Глава 53
Флойд
Тем вечером мы дожидалась ночи впритык: я сводил нас в душ, ни в коем случае не прерывая объятия, затем накормил в том же положении, и после уложил обратно в постель, накрыв одеялом. Внезапно, совершенно неожиданно для такого человека, как я, в груди возникло чувство... вины. Соблазн сделать с Френсис грязные, развратные вещи перешивает здравый смысл, ведь это более чