и отдаляюсь, банально не желаю ей «плакаться». Она поступала тем путем, который ей свойственен — все принимала, пусть и с опущенной головой. Гораздо лучше было бы, если бы девушка накричала. Честно, я даже того хотел. Чтобы она взбесилась и высказала: «Мы совсем мало времени друг с другом проводим! Хватит уже, дома теперь сидишь!». Мне полезно отвешивать подзатыльник. Голова быстрее на место встает. Однако Френсис бьет лишь в крайний случаях, в остальных занимает сочувствующую и угодливую позицию. Поэтому я ощущаю себя мудаком, хотя, вроде бы, преступлений особых не творил.
У нас не громыхали ссоры. Вернулись в квартиру, я горько извинился за поведение бабушки, выдвинул, чтобы девушка впредь не занимала оправдательную позицию, строго запретил, мы обнялись, легли смотреть ток-шоу, поужинали через часа четыре, уснули и... и потом я немного пропал. Конечно, всегда целовал утром и вечером. Нежил. Не был и не выглядел грубой скотиной, лелеял, обожал. Просто уезжал надолго. Пока не научился разделять с ней невзгоды — а она ведь явно предпочла бы такое, нежели замкнутость.
У нас происходил секс — не так часто, как обоим бы хотелось, однако, когда солнце садилось, когда я возвращался, отлипнуть не предоставлялось возможным. Сам сразу увлекал, тащил либо на диван, либо в душ, либо в спальню. Вылюбливал с огромным чувством, без фальши — с ней по-другому и не получится. Ласкал языком. Только в эти моменты боль иссякала, мы наконец соединялись душами, трепетали, и жизнь становилась подарком, а не наказанием.
Тем не менее кошечка тоже страдает. Иногда просит поговорить с ней. Я усаживаю ее к себе на колени и начинаю задавать заботливые вопросы, но она постоянно бормочет в ответ:
— Нет. Не обо мне. О тебе. Хочешь... поделиться? Пожалуйста.
Поэтому я диагностирую себя ублюдком. Одинаково мотаю головой в разные стороны и меняю тему. Так не должно продолжаться, знаю. Обязан как-то перестроиться. Не один ведь отныне, Френсис важно понимать меня, и я бы задохнулся, если бы в схожей ситуации, касающейся девушки, она бы молчала. Это лишь... страх надоесть. Мама очень меня любила. Слушала тревоги. Периодически выдвигала, поглаживая по волосам:
— Ты мужчина, Флойд. Научись контролировать эмоции и почаще замыкай их в себе, перебарывай там, в груди, один — иначе станешь уязвимым в глаза других, беспомощным, а такого допустить нельзя.
Она права. Я тогда знал и сейчас. Потому мне стыдно регулярно говорить Френсис о каких-то переживаниях. Проблема одна, масштабная — на протяжении двадцати шести лет остаюсь тем, кого легко ранить. До встречи с кошечкой получалось ограждаться мало-помалу. Стабильно исправным методом — не думать о том, что мне скорбно. Появляется тяжесть, и ты ее игнорируешь, переключаешь себя на другое, запрещаешь мозгу переваривать боль. Правда, таким образом она оседает в сердце. И тебе вечно приходится вариться в глубоком несчастье. Но и об этом можно не размышлять. Контролировать. Я себя держал в руках, плотно кулаки сжимал и зубы, морщился, лишь бы угомониться. Теперь сложнее. Френсис ведь открывает запертые шкафы. Превратила меня в чуткого мужчину, из которого любовь хлещет. Потому так больше не складывается: отпихнуться от груза, ходить с улыбкой рядом с людьми, словно все ахренительно прекрасно. По причине этого и уезжаю заниматься делами: уношу потухшую физиономию куда подальше, дабы не утомить любимую. Не могу перестроиться. Не знаю, как. Напротив лица стоит стеклянный барьер: Френсис в него стучит, а я даже звука не слышу из-за плотности преграды. Однако прогресс есть — она видит меня, эта стена не из бетона, она прозрачная. Мы движемся в обнадеживающем направлении.
Я провел в дом электричество и заказал людей, которые разобрались с водопроводом. Поставили санузел и прочие базовые нужды. Купил нам кровать. Ну... да. Ночевать вряд ли там будем, но вот другим заниматься... На полу не всегда удобно и классно. Я внимательный. И бережливый.
Спустя четыре дня вроде бы почти отошел, но телефонный звонок усугубил состояние. Я отложил инструменты и покосился на абонента. Бабушка звонила. Подумал раз десять, подышал воздухом с запахом свежей древесины и ответил — вдруг что произошло. Не ошибся. Она начала мне хныкать о сердце, о том, как ей плохо, вот-вот умрет. Знаете, что я сделал? Думаете, поехал спасать? Нет. Правда нет. Вместо этого позвонил отцу. Пиздец.
Он ответил мгновенно, слова толком вставить не успел, как я жестко выговорил информацию и направил его приехать к Элине, отвезти в больницу. Сразу скинул. Почему не рванул сам? Потому что она симулирует. Не долбоеб, все понимаю. И потому, что даже если не симулирует... Я решил не общаться с ней в принципе, еще тогда, когда вышел с неудачной встречи. Вообще не контактировать вживую. Никогда вновь. В этом и заключалась причина самокопания.
Тяжело отказаться от того, за кого так или иначе держался. Она же моя семья. Ну, я так считал. Раньше. После хамства в сторону девушки — нет. Прощал слишком многое, отпускал недовольство за ее прошлые колкости к кошечке, но Элина перешла все границы. И я, как мужчина, не могу банально взять и забить. Это было бы неправильно по отношению к моей женщине. Так не поступают. Нельзя усидеть на двух стульях, к тому же к подобному характер не располагает, я не хочу заниматься данной задачей.
Мужская позиция — это ведь не про грубость и не про «я так сказал». Это про ответственность за выбор. За последствия. За тех, кого ты впускаешь в свою жизнь. Я выбрал Френсис Гвинерру. Не потому, что так «правильно» по романтичным девичьим книжкам. А потому, что если не встану рядом с ней сейчас — в момент, когда ее задели, унизили, поставили ниже — я потом сам себе в глаза не посмотрю. Ни через месяц, ни через годы.
И дело даже не в Элине.
Дело во мне.
В том, что я слишком долго позволял переступать черту, объясняя это характером и возрастом. Удобно не конфликтовать. Удобно смягчать. Удобно быть «хорошим». Только «хороший» мужчина — не всегда тот, кто сгладил углы. Иногда это тот, кто сказал «нет» и закрыл дверь. Даже если за этой дверью осталась часть прошлого.
Я не поехал ее «спасать». И не поеду. Осознал, что если сейчас дам слабину, все вернется на круги своя. Те же слова, тот же тон, то же отношение к Френсис. И мое молчаливое согласие на это. А его больше не будет. Пусть отец решает, пусть врачи, пусть кто угодно — только не внук. Лимит проступков исчерпан.
И странное чувство — легче не стало. Но стало... чище. Без внутренней грязи, без постоянного торга с совестью. Мучился ведь после гладких слов про «имя простушки», «деревенская» и так далее. Давал шанс, хотя Элина его вообще не заслуживала. Сейчас пресек на корню. Не жалею о решении. Просто пока привыкаю.
В том числе из-за этого я молчу с Френсис. Не собираюсь рассказывать о прекращении общения с бабушкой. Девушка бы почувствовала ответственность, будто на нее что-то вывалилось. Возможно, сочла бы, мол должна поступать так же в будущем, если произойдет нечто перекликающееся. Она не должна, если сама такой мысли в голове не имеет. Это не действует по типу: «я вот всегда на твою сторону встаю из-за любви, и ты значит тоже обязана». Желанию следует происходить чисто, без опоры, без чувства «отплатить той же монетой». Иначе это уже не выбор, а реакция, выученная под давлением опыта партнера. Я не хочу становиться для Френсис таким ориентиром — не потому, что мне нечего сказать, а потому, что сказанное может незаметно задать вектор, который ей на самом деле не нужен. Мне кажется важным, чтобы она оставалась в своих ощущениях, а не в проекции моих — двадцать лет жила противоположно, под угнетением секты, навязанного мнения. Это то, чего придерживался с первой встречи — показать, что ее решениям правильно рождаться изнутри, а не как отклик на чьи-то правила и мировоззрение. Даже если моя правда честная — это все равно моя правда, со своими искажениями, страхами и привязанностями. Передавать ее как нечто универсальное было бы нечестно.
И все же вчера дал слабину. Нет, не рассказал итоги размышлений. Но показал себя уязвимым. Как-то... лег к ней, прижался щекой к груди, обнял и попросил тихо, бесконтрольно:
— Скажи, что любишь меня... пожалуйста.
Она аж съежилась и подняла мое лицо ладонями, тут же шепча:
— Очень люблю. Я тебя люблю. Никогда не поступлю жестоко, не раню. Здесь безопасно и спокойно, всегда, малыш. Иди ко мне, давай, вот сюда, — девушка попыталась подтянуть меня, что у нее бы не вышло, если бы не перестроился сам, уткнулся туда, куда позвали, в шею, почувствовал, как тонкие пальцы трепетно перебирают волосы, и в очередной раз понял, как чертовски мне повезло, хотя и смущался сладкого прозвища, — Я тебя люблю, — повторила спокойнее ближе к уху, отчего получила увесистый кивок, — И не разлюблю, не сомневайся. Буду с тобой, пока тебе нужна.
Я сглотнул и поцеловал ее кожу, прежде чем запустить руку под ворот футболки. Достал кулон, подаренный на день рождения. Он теперь висит, не снимаю.
— Отнес его к мастеру украшений, он поменял цепочку, — пояснил, в то время как Френсис закусила губу, растроганно изучая предмет, — Не надел сразу, так как боялся порвать ту, потерять, сегодня вот забрал. Сам кулон не меняли, только укрепили. Надеюсь, ты не против, что его чуток доработали. Я просто... не хотел, чтобы он окислился, испортился или вообще пропал. Сейчас, как ты и говорила, вы с Мяу всегда со мной будете.
Их фотографии на моей груди... от них тепло. Глупо. Знаю. Кому-то покажется преувеличенным. Но я так чувствую. Две красавицы в кулоне действительно греют сердце.
Она довольно кивнула и стеснительно пробормотала, сменила тему: ей явно понравилось, что отныне я собираюсь пользоваться подарком по назначению до конца дней.
— А футболку с нашими лицами не носишь. Что с тобой делать?...
Френсис планировала продолжить безвредно ворчать, но я поднялся и подмял ее под себя, ухватил подбородок, поцеловал глубоко, с почти электрической тягой. Ответил только одно, уже пьяное:
— Любить. Прошу. Любить.
Следом взял, себе присвоил, удерживал за талию, дабы не ерзала, и двигаться поступательно не прекращал, как и соединять рты. Грудь самую прекрасную ласкал, несвязно шептал какие-то проникновение признания и не мог насытить тем, как всецело она отдается и как идеально выговаривает мое имя. Я встречаюсь с самой горячей женщиной. Она и сексуальная, и милая, и смелая, и хрупкая — в одном флаконе. Просто... невообразимо наблюдать. Пылающие щеки, светлые пряди, раскиданные по подушке, пухлые подрагивающие губы, зацелованные до вишневого оттенка, трясущиеся колени и нескончаемую нежность тела. Она такая красивая. И такая моя. Только моя. Не отдам. Если бы про нас написали книгу, я бы запретил ее издавать, чтобы молодые читательницы не знали те детали ее фигуры, которые открыты лишь для меня. Им тоже нельзя. Не дай Бог захотели бы сами Френсис съесть. Куда потом ревность девать?
Я задаюсь данным вопросом и в эту секунду: Альма обнимает кошечку крепче некуда, и та творит то же самое. Они пошатываются и посмеиваются, чего-то в щеки друг друга чмокают пару раз чутких, гладят, улыбаются, бормочут о любви, тоске, засыпают комплиментами... Френсис мне так не рада, когда с работы прихожу. Что началось-то?
Поджимаю губы и бубню внутри себя, отворачиваясь, лишь бы не видеть сие зрелище. Тоже такого хочу. Мы давно целовались. Последние три часа девушка меня отпихивала шутливо из-за готовки, мол мешаюсь. Это жестоко. Потому думаю, как на себя внимание обратить. Стакан разбить... или сказать: «ой, голова болит»... Как сложно, мне неймется.
В такие моменты хочется прыгать на пятках, подобно пятилетнему ребенку, и шлепать губами. Вот, что она со мной сотворила. Я вообще-то серьезный мужчина. В прошлом убийца. Замечательно.
Ладно. Просто плюхнусь на диван и залезу в айпад. Окей.
Коко игры не тянет, а в науку соваться не охото всего на три минуты, вчитаться не успею. Нажимаю на подлокотник, достаю устройство и открываю «Roblox». Скачал когда-то, потому что Альме было не с кем играть в паркур башни — пару раз рубились по вечерам. Купил и ей, и себе скины, а то там дети поахуевали и писали в чате, что у нас шмотки нищенские.
Те дни кажутся сейчас сущим адом. Вечно одинок, глушу боль алкоголем, убийствами и многочисленными случайными связями, бесконечно устраиваю или хожу на тусовки, курю шмаль, а перед сном либо учу языки и развиваюсь в разных направлениях, либо занимаюсь любимым хобби — не давал себе ни секунды на то, чтобы затупить в стену, боялся остаться один на один с тем, от чего отмахивался. Жадно соглашался на все. В том числе и на «Roblox». Было, даже, отчасти уютно — лежать, говорить с подругой по телефону, забираться на верхушку строений наперегонки и материть Мориса, который утомился играть с девушкой в игру — именно поэтому она и обратилась ко мне, парню надоело скакать там двадцать четыре на семь. Единственное теплое воспоминание за семнадцать лет.
Друг возится снаружи. Они с Альмой приехали только что. Решили собраться, посидеть в моем коттедже, давно не виделись нормально. Проведем вместе весь вечер и половину ночи, потом спать. Завтра в клуб «Морфей» пойдем. Для Френсис это впервые. Но она хочет, с радостью согласилась.
Эпопея с Митчелом кончилась, так что все слегка расслабились, жизнь возвращается в прежнее русло. Он вернулся в подвал и успел побыть там с Зоуи, которую я отпросил у строгой матери нехитрым способом — сам позвонил, представился отцом Митчела, похныкал, что у нас общее горе, дети влюблены и творят чушь, они договорились встретиться, а бедного папу даже в известность не поставили, и вот я тут сижу, смотрю, как они чипсы вдвоем едят, принимаю как факт уже. Но я добрый папа. И готов оплачивать перелеты девочки. Присматривать за ними — сейчас сутки напролет дома, в прошлом работал в полиции. Хочу счастья для детей. И вообще я их понимаю отчасти. У меня же жена была, и с ней я вступил в отношения ровно в том же возрасте, что и наши голубки. Мы прожили вместе всю жизнь, а недавно она умерла от рака. Так что да, я озадачен появлением Зоуи у нас, однако наконец-то в комнатах царят нотки тепла, ведь и сын теперь по маме меньше скучает, отвлекается. А дочку ругать не надо, это мой обалдуй ее сподвиг прилететь, уговорил, за что обязательно получит суровый диалог и урок, почему важно папу слушаться.
Делов-то. Готово.
Правда, есть минусы. Миранда, мама Зоуи, теперь меня клеит. Пишет сочувствующие сообщения по поводу умершей жены. Приглашает приехать к ним, обещает накормить мясным пирогом, а потом, словно незаметно, добавляет в схожем стиле:
«Если тебе тяжело одному... всегда можешь позвонить. Я знаю, как сделать все лучше, милый».
Я показал это Френсис, конечно. Все рассказал. Она сначала моргать перестала. Потом цокнула и выдохнула без претензии, в чистом абсурде:
— Маккастер, а ты же серьезно спятивший. Давно поняла, конечно. Просто не перестаю удивляться от регулярных подтверждений.
Я хотел ответить: «От Маккастер слышу». Вовремя язык прикусил. Она пока не согласилась.
Френсис Маккастер... Миссис Маккастер.
Вкусно. Облизываюсь.
Но не облизываюсь на вопросы Митчела. Вернее, на вопрос. Он, за день до отъезда Зоуи, позвонил и шепотом спросил:
— Слушай... эм... а вот... к...
Дальше было неразборчиво, потому надавил.
— Выражайся четко, зачем мямлишь, — сразу осознал, что это, возможно, грубовато, в прошлом стиле, и добавил мягче, — Я тебе помогу. Скажи, что нужно.
Он явно мельтешил. После выдал то, от чего челюсть упала.
— Как языком работать правильно? Что там вообще делать? Круги? Зигзаг? И что именно лизать? — отстучал так же тихо, но по буквам.
Я стоял в том недостроенном доме, с панелями для проводки в руках, и тупо хлопал глазами, пытаясь переварить услышанное. Мы поговорили с ним по поводу поведения к девушкам только недавно. И, похоже, мои слова о заботе воспринялись слишком, мать его, прямо.
— Ты че, сдурел? — по итогу отозвался я, скорее опешившим тоном, — Куда ты там язык совать планируешь? В рот, надеюсь?
— Я что, ребенок?! — ахнул парень голосом дитя, — Знаю, как целоваться в губы. Про другое спрашиваю...
— Ей пятнадцать, Митчел, и тебе, черт возьми, тоже, — мои брови никогда не вздымались так высоко, — Никакого языка. Играйте в... кубики? Пазлы. Я хрен знает. Не в оргазмы. Рано еще.
— Кубики?! — пропыхтел он неизменным шепотом, так как Зоуи, вероятно, была в соседней комнате, — Пазлы?! Ты издеваешься?!
— Пятнадцать лет — это кубики, а не фейерверк, — повторил я строже, и он простонал от разочарования, — Митчел. У тебя штаны рвутся — окей, понимаю. Но ей пока рано. Если не мудак, то потерпишь три года. Ну хотя бы два. Ты реально собрался девчонку юную такими вещами увлекать? Проявляй себя достойно.
Нет, я в курсе, естественно, что сам начал трахаться с четырнадцати. Однако в подростковые годы лишь с теми, кто старше, и у кого уже опыт был. Не то чтобы совесть волновала... просто тусовался в компаниях, где девственницы не водились — так совпало. И все равно я не могу, блять, разрешить этому ребенку творить подобное, но с другим ребенком. Гормоны гормонами. Мозг тоже работать должен.
— Я хочу, чтобы она обо мне помнила, — грустно пробормотал, — Правда мало нам? Мы еще не взрослые?
— Вы абсолютно зеленые, — подтвердил и чуток расслабился, ведь он, вроде как, отступил, — Не спеши. Тогда она запомнит тебя как того, кто любит ее самой чистой любовью. Фильмы вместе смотрите, обнимайтесь, целуйтесь в губы там... — он опять неестественно затих, и я прорычал, — В одни губы, на голове которые прикреплены, Господи, ты с чего так оголодал?!
— Да понял я, — горестно протянул, — Не знаю. Почему-то хочется. Осознаю, что к другому точно рано, ни в коем случаем до восемнадцати. А к этому думал, что нормально, но раз ты иначе считаешь, то ладно, тебе виднее. Вот... ты разве не... Стоп! Ты же так целуешь Френсис? Или сам не умеешь?
— Я кладу трубку. Пока.
До сих пор с него в шоке. Зоуи уехала, и на том спасибо. Ближайшие два месяца никаких разговоров о техниках куни. Счастье оказалось в простом.
— Ты играешь в башенки? — вдруг спрашивает Френсис, и я отрываю голову от айпада, тут же смущаясь.
Она стоит надо мной, скользит взглядом от лица к экрану, туда и обратно, озорно. Позор. Прочищаю горло и брови свожу. Выключаю устройство, кидаю поодаль. Залип банально. На платформах, где через перегородку надо перепрыгнуть сбоку, сосредоточенность возрастает.
— Нет, — уверенно отвечаю, и девушка улыбается от настолько тупой лжи, — Вернее... да, немного, но это по работе, я не совсем играю, изучаю... А к черту, иди сюда.
Я тяну ее за талию и усаживаю на свои колени, чтобы обхватить щеку ладонью и тоскующе поцеловать. Вероятно, слишком. Потому что девушка удивляется, хоть и впускает язык, разрешает обвести небо, сплестись. Она сегодня бесконечно красива. Что нового? Ничего. Одежда та же. Это к тому, что красива Френсис всегда и во всем. И, может суть в нашем «перерыве», встречах лишь по вечерам, для любви и сна, но сегодня я какой-то до неприличия жадный. К тому же мы не занимались сексом утром. Оба хотели, но как-то не срослось — то мне по работе звонят, то девушке трезвонит Альма. В итоге позавтракали и поехали в магазин за продуктами. Здесь она готовить принялась — уговаривал не заморачиваться, заказать из ресторана, уделить время мне, а не ругаться, дабы держался поодаль, под руки не лез. Девушка ни в какую. Нравится ей создавать блюда. А мне нравится их есть. У нее самая вкусная еда в мире, что непосредственно соответствует хозяйке.
Она перебирает мои волосы и покусывает губу в ответ, совсем аккуратно, а потом стеснительно отдаляется, резко, ведь позади послышались шаги — Альма вышла к Морису, и теперь они оба в дом заходят. Точно... встреча. Да, друзья же здесь. Я уже забыл. Лучше бы провели ночь вдвоем с кошечкой. Продуктивно.
— Гребаный Патрик, — чертыхается парень, чеканя размашистым шагом в конкретном направлении, и трет веки, — Ты же еще не полностью опустошил свой алко-погреб?
— Нет, я не пью, — нахмуренно отвечаю, но он меня уже не слышит, открывает небольшую дверь под лестницей и скрывается из виду, отчего поворачиваюсь к Альме, которая закатывает глаза, — Что не так с Патриком?
— Ты не пьешь? — поражается подруга, аж отрываясь от быстрого клацания по дисплею.
— Френсис не нравится, — жму плечами, — Так что с Патриком?
— Фига ты воспитала, — с похвалой восклицает Альма для кошечки, и та лишь скромно хмыкает, — Я думала это типа... временный запрет, понимаешь? Он же ходячее клише: мальчик-мажор, который ни за что не избавится от привычки спускаться к коллекции сумасшедше дорогого виски, выбирать бутылку, наливать на дно стакана малую порцию, слушать, как хрустит лед, с голым торсом, аки такой Аполлон с обложки глянца, смотрит в окно на мерцающий город, который, естественно, мерцает лишь для него одного...
— У тебя накипело, или как? — затыкаю с выпученным взглядом, брюнетка хихикает, вровень Френсис, — И в каноничной традиции Аполлон блондин, особенно в более позднем искусстве, а я, блять, не снежок в волосах, как могла заметить. Так повторю вопрос: что, мать его, с Патриком?
— Естественно, он весь такой эрудированный, сыплет умными фактами и делает вид, что это не выпендреж, а просто к слову пришлось, — игнорирует девушка, кое-как давя добрый смех, плавно передвигается к кошечке и падает рядом, после чего наконец вздыхает, — Да не знаю я. У друга спрашивай. Вроде что-то с документами не так, работает плохо.
Я откидываю затылок на спинку дивана и полустону:
— Зачем мы вообще вас позвали...
— Стоп, — резко произносит Альма, и я поворачиваю голову, замечая, как она взяла руку Френсис в полнейшем ступоре, — Это... Стоп... ТЕБЕ СДЕЛАЛИ ПРЕДЛОЖЕНИЕ?!
Ее голос настолько громкий и восторженный, что перепонки глохнут. Френсис кивает со смущенной улыбкой, позволяет подруге нежно обводить украшение, и радостно бормочет:
— Мм, чуть меньше месяца назад, дней...
— Двадцать семь дней, да, но не сделали, а сделал, — поправляю, делая упор на последнюю букву, — Я. Я сделал. Это сделал я, не кто-то другой.
Меня не устраивает любая другая формулировка.
— Боже, а почему не сказали?! — растрогано ахает, дышит невпопад, глядит на нас с неподдельным счастьем.
— Ну, Митчел, как-то не к месту, — неловко отвечает Френсис, — Он сделал это в Исландии, под северным сиянием. Было волшебно.
У Альмы приступ: на лице все самые яркие положительные эмоции разом.
— Ладно, ты не клише, — часто и слезливо кивает, затем обнимает Френсис, а после... перелазит, чтобы обнять и меня, — Отличная идея места, необычная. Вы такие хорошенькие, я так за вас... больше, чем счастлива. Флойд, ты умница. Когда свадьба?
О... я умница. Хорошо. Похвалили. Потру-ка нос.
Мягко обнимаю в ответ, отстраненно, что не сравниться с крепкой хваткой на шее, почти душащей. К счастью, подруга быстро садится обратно к девушке, кидается оценивать кольцо снова, но хмурый голос Мориса заставляет напрячься даже меня.
— Никогда. Она не согласилась.
Я кручу шеей и вижу, как он открыл бутылку и вяло глотает из горла, не смотря в нашу сторону. Внутри вспыхивает гремучая смесь... недовольства и непонимания. Он же не знал. Я не делился. И Френсис... она не совсем не согласилась. Это так. Правильно?
— Я сказала, что подумаю, — ежится девушка, объясняясь исключительно перед шокированной подругой, — У нас будет свадьба, если отношения останутся крепкими. Нужно время. Мы мало вместе. Флойд сам понимал, поэтому вручил два кольца: одно для меня, второе для себя. Я надену ему похожее, когда буду готова. Они парные.
— Я не говорил тебе про предложение, — произношу сухой факт, пока парень садится за кухонный островок.
Морис... прикусывает внутреннюю сторону щеки, словно его застали врасплох, и пользуется паузой, когда отпивает спиртное вновь.
Я что-то не разобрал. У него с моим решением какие-то, блять, проблемы?
Не советовался, так как знал — незачем. Он не подобрался к браку. Никакой помощи бы не выдал, вровень напутствию. Да и в целом что-либо из этого мне не было нужно. Определился, поддержку не искал — для чего, если все взвесил? Момент сокровенный. Между мной и девушкой.
— Френсис рассказала, — спокойно заявляет, бесстрастно мотает носом, — В больнице. Увидел кольцо, спросил. Вот и расстраиваюсь, что она не согласилась сразу. Это... должно быть больно.
Я кидаю перепроверочный взгляд на кошечку, но та глазеет на подругу, не замечает. Немного... настораживает? Идиотство полное. Защищать ее от Мориса не нужно — он бы ни в жизнь не навредил. Брат как-никак, хоть и не по крови. Оберегать ее будет не меньше моего, подобно нашим отношениям с Альмой.
— Нет, это не больно, она поступает разумно с учетом моих ошибок прошлого, — заявляю без колебаний, — Я рад, что она приняла кольцо, и уважаю ее мнение. Тебя что конкретно не устраивает? И с чего взял, что кому-либо из нас важно услышать оценку?
Принимать замечания, касающиеся меня — нормально. Но давить на мою женщину? Это не то, что стану допускать. Однако Морис вскидывает брови и выходит из-за островка. Шурует вперед с извинительной физиономией, пока Френсис опускает голову и жует щеку.
— Эй, остынь, — искренне кается, — Меня все устраивает. Просто хочу поскорее на свадьбе вашей погулять. Прости. И ты, Френсис, — опускает взор к девушке, — Прости тоже, пожалуйста. День трудный. Патрик с документами косячит. Это бесит, и что-то неправильно я себя веду, мне жаль.
Ладно. Пусть живет. Тем более, когда Альма уводит Френсис на улицу, к бассейну, дабы услышать мельчайшие детали, Морис подходит ко мне лично и руку протягивает пожать. Заявляет глаза в глаза, чутко:
— Правда очень рад за тебя. И всего самого лучшего желаю. Главное... что ты выбрал правильную девушку и в ней уверен, да?
— Я абсолютно уверен.
— Тогда прекрасно, — кивает в ответ на стойкость и смеется, — Иди сюда, давай обниму, будущий жених.
Морис долго мечтал, чтобы я остепенился. Мне казалось это нереальным. Он же был убежден в ином. И, слава Богу, оказался прав. В противном случае так бы и шлялся по чужим, чувствовал себя лишним и брошенным, считая, что все под контролем.
Потому благодарно принимаю объятия — он тянет меня в хватку за скрепленные руки, и мы хлопаем друг друга по спине. Оба чувствуем облегчение — кончилось то дерьмо. Лучший друг ведь переживал за образ жизни, что нередко выражалось в умеренных нотациях. Теперь все позади. У него тоже почти семья. Надо только мозги чуть вправить, и, глядишь, Альма скоро засияет.
Вместе выносим еду, приготовленную Френсис, на улицу. Садимся, как в старые добрые, но гораздо приятнее — я отныне самый любящий и любимый. Мы с кошечкой устраиваемся на диване, а друзья на креслах по другую сторону стола. Беззаботно болтаем обо всем подряд. Кулинарные способности девушки неустанно нахваливают. Она отмахивается, говорит, что несложно, а так же отмечает, что радость состоит в моих изменениях. Я теперь посуду мою, по дому не просто помогаю, а полноценно участвую, и это правда. Недавно чинил кран. И еще, кстати, регулярно выношу мусор — такая задача только на мне. Раньше бы ни за что, клининг заказывал вечно. Сейчас сам: полы мою, пыль протираю. Даже приятно, если быть откровенным — при генеральной уборке мы с Френсис включаем наш созданный плейлист, подпеваем, пританцовываем, смеемся, общаемся, превращая рутину в праздник. Обычные дела становятся моментами, которые никогда не забудешь. Благодаря Френсис, конечно. У меня теперь многие дни, как день рождения. Серьезно. Тем более, в конце ждет подарок... в виде ее тела, сладко хныкающего во время всего процесса.
Ночь окутывает освещенную уличными лампами область. Я потягиваю кальян, не заботясь об алкоголе, и пассивно отмечаю косяки, которые друг достает для себя и Альмы. Сует и мне, на что издаю короткий отрицательный звук. У нас с Морисом почти иммунитет к этой штуке. Курили постоянно с семнадцати лет. Поначалу, первые года два, выносило с первой затяжки. Сейчас только расслабляет. В состояние дури окунемся, если скурим много, однако это никому не требуется. Максимум одна скрутка на каждого за ночь — хватает, чтобы не стать придурком и, вместе с тем, потерять напряжение.
— Это не похоже на сигареты, которые курит Флойд, — негромко произносит наблюдательная девушка в моих объятиях.
Альма секундно застывает с огнем у кончика косяка — смотрит на кошечку, потом на меня, и я развожу рукой в жесте «сами притащили, сами объясняйте».
— Эм... это... трава?... Марихуана, — толкует, сощурившись в оправдании, а Морис уже затягивается поплотнее, — Такая вещь для кайфа. Мы иногда ей пользуемся.
Господь, она будто мать, которая извиняется перед родным ребенком за вредную привычку.
Я поджимаю губы, кое-как скрывая смех, и целую кошечку в висок, давая понять, что все в порядке, ее вопросы логичные, и их может быть уйма. Френсис знает — я курил и бросил. Но лицом к лицу с подобным не сталкивалась. Естественно, ей интересно. Она всегда любознательна.
— О, да, поняла, — девушка прикладывает два пальца к подбородку, замолкает на миг и все же добавляет, — Ну, вернее... не совсем. То есть... наркотики?
Вообще, Френсис следует сидеть в компании, где подобное порицают. Но она попала в круг придурков, которые сами косяками в клубе заправляют. Их можно свободно купить на баре, если тебе есть восемнадцать, хотя в нашем штате трава запрещена. Я реально не лучший ее выбор, а потому втройне счастлив, что такая, как она, предпочла не ботаника в очках.
— Эээ... — ерзает брюнетка и запрашивает поддержку взглядом, однако я отворачиваюсь, желая рассмеяться сильнее.
Это ей за «клише». Пусть сама отдувается. Нечего перед моей девушкой дурью махать.
— Да, отчасти, и нет, отчасти, — неуютно хихикает, теребя пирсинг в губе, — От нее не возникает зависимости и она разрешена в некоторых городах, в большинстве запрещена, и все же, ну, раз где-то легализована, это не полностью... — Альма не выдерживает и страдальчески морщится, прежде чем чиркнуть зажигалкой вновь и затянуться, отчего следующие слова звучат понижено по вине смога в горле, — Короче, она не слишком вредная в сравнении с другим, хотя принимать ее очень плохо, но мы курим.
На ее лице отображается трехсекундная пустота, а сразу после мимика расслабляется. Откидывается на спинку плетеного коричневого кресла и опускает веки — ее берет мощнее, чем нас. К счастью, сохраняет полную адекватность. Посмеивается, шутит, наслаждается — в рамках разумного. Мы ее не портили в этом вопросе. Альма и до встречи с Морисом иногда баловалась со знакомыми.
Френсис не прекращает анализировать, подобно исследователю неизвестного объекта. Не боится. Только размышляет и теплится от того, как мои пальцы без устали поглаживают талию через материал черной облегающей кофточки от «Vivienne Westwood», купленной в Париже. Поверх накинут плед, под которым и покоится мое предплечье, обвивающее со спины. Снизу оставила домашние серые штаны. Встреча расслабленная. Я тоже в обычном — треники и футболка. Альма с Морисом в похожем.
— И сколько месяцев вы курите? — без осуждения интересуется, не настойчиво.
— Флойд с Морисом с семнадцати лет, — гораздо легче выдает карты, и я застываю, пойманный с поличным, Френсис расширяет глаза, — Я с девятнадцати, но гораздо, гораздо реже.
— Значит, вы наркоманы? — невинно уточняет, и меня прорывает на хриплый от кальяна смех, пока Альма кашляет из-за смущения и дыма, что вынуждает Френсис сжаться, затараторить, выставив ладони, — Я не знала, что это плохое слово, извините, нет, я не то имела в виду, думала, что его подают плохо только в секте, мне жаль!
— Не извиняйся, все в порядке, — мгновенно утешаю, пусть и с прежним весельем, обнимаю крепче, целую в щеку, — Ты справедлива, я тебя люблю.
Она — единственный человек, которому разрешено говорить все, что на ум придет. Сердце выбрало религиозную девушку, и с ним не поспоришь. Ни на что не жалуюсь. Френсис могла бы назвать меня уебком прямо в лицо, и я бы поощрил — впрочем, такое мы уже практиковали. И я приложу все усилия, дыбы повторять не пришлось.
Успокаиваю губами до тех пор, пока кошечка не расслабляется. Альма совершает вторую затяжку, вопреки противоречащим мягким слогам:
— Нет, наркоманы зависимы от дерьма, а траву бросить — не проблема. Нас не тянет, не ломает. В этом разница.
Милое оправдание.
— У меня хотя бы звание бывшего наркомана, — дразню, исходя из суждений Френсис, и подруга закатывает глаза, — А вы настоящие. И кто из нас хуже?
— Ты засранец, Маккастер — вот, кто ты, — тыкает Альма пальцем в воздухе, — Продолжишь быть таким самодовольным, и я расскажу Френсис самую стыдную историю о тебе. Ну, я имею в виду... ту самую историю, Флойд.
О, блять.
Нет.
Не надо.
А Френсис уже навостряет ушки в любопытстве, вертя головой от подруги ко мне, снова и снова. Но Альма не пойдет на это. М-м. Она же не пойдет?
— Я больше не самодовольный, ясно? — прочищаю горло и нервно перекатываю плечи, — Твоя взяла. Только молчи.
— Что за история? — хлопает ресницами девушка так чертовски мило, что выманит информацию даже у спецагента.
Я таращусь на Альму в приказе заткнуться, но она ехидно улыбается, практически потирая ладони. Морис тоже увлекся — до того выглядел как тот, кто уснул. Теперь возвращается к беседе, сверкая глазами. Они издеваются?!
— Альма, не смей...
— История называется «контроль и обувь»...
Нет, ни в коем случае!
— Альма! — неловко восклицаю, стремясь закрыть Френсис уши, но она выпускает абсурдный смешок любви и отсаживается от меня, желая внять кошмар.
Ей нельзя!
— Ты знаешь, твой парень помешан на контроле, верно? — улыбается во все тридцать два, — И вот однажды, когда Флойд перекурил травы, он пытался...
Я практически швыряю трубку кальяна на стол и стремлюсь к несносной брюнетке, но та подпрыгивает с кресла с косяком в руках и пятится, продолжая толковать с диким весельем, глаза в глаза Френсис:
— Он стал не таким уж серьезным, важным дядей, которым тебе представляется. Мы были в нашей квартире, и этот придурок пошел к моей шкафу, чтобы достать все мои каблуки и...
Она верещит, когда срываюсь вперед гораздо смелее, бежит вдоль бассейна, не уставая пояснять:
— Флойд достал мою чертову обувь и выставил ее в ряд...
Я не переживу этот пиздец!
Хватаю ее на руки, стараюсь закрыть рот ладонью, однако девушка заливается хохотом и вырывает голову, так и смотря на Френсис, подняв косяк к небу.
— Не надо меня позорить! — беспокойно шиплю, — Что ты хочешь? Давай куплю какую-то шмотку...
Я не могу применять к ней силу, не посмею физически навредить, не желаю, и она умело пользуется привилегией, восклицает дальше, пересекает голосом территорию:
— Он поставил обувь в ряд и начал отдавать ей команды! Строго объяснял... Флойд, отстань! — извивается в гоготе от щекотки, — Объяснял моим каблукам, какая у кого роль! Шепотом приглашал их на тайный совет, отчитывал и рычал, что они... Флойд! — прерывается, ведь я хнычу и вминаю пальцы в бока отчаяннее, дергает ногами, стуча пятками по забору, — Он рычал, что они хреново выполняют работу, лишал их премии, увольнял, а одного кинулся душить, он назвал его Майком, и решил, что Майк оскорбил его, а потом затеял с ним драку!
Ну вот и как мне теперь быть серьезным мужчиной в ее глазах?!
Я поджимаю губы. Кривлюсь. Ставлю Альму на землю и смущенно поворачиваюсь к смеющейся в кулак Френсис, дабы заикаться:
— Это было однажды! И... и это неправда.
Дерьмо.
Альма приставляет большой палец к носу и показывает мне «бяку», мельтеша остальными пальцами с оттопыренным мизинцем. Еще и язык высовывает, после чего вприпрыжку скачет обратно к креслу.
— Ты настоящая сучка, — удушливо мычу и тру лоб, — Френсис, она обдолбалась и несет чушь, такого не происходило, не верь.
Я даже не хочу возвращаться. Плетусь или волочусь, медленно, и плюхаюсь обратно к любимой только через минуты полторы. На зрительный контакт не откликаюсь. Курю свой кальян. Подумываю, как отныне жестко трахать ее, когда она в черепе держит картину боя с каблуком. Подобное не должно проясняться, оно уносится в могилу, тихо и нераскрыто.
Френсис ластит. Плавно целует в челюсть, гладит. Тем не менее хихикать изредка не прекращает. Вроде утешает, а вроде масло в огонь подливает. Я вот-вот сгорю.
Альма, с целью загладить вину, хотя виноватой не ощущается, передает какие-то мои достойные поступки. Их, эм... мало. Но и на скупом количестве спасибо.
Морис почему-то молчит. Все последние три часа такой. Сам на себя не похож. Мы не дети. Скажет, если понадобится. Наверное, с девушкой конфликт. Очередной. Столько времени вместе, а до сих пор ссорятся. Любят же безмерно. Он по ней с ума сходит. Лажает, подводит порой, и все равно — преданный, глаза светятся, обожает безмерно. Просто... так, похоже, происходит у некоторых. Чего-то постоянно недостает.
— М... а какая она на вкус? — проговаривает кошечка.
Я сперва не вникаю. Прослеживаю ее взгляд. Коченею. Потому что любимая косится на сверток, который лежит на столе.
А?...
— Специфичная, — хмыкает Альма, развалившись на сидушке поперек, перекинув ноги и голову через подлокотники, — Как... сырая земля — что-то вроде.
Френсис вновь прикладывает пальцы к подбородку и подтягивает ступни под плед. Мне... не очень это нравится...
— И какие... ощущения? — нерешительно добавляет.
— Ужасные, — произношу первее, чем произойдет реклама от подруги, — Паршивые. Горькие. Отвратительные...
— Прекрасные, — выдыхает Альма, — Не рай, нет, не так — ты не взлетишь. Просто... немного паришь. Важно не переборщить. Тошнить начнет.
Да мать твою, замолчи.
Френсис поворачивается ко мне и задирает взгляд. Я уже знаю, что это значит. Вижу. И отказать-то не смогу. Так нечестно. Она взрослая. И одно дело, если бы сам не курил. Она осведомлена, благодаря девушке, сколько лет увлекался. Каким образом тут, спрашивается, возражать?
— Можно?... — все-таки бормочет, робко изучая мое лицо.
Знаете, не я влияю дурно. Вот, кто по-настоящему учит плохому — бестия напротив. Она тоже слышит вопрос и распахивает веки, с интересом вцепляясь в подругу. Не ожидала, к чему описание приведет. Рассказывала без задней мысли. Тоже жмется.
Я почесываю шею и втягиваю нижнюю губу в рот, спеша за хаотичным потоком мозга. А почему нельзя? Попробует. Нестрашно. А почему можно? Да не почему. Не надо ей. Незачем.
Беззлобно сцепляю глаза с Альмой: взвешиваем «за» и «против» в немом стиле. Она жмет плечом и неуверенно предлагает:
— Не затяжкой... кашлять ведь будет, сигареты-то не курит. Через поцелуй, например? Так слабее, мягче — для первого раза.
— Я только один раз, впредь не буду, — лепечет кошечка, — Честно. И что значит через поцелуй?
В целом... идея нормальная. Лучшее из вариантов.
— Это когда Флойд вдыхает и целует тебя, передавая дым, — аккуратно доносит Альма, — Ты задыхаться начнешь, если сама. Голова заболит.
Френсис снова смотрит на меня и на то, как пожевываю внутреннюю сторону щеки. Ждет... одобрения. Кошмар. Я же не сектант, дабы запрещать или разрешать. Потому тру глаза и мотаю носом, когда шатко хриплю:
— Это твое решение. Ты выбираешь.
Она наклоняет голову вбок и потеряно уточняет:
— Тебя расстроит, если я выберу это?
— Нет, — бормочу без промедлений, оглядывая милое создание с сожалением, возможно, я драматизирую, это всего-навсего трава, но правильно подчеркнуть, что «всего-навсего» она для меня, а вот Френсис... ее вставит сильно, без сомнений, — Я говорил, что мне хочется, чтобы ты была собой, и если это то, что тебе сейчас интересно — хорошо. Суть в... переживании.
Она чуть сводит брови: проницательно, с попыткой уловить посыл.
— Ты переживаешь, что мне станет плохо?
— Он переживает, что портит тебя, — подает голос Морис, что удивляет уже всех, молчанка длилась вечность, Френсис немного напрягается, — Типа... Ты такая светлая и чистая, а из-за него трогаешь то, что запрещено трогать. Угрызения совести, все дела.
Я вбираю кислород и опускаю веки. Он прав. Внутри неприятно царапает именно это — не страх, что ей станет плохо, не сомнение в ее решении, а куда более простая и оттого мерзкая мысль: это я. Это от меня она сейчас смотрит на косяк без отвращения. От меня задает эти вопросы. От меня вообще допускает, что траву можно попробовать. Если бы не я, тяги бы не было.
Но если бы не я, то и не происходили бы некоторые хорошие вещи? По крайней мере так себя утешаю, чтобы не кидаться в крайность «разойтись, ведь ей подойдет кто-то другой». Только недавно избавился от этого назойливого голоса.
— Ты не портишь меня, — хмурится кошечка, будто услышала бред, — Если я попробую, это не значит, что ты меня куда-то «увел». Это значит, что я выбрала попробовать. А если не попробую — тоже сама. Ты тут ни при чем в плохом смысле, правда.
Хорошо... нет, не хорошо. Но... окей. Не знаю. Что тут поделать? Хотел бы я быть тупым и относиться к жизни проще. Реально бы хотел.
— Ты точно уверена? — негромко переспрашиваю, касаясь щеки, — Один раз, и все, да?
— Один раз, — без колебаний подтверждает, — Потом не попрошу.
Святая богородица, пощади мою грешную душу, я окончательно совратил ангела.
Заправляю прядь локонов за ухо, совершая нежное подглаживающее движение, и тянусь к Альме, которая отдает свежий косяк с зажигалкой скованным движением. Сейчас он выглядит не как пустяк, а как нечто гораздо весомее. Ответственнее, черт подери.
Вставляю кончик в рот и чиркаю колесиком, пока не передумал. Поджигаю. Раскуриваю, поглощая по-минимуму дыма, чтобы остаться полностью трезвым, следить за состоянием девушки вменяемо. Знакомый вкус окутывает полость рта. Как давно не курил? Несколько месяцев. Не скучаю. Ощущения странные... отдают одиноким прошлым.
Френсис пристально изучает мои движения так, словно лицезрит что-то... сексуальное? Значит, ее все-таки заводят именно плохие парни. И без того ясно было. Давно знал. Сейчас схватываю очередное доказательство. От образовавшегося электричества у самого в нутре узлы вяжутся. Потому особенно желанно зову, тихо и глубоко:
— Иди ко мне.
Она сглатывает и задерживает дыхание, когда смущенно поднимается и перекидывает колено через мои ноги, усаживаясь сверху. Для нее чуждо творить подобное при друзьях — мы же всегда исключительно наедине друг к другу так прижимались. Тут на нас смотрят — Альма вообще цепко. Я кладу свободную руку на любимую талию и смещаю девушку поближе — соскучился. Она от того трепещет — не видно, но чувствуется. Мы определенно очень друг друга хотим.
— Точно? — уточняю в крайний раз, шепчу, — Есть вероятность, что станет плохо. Ты же дашь мне понять, да?
Кошечка ровно кивает, касаясь пальцами шеи с замершим сердцем.
— Обязательно. Это мое решение, честно.
Я чмокаю ее в щеку с поощрением, вопреки тревоге в груди, и подношу сверток, наконец затягиваясь нормально, полноценно, обильно. Задерживаю дым там, в горле, и перестраиваю руку с талии к щеке. Увлекаю девушку податься вперед, после чего дотрагиваюсь губ — пожалуй, поистине поглощенно. Вытаскиваю язык, запускаю его внутрь родного тепла и с тоской тянусь к ее языку, на что она проявляет взаимность. Смог перекатывается изо рта в рот — передаю его как можно деликатнее. Френсис вздрагивает от касаний, пытается адаптироваться, осознать, что делать, и понимает. Вбирает облако в себя, плавно, получает одобряющее поглаживание пальцев. Поступает осторожно, сосредоточенно, учится на ходу и не хочет ошибиться. Ее дыхание сбивается, становится гораздо теплее, прерывистее, губы неизменно прижимаются к моим и позволяют целовать глубже, увереннее, смелее, отчего ласкаю более интенсивно, не убирая руку с нежной щеки. Перескакиваю ниже, посасываю и покусываю, беззвучно хрипя где-то внутри груди — не в силах насытиться ее хрупкостью.
— Боже, так вот, как целуется влюбленный Флойд Маккастер, — восклицает Морис, Френсис сжимается, но я не отпускаю, цепляю подбородок и придвигаюсь плотнее к поцелую, попутно показывая средний палец другу за спиной любимой, рукой, где зажат косяк.
Я хочу ее трахнуть. Слишком. Без понятия, что щелкнуло — наверное, ее «плохое» поведение. Это... кошмар как возбуждает, несмотря на чертика, напоминающего о том, как неправильно происходящее. Поэтому обвожу языком небо опять, морщась меж наших лиц, давая понять, что конкретно со мной сейчас творится — и с ней творится то же самое.
— Ты вообще смекаешь, как от самого себя отличаешься? — наслаивает Альма, искреннее, без цели уколоть, — Буквально... Френсис, поверь, он правда в тебе растворен.
Им даже не было нормально видно, а комментарии все равно сыплются. Я отпускаю любимую и оцениваю эмоции. Она... робко моргает. Анализирует ощущения. Желает слезть, однако я беру ее за талию и коротко смотрю вниз — слава Богу, подтекст усваивает. У меня член стоит конкретно. И это не самое удачное время для того, чтобы отстраняться, выставлять напоказ. Пусть еще чуть-чуть вот так побудет. Главное, чтобы не притиралась.
— Ты в порядке? — вкладываю в глухой тон заботу.
Она жует зацелованную губу и неустойчиво отвечает:
— Я... ничего не чувствую? Все то же самое. Что должно происходить?
— Дай ей еще, — подначивает Альма, хихикает.
— Ты знаешь, как это устроено, — ворчу и слабо улыбаюсь, концентрируясь на любимой с толикой любопытства.
— Да, но это было через поцелуй, там же пустяк, — уговаривает подруга, — Девочка решила кайфануть. Так позволь в полной мере. Какой толк от одного процента из ста?
Блять... Френсис, к тому же, дергает носом — отчасти разочаровано, словно боясь упустить описанное чувство. Я, в свою очередь, расстроен собой — потому что стряхиваю пепел, затягиваюсь повторно и целую ее опять только для того, чтобы дым передать, возбуждение в штанах усугубляет любой контакт.
Френсис чуть кашляет, когда отстраняемся. Задерживает дыхание. Тупится в сторону. Через секунду заявляет:
— Похоже, на меня не действует. Обидно.
И она забывает про просьбу спрятать напряжение — плюхается сбоку. Я еле как успеваю ухватит плед и кинуть его сверху незамысловатым жестом. Не стыдно, Морис уйму раз голым видел. Суть в... интимности с ней. Это же теперь на на кого-то стоит. На родную. Видеть посторонним не следует.
Я наклоняюсь, тушу косяк в пепельнице. Не успеваю и пару раз повертеть его, как позади раздается:
— Знаете... а ведь потолок — это пол для люстры.
Альму мгновенно разрывает дикий гогот — аж за живот хватается, истерично, до слезинок у глаз.
Поворачиваю голову с пустым выражением и натыкаюсь на кошечку, которая таращится вверх, прямо на лампу, забавно прищурив веки.
Френсис облолбалась. Святое дерьмо. И ведь я виноват.
Смотрю на нее — на этот расфокусированный взгляд, на чуть приоткрытые губы, на странную, неожиданно серьезную бдительность в лице, и понимаю, что все. Поймало. Накрыло. Мне одновременно... смешно и досадно.
Забавно, потому что она выглядит неподдельно удивленной собственному открытию, будто действительно сейчас перевернула мир. Будто в череп поступила важная мысль, которую нужно обязательно зафиксировать.
Раздраженно, потому что, если судить строго, облажался. Не стоило оно того. Тем не менее кошечка... счастлива.
Вздыхаю, тру лицо и пристраиваюсь обратно: сажусь спиной к подлокотнику дивана. К себе Френсис перекладываю — неспешно, осторожно. Она мгновенно откликается и успокаивается на моей груди, в моих руках. Параллельно выдает новую информацию:
— А пол, получается, это потолок для носков, — совершает паузу, приючиватся вплотную и приставляет два пальца к подбородку, — Носки живут под нами. Это многое объясняет.
Я слегка провожу пальцами по тонкому плечу, как будто подтверждаю: «Да, все верно, умница, так и есть, хорошая».
Альма не перестает угорать.
— Я так ее люблю, — задыхается брюнетка, — Тебе масштабно повезло, Флойд, надеюсь, ты в курсе.
Я в курсе. Но я волнуюсь. Выхода в любом случае уже нет — кайф продлится около двух часов, потом спадать начнет. Так что настраиваюсь и обнимаю девушку покрепче, обдумывая, когда вовремя уложить ее спать, до момента, как затошнит.
Она вертит лицом и задирает взгляд, лежа затылком на груди. В глазах сплошная теплота, и это попускает тревогу. Расслабилась, все протекает стабильно. Значит, и мне расслабиться пора. Не бить себя камнями.
— Так грустно, — тихо бормочет.
— Что грустно, маленькая? — мягко шепчу.
— Прошло где-то минут сорок, а ты до сих пор не поцеловал снова, — лениво поясняет, и теперь уже готов смеяться я, —Разве... не соскучился?
Я склоняюсь и без повторений прижимаюсь к желанному рту. Неспешно. Ласково. Чмокаю почти беззвучно, торможу на каждой губе, утешительно, плавно, и Френсис умиротворенно выдыхает. Довольная. Или не совсем...
— Опять, — произносит без претензий невинное замечание, — Опять прошло много времени. Но... не так важно. Можно взять твою руку, пожалуйста?
— Не спрашивай, просто бери, хорошая, — шепчу и разжимаю свои скрепленные на ее талии пальцы.
Альма болтает с Морисом — о чем-то своем. Выбрала дать нам пространство. И я благодарен. Вывожу мирные узоры на животе кошечки. Заземляю поцелуи на макушке, пока она хрупко исследует ладонь, не соответствующую ей по размеру.
— А еще... — трепетно произносит она, и я внимательно вслушиваюсь в нелогичную логику, — Твои пальцы, это как... мосты для мыслей. Я могу передавать по ним все свои неозвученные мысли. И ты почувствуешь.
Я закусываю губу, наблюдая, как хрупко девушка касается грубой кожи. И от этого тает сердце. Живет. Роняю нос к виску, трусь там, рядом с ухом и пунцовыми щеками, которые обдувает прохлада ночи. Френсис нежится. Если и трезвая остается натуральным котенком, то тут абсолютно разластилась. Безмятежное лицо слегка светлеет, зрачки блестят. Она переваривает какую-то свежую вещь и тонко доверят шепотом:
— А если коты прячутся в теплых местах, значит, они знают секреты тепла. А я... я могу прятаться в твоих руках и тоже хранить этот секрет, — девушка переплетает наши руки, смотрит на то, как осторожно вожу большим пальцем линии, и добавляет еще тише, только между нами, — А когда ты дышишь, Флойд, воздух становится вкуснее. Я могу прямо дышать тобой. Только тобой. Ты... ты же меня слышишь?
— Я всегда тебя слышу и слушаю, — с заботой произношу на ухо, давно потеряв пульс, — И всегда люблю. Спасибо, что любишь меня тоже.
У меня ощущение, что мы занимаемся любовью, но только без проникновения, словами.
Иначе как это назвать?
Я сглатываю от переизбытка эмоций. Понимаю, в ней говорит кайф. Но... но он так чудесно болтает. Пусть не затыкается.
Мне этого всегда не хватает... ласки. Потому воспринимаю себя жалким, а измениться не получается. Когда Френсис молчит, — то есть часто, — внутри беспокойно. Без понятия, откуда это: от страха потерять ее внимание или оттого, что каждое мгновение тишины кажется знаком к чему-то плохому. Я регулярно ловлю себя на мысли, что ищу намеки на порядок или сигналы о беспорядке. Так длится с детства, похоже.
Провожу невесомые поцелуи по одной стороне лица, сбоку, не нарушая гармонию момента. Душа выворачивается наизнанку — приятно выворачивается. И кошечке мало. Наметила задачу окончательно угробить сердце.
— И если тени... — лениво шепчет, примыкает к губам поближе, — Если тени прячут наши тайны, значит, я могу быть смелой только с тобой. И все, что я думаю или боюсь, становится безопасным, когда рядом ты.
Бредово... однако для меня в этом есть здравость. Посыл ясен. Как ясно и то, что я превратился в сентиментального придурка.
Она снова пересекается с моим растроганным взглядом, но теперь сообщает чуть строже, выставив палец:
— Ты завтра, наверное, скажешь, что твоя девушка была странной. Не поверю. Потому что сейчас мне кажется, что я наконец-то стала логичной.
Я улыбаюсь и притягиваю ее за затылок, дабы поцеловать в лоб. Торможу губы там и туда же говорю:
— Не скажу, обещаю. Ты замечательная.
Девушка довольно хмыкает, согласно. Ложится в прежнее положение и вновь перехватывает руку, словно ничего, кроме наших касаний, ей и не требуется.
Я кидаю взгляд на Мориса. Он общается с Альмой, гладит ее и... наблюдает за нами. За мной. Как-то... совестливо? Не определю. Да и череп другой вещью увлекается. Брови вскидываются от вполне прозрачных ощущений. Перевожу взгляд на Френсис и вижу, что она отвернулась к спинке дивана вместе с моей рукой. Делает следующее: покусывает палец. Деликатно пожевывает, как котенок, который до сих пор не решил, игра ли это или исследование.
Я... ох.
Хорошо. Вывод поступает мгновенно: защищать сильнее обычного хочется. Не знаю. Она просто чертовски милая. Мне нужно ее сохранить. Обезопасить от всего вокруг. Чтобы кусала меня так доверчиво до конца жизни и ни о чем не беспокоилась.
Девушка покурила траву, и я влюбился с новой силой. Со мной все в порядке? Да. Я сейчас на седьмом небе. Либо на двенадцатом. Это непреодолимо потрясающе, чтобы быть настоящим.
Она заподазривает, что ее действия раскрыли, и прекращает моргать, когда медленно находит мои глаза. Стыда не испытывает. Палец не отпускает. Произносит совершенно обыденно:
— Я исследую текстуру. Ты вкусный... в смысле, — она морщится вместе со мной и тихонько хихикает, — Все, я запуталась, не мешай, пожалуйста, дай закончить.
Сгрызи мне всю руку, Френсис, только посмейся так нежно снова, я от тебя без ума.
Зубы во второй раз смыкаются вокруг кожи. Пробует робко. Что-то беззвучно отмечает. Я целую ее в макушку и бережно выведываю:
— Ты точно в порядке, любимая?
— В полном, — выдыхает затруднительно из-за костяшки во рту, — Ну, я сейчас стараюсь быть хорошей кошкой.
Сердце трахнуто бесповоротно.
— Мне не нужно, чтобы ты старалась быть какой-то, — напоминаю, — Мне нужна моя кошечка. Настоящая.
И она, почему-то, затихает. Откладывает палец. Скрещивает руки на груди. Я мигом кидаюсь в переживания, что выразился неправильно, собираюсь извиниться непонятно за что. Не выходит. Френсис вяло садится и смело просит:
— Настоящую... ладно. Отнесешь меня в спальню? Мм... для сна.
Так быстро? Ладно. Оно и к лучшему. Насладилась вдоволь, отдыхать пора. Так что встаю, подхватываю на руки заботливо и говорю друзьям, которые уже задрали глаза:
— Мы идем в кровать. Ложитесь в любой гостевой, сами знаете.
Альма слегка дуется и ворчит:
— Уже? Я хотела услышать больше шуток.
— Вот сама и пошути, — бурчу, — Все. До завтра.
Кажется, она уже уснула, пока несу. Размякла от рук, которые гладят, и губ, которые целуют в висок. Захватываю бутылку воды с кухни на всякий случай. Поднимаюсь быстро и перемещаю нас туда, где недавно друг другом наслаждались. Белье поменяно — клининг над домом потрудился. Здесь прибираться самостоятельно поленился. Смысла не вижу.
Укладываю на кровать. Переодевать не планирую — да, мы вместе, но это невежливо, когда она нетрезвая. Утром смутится, не дай Бог напугается...
— Хочешь трахнуть меня?
...
Что?...
Мир застывает, а перепонки словно глохнут. Я плавно поворачиваюсь с футболкой в руках, которую только что снял и планировал бросить в сторону. Девушка, секунду назад лежавшая на спине, теперь сидит на матрасе и смотрит на меня с абсолютно невозмутимым видом.
Мне... послышалось?
Послышалось. Она бы так ни в жизнь не сказала. Я мечтал бы, чтобы сказала, конечно — потому почудилось. Может, и на меня травка подействовала...
— Флойд, трахни меня, пожалуйста, — проникает в уши повторно не приказной, не смущенный, а ровный нежный голос.
Э... я...
Она...
Я трясу головой и не ощущаю пульса. Френсис... аккуратно заправляет прядь волос за ухо. Спокойно моргает, повергая в пущую неразбериху — будто ничего не произносила, молчала, или спрашивала о погоде.
Мозг в судорогах анализирует реальность, горло сохнет. Член... болит, блять. Я точно обдолбался. Точно. Точно, точно, точно, девушка болтает о другом, это галлюцинации...
— Ты хочешь воды? — прочищаю горло, панически нуждаюсь вернуть себе трезвость.
Она наклоняет голову вбок и сводит брови, что прослеживается в полумраке. Лунный свет слабо освещает кровать и красивый силуэт. Ну не способно ведь это прелестное создание сказать...
— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — бьет по затылку, объясняет мирно, — Вот. Настоящая кошка — какую звали, такая и пришла. Ты почему так реагируешь?
Мне не послышалось.
Она имеет в виду... секс? Секс.
Ебаный в рот, какого хрена данное слово стало для меня ошеломляющим?!
Все месяцы нашего знакомства я жаждал получить хотя бы «возьми меня сейчас». Девушка выражалась разными фразами, но каждая из них выходила беспредельно емкой и зажатой. А тут... тут, используя сленг Мичела, фулл хаус.
И... серьезно? Хочу ли я? Конечно, невыносимо. И как же я готов рыдать от того, что не посмею. Что за пытка? Кто, сука, это сочинил?
Пьяное согласие — не согласие. Даже если оно выглядит, как приглашение. Я то еще животное, безусловно, и тем не менее умею разделять базовые рамки. А Френсис... она умеет? Какой же несуразный вопрос.
Прочищаю горло. Завожу руку, почесываю затылок. Кусаю щеку до крови и шатко выговариваю:
— Френсис... мы... мы не можем, извини. Я не могу. Ты под кайфом. Это неправильно.
Я сейчас начну выть.
Вы поставили перед истощенным человеком тарелку пищи и привязали его к цепи, развлекаясь тем, как звенья бренчат от конвульсий.
Знаю, я был дерьмовой личностью, убивал, имел комнату для казни, темницы и уголок с интересными инструментами для среза скальпа, но неужели это оправдывает текущую жестокость? Так нельзя.
Девушка прикладывает два пальца к подбородку, о чем-то раздумывая. Подтягивает колено — источает всю гребаную невинность мира, вопреки настроению. Складывается впечатление, что отступит, но воздух закупоривает противоположное:
— Почему неправильно?
Прошу тебя, ляг спать.
Я умоляю.
— Потому что ты в нетрезвом состоянии, — дублирую, нервничаю, — Можешь потеряться в процессе на секунду, потом открыть глаза и испугаться. Забудешь, о чем просила, решишь, что я тебя беру против воли. Мы правда не сделаем этого, прости. Завтра утром — да, несколько раз. Но не сейчас...
— Я хочу сейчас, — не давит, общается размеренно, — А ты, насколько понимаю, нет, верно?
Кто, черт возьми, эта девушка? Где моя застенчивая Френсис? Я обожаю эту, естественно, просто в данный миг мне нужна прошлая!
Без преувеличения смешно. Флойда Маккастера повели трахать, а он и не смекнул. Этакий наивный дурак. О, спать отнести? Да, да, иди на ручки, родная, сейчас уложу. Тотальный стыд. В подростковые годы и то понимал сразу, что именно намечается.
— Я хочу, ужасно хочу, душу бы за это продал, — практически оправдываюсь, сродни хныканью, так и застыв посередине пространства, — Но я не могу. Никак...
Она затыкает меня только тем, что сползает с кровати и встает на пол с целью...
Зацепить кофточку.
Протащить вещь вверх.
Расстегнуть лифчик.
Снять ебаный белый лифчик.
Просунуть большие пальцы под резинку штанов.
Спустить их.
Остаться в одних розовых трусиках, повернуться ко мне лицом, искренне соединить наши глаза, обнять себя рукой и чутко произнести:
— Никак?
Я умер.
Даже разучился глотать. Кадык уперся в центр горла, давит. И мышцы подрагивают. Ничего полноценного в туловище больше нет, все раскрошилось.
Ее грудь... манящая, нежная грудь конкретно взывает к ласке. Выраженные ключицы кричат о необходимости поцелуев. Низ живота, ведущий к сладкому деликатесу...
Флойд, сука, уймись, угомонись, нет, завали, запрещено.
— Никак, — то ли скулю, то ли отрезаю, совместно, — Френсис, я тебя пиздец как люблю и пиздец как хочу, поверь, но мне нельзя вести себя беспечно, я не имею права, извини, прошу, давай ляжем спать, а завтра...
— Это скучно, — выдыхает она, вынуждая глаза расшириться, — Я осознаю, что делаю — да, в повседневности по-другому себя веду...
— Совершенно по-другому, — доказываю, глухо дыша невпопад, ее обнаженное тело лишает способности функционировать, — И я для тебя скучный? Ты шутишь?
— Сейчас скучный, — жмет плечом и садится на матрас, дабы снять ту единственную деталь, которая сохраняла хоть какие-то крупицы разума, — Еще, кстати, много болтаешь. Просто иди сюда, не бубни.
Она полностью без белья.
И... Сюда?... Это... Куда?...
Френсис, ляг спать, черт возьми, ляг ты и усни.
Член пульсирует в штанах, и я чувствую себя таким жалким, потому что не способен взять и свалить в другую комнату, когда в этой разворачивается такое. Мне не нравится вспоминать дни заточения в секте, однако они невольно всплывают в памяти. Та девушка в белом и девушка перед глазами — они одинаковы во внешности, но колоссально разные по натуре. Я молился раскрепостить ее до подобного уровня. Небеса обработали запрос, подарили осуществление фантазии — проблема в том, что в неподходящий момент. Следовало формировать обращение четче. Но кто же, мать его, знал, о долбаной травке? Я не догадывался.
— Флойд, закрой дверь на замок и иди ко мне, — проговаривает девушка, грациозно устраиваясь поудобнее в ожидающей позе, — Раз ты настолько правильный мальчик, я сама тебя трахну — оставь меня наедине с твоим членом, пожалуйста, — она видит отвисшую челюсть и щурится, ласково добавляет, — Ты боишься? Или просто любишь, когда тебя уговаривают?
...
Я кончил. Спасибо. Оргазм без спермы — это не миф, уверяю.
Вены перекручиваются, пульс взлетает до потолка и долбит по всему телу. Когда она снилась мне смелой, это даже и близко, блять, не было так горячо.
Сдержанность — то, о чем орет вменяемая часть. Как если бы вы находились в здании с пожаром, и система оповещения мигала бы красным, велела проваливать.
А я физически не контролирую ноги. Они тяжелые. Не сдвинутся дальше дверной ручки, за порог не шагнут.
— Я... — запинаюсь, словно девственник, что полный абсурд, — Я не боюсь.
Слова вылетают хрипло, поистине жалобно, ненавижу сложившийся тон. И ведь это правда — страха нет, сплошное гложущее предвкушение. Подлетел бы к ней в ту же секунду, будь она с чистой головой. Единственное, что вынуждает тонуть в робости — дикая тревога, что что-то пойдет не по плану девушки, какой бы план она ни задумала.
Виноватым окажусь я, и совершенно справедливо. Ответственность не на травке, не на Френсис, не на прочем. Она на мне.
— Тогда докажи, — невинно кидает вызов.
Да пошло оно нахуй.
Я не святой. Не умею. И если эта дьяволица хочет поразвлекаться с моим дьяволом — флаг ей в руки.
Важно обозначить: это провопил не мозг, а разрывающаяся эрекция.
И, похоже, я думаю членом, раз серьезно иду к двери и проворачиваю замок, после чего направляюсь к постели.
Френсис издает неизвестный мурлыкающий звук, как только оказываюсь близко, и без колебаний, победоносно, цепляет мои штаны и бесстрашно тянет их вниз так.
Член выскакивает, бьется о живот и оказывается напротив ее носа.
Я буду рыдать. Я вот прямо в эту минут окунусь во всхлипы.
В самых развратных фантазиях не допускал такую картину. Стыдно было — из-за того, насколько хочу, чтобы она взяла меня в рот. Это... это то, что люблю... И у меня не хватает дыхания, не хватает совсем ничего, наступает агония. Я не разрешу ей устроить ночь минета — даже укуренный в хлам не позволил бы, если она не в своем уме, мы бы поругались, расстались, разошлись, и все равно бы не допустил затеять данную вещь в первый раз при одурманенном состоянии. Но приблизиться к этому, увидеть ее в таком положении... сцена до конца жизни будет преследовать меня везде и повсюду.
Она нагло улыбается, осматривая результат, к которому привела, и отдает... приказ.
— Садись у изголовья кровати, будь таки же послушным.
С головки капает. Беспрерывно.
Меня никто не трахал. Трахаю только я. Отдать бразду правления Френсис было в планах, но не в таком объеме. Чуток разрешить поиграться в главную, а потом вернуть прежние роли.
Почему это так, мать его, возбуждает?
Она может одеть на меня ошейник, скомандовать обернуться ручным щенком, и я повинуюсь — сейчас что угодно. Потому впиваюсь зубами в губу и растерянно вешаю нос. Слушаюсь. Я слушаюсь женщину в сексе таким образом. Ахренеть.
Располагаюсь, где велели, и бегаю по раздетой девушке голодным отчаянным взглядом. В новых эмоциях прослеживается моя Френсис — она так или иначе не испаряется. Получается, и трезвая от пьяной идеи бы не отказалась. Вероятно, сама не подозревала. Ей однозначно будет стыдно. Просто в этот миг она решила выпустить ту версию кошечки, которую прятала ото всех, запирала на плотный засов. И я рад познакомиться.
Тонкое колено перекидывается через мои ноги. Рука стремится обхватить член — грежу о том, но все равно запястье перехватываю. Френсис сводит брови, а я аккуратно цепляю подбородок, соединяю наши глаза, и комната вдруг... схлопывается. В голубом пигменте мало дурмана. Целостность тоже присутствует. Я пытаюсь отыскать эту грань — за чем стоит поспешность, а за чем осознанность. И того, и другого ровно вполовину.
— Я переживаю за тебя, — шепчу проникновенную истину, отчего она затихает, — Ты мне невообразимо дорога, Френсис, я хочу построить с тобой свою жизнь, семью, все на свете. И я боюсь, что это сломается из-за твоих тревог на утро. Понимаешь меня?
В девушке притупляется дерзость. На смену приходит хрупкий анализ. Она зависает над длиной, приподнимая плечи, и теперь оглядывает меня почти уязвимо, что побуждается податься вперед и поцеловать щеку. Я люблю все происходящее. Люблю ее. Колочусь от тяги почувствовать, как напряженные стенки обволакивают член. Это просто... не тот Флойд, который бездумно берет. Этот Флойд волнуется и заботится сильнее, чем рвется в страсть. Важен не факт «получил», а итог «не разрушил».
— Ты будешь осуждать меня утром? — тихо проговаривает.
— Нет, я влюбился в миллионный раз, — доношу сердцем, — Утром только обниму, поцелую, утешу, похвалю и с нетерпением буду ждать, когда ты повторишь все в трезвом виде. Но сейчас... сегодня... ты точно хочешь этого? Я весь твой, если да. Трогать, правда, не буду — с той же мыслью, чтобы не напугалась.
Френсис утихомиривается и опускает лоб к моему плечу на секунду — трется там и... благодарно целует. Я заправляю пряди ее волос бережливым жестом, любуясь свечением луны на щеке, и дышу спокойнее, когда она произносит:
— Я буду стесняться, умирать от стыда, но не жалеть. Клянусь. Не знаю, какая дурочка руководит ртом, но мне она нравится, — признание складывается откровенным, отчего улыбаюсь, — Эта Френсис... она крутая.
— Круче, чем я, — тихо подбадриваю.
— Намного круче, — смущенно подтверждает и внимает мой глухой смех, — Я действительно хочу тебя весь день. Постоянно хочу: ты мне... ты очень нравишься, Флойд, ты очень красивый, и ты любимый, — ее ресницы ранимо трепещут, а мое сердце сжимают в кулак, — И... страшно тебя потерять. Сейчас я хочу быть такой. Утром сама с себя ахуею... ой!
Ой.
Она шокировано закрывает рот ладонью, отчего желаю хохотать во весь голос. Но вместо этого дотрагиваюсь пальцами щеки. Лелею. Хотя улыбаться не перестаю.
— Офигею, я имею в виду, — суетливо исправляется, — Ты, короче... успокой меня, когда проснусь, не смейся и не кори, поддержи. А пока... прекрати бубнить, сегодня я решаю, и ты чуток достал.
С последними слогами из меня хлещет стон, противоречащий веселью, ведь хрупкая рука обхватывает член у основания, направляет его ко входу, и через миг с нас обоих срываются оборванные крики по вине долгожданного соединения.
Блять, блять, блять.
Как же жарко, влажно и тесно. И как же хорошо, что здесь достойная шумоизоляция — в противно случае Альма с Морисом стали бы свидетелями личного.
Мой рот раскрывается и пыхтит, а глаза суетливо бросаются вниз, туда, где мы связаны — она бесстыдно поглотила меня, сжимает и отпускать не планирует. Запрокинула голову в экстазе, уперлась в плечи ладонями и, в кои-то веке, нисколько не стесняется груди, фактически выгибаясь на мне самым порнографичным образом — это погружает в безнадежное бешенство, от которого жжется кожа. Все, что я могу делать — умолять. И я на самом деле скулю:
— Пожалуйста... Прошу, двигайся. Я не могу тебя касаться, не могу, двигайся сама, хоть что-то, Господи, Френсис, ну же...
— Тебе, вроде как, не разрешили болтать, — натянуто отзывается через прерывистое хныканье от блаженства и опускает ко мне взгляд, — Веди себя хорошо, сиди молча, раз отказываешься участвовать полноценно.
Хотел бы я адекватно разобрать, почему, слушая дерзость, ведусь и подчиняюсь. Почему челюсть скрипит, а член дергается. Это так странно, ведь я абсолютно ненавижу, когда мне диктуют правила, однако я невменяемо люблю то, как это проворачивает она.
Лицо беспомощно опускается, с гребаной покорностью. Френсис словно нарочно мучает — не шевелится еще около десяти секунд, в которых я близок к погибели. Вы никогда не придумаете для меня пытки похлеще. Нет ничего более истязающего — терпеливо сидеть, конвульсировать внутри райского места и не иметь возможности даже толкнуться.
Но она накручена не меньше. Так что пощада наступает: идеальные бедра плавно вздымаются и помещаются назад, даруя нам обоим блаженство. Я едва могу набрать воздух в легкие, грудная клетка быстро громыхает, пока смотрю на девушку с приоткрытыми губами и не могу вынести представшего зрелища.
Френсис удерживается за плечи, задавая умеренный темп, и растворяется в ощущениях, похоже, не волнуясь о моем присутствии так сильно, как о присутствии того, на чем скачет.
Я... оскорблен. И восхищен.
Я хочу ее трахать, черт возьми, как же больно.
Рот роняет истошные полурычания, скорость недостаточная, всего ужасно мало и подавляюще много одновременно. Она выскальзывает с длины и обволакивает ее обратно раз в три секунды, бросая меня в лихорадку от того, что запретил себе касаться даже ладонями, а потому держу их на матрасе, сжимая простыни до побелевших зудящих костяшек.
Привычки командуют взять девушку по-настоящему. Перевернуть, прижать и войти резко, глубоко, чтобы она выкрикнула имя, а не просто выдыхала его в пространство, как сейчас — тягуче, расплывчато. Нутру критически требуется слышать, как она задыхается от ритма и всхлипывает от каждого хлопка. Но все, что предоставляется — закупориться в послушном положении и биться в треморе.
У нее нет ресурсов на фразы. Находит ту точку, от которой лишается рассудка, и принимается стучать моим членом именно туда, благодаря чему из меня вырывается стон за стоном, и я не в силах подавить ни один горький звук. Член, мокрый от влаги, немощно пульсирует и умоляет колотиться самостоятельно. Я никак не определю, что труднее всего — контролировать его или выносить мучение. Однако, вместе с тем, по телу разливается... чуждая эйфория. Какого-то черта мне не хочется, чтобы это кончалось — ее власть, моя смиренность.
И данное принятие не окутывает унижением. Наоборот... я так счастлив принадлежать ей, что готов перебарывать себя из часа в час, забив на то, на какое страдание обрекает созданная неторопливость.
— Флойд... — удовлетворенно хныкает она, ставит на колени лишь тем, что вспомнила о моем существовании напротив, — Черт возьми, я... долго не протяну. Так близко. Так чертовски близко, Флойд, я так тебя люблю.
— Я тебя люблю, — мгновенно отзываюсь с трескающимся всхлипом, — Хорошо, да, любовь моя, хорошо, но не говори, что мы закончим уже сейчас, ладно? Мы... мы только начали, всего полторы минуты, — скорбно ною, дрожа мышцами, голосом, губами, — Я... мне нужно... нужно больше, быстрее, хотя бы чуть-чуть, Френсис...
Она не слушает.
Продолжает держаться за меня. Совершает редкие круговые движения при спуске, у основания, и роняет будоражащие стоны, концентрируясь лишь на текущем мгновении. Ненормально красивая, никого бесподобнее не существует, отчего сжимаю зубы и запрокидываю голову, стараясь удержаться хоть на каком-то подобии контроля, но он утекает сквозь пальцы.
И неожиданно, умерщвляюще внезапно, стенки сокращаются вокруг длины чаще. Хныканья вылетают громче. Я судорожно возвращаю уничтоженный взгляд, не веря, отказываясь верить, а девушка обвивает мою шею и без предупреждения преодолевает рубеж — с выкриками имени, тотальным потрясением.
Я надрывно мычу и непроизвольно толкаюсь навстречу, морщусь каждой унцией беззащитного лица, проживая ее оргазм так ярко, как ни разу прежде, и неуемно заглатываю воздух, будто тону. Сейчас уже плевать. Мир расщепился. Кину на постель, нависну сверху и заставлю кончить вновь, уже вместе со мной — не могу так быстро, нужно как минимум минут десять вдобавок, в эту ночь я бы попробовал уложиться в такие сухие рамки. Френсис пылает на мне, извивается и дергается, оставляет красные полосы на плечах — я не помню, как меня зовут, хотя она ясно выговаривает букву за буквой, а потом...
Прижимается к груди и роняет лоб на плечо. Я даю отдышаться. Прийти в себя. Сориентироваться. Конечно, да, это разумно, необходимо. Трясусь неистово и все равно терплю — секунда, вторая, третья, пятая. Дальше не получается.
— Френсис, прошу, дай мне кончить, — мой тон никогда не звучал так плаксиво, — Прошу. Можно?
С каких пор я стал спрашивать?
Она не отвечает. Тихо дышит в кожу. Безмятежно... Потому что... уснула.
Я застываю, проглатывая ком отчаяния, и отчаянно перепроверяю — прислушиваюсь к выдохам. Они глухие. Легкие. Погруженные.
И тогда до мозга доходит безжалостная суть...
Я сегодня не кончу.
Не могу толкаться в нее спящую — это же пиздец. И не могу разбудить с целью трахнуть.
Не могу ничего, кроме как остаться с гудящей длиной и уткнуться в подушку, потому что дрочить в душе еще более разочаровывающая идея.
Спасибо, Френсис.
Спасибо за лучшие две, блять, минуты моей жизни.
Поверь, ты еще узнаешь, как это весело — не кончать.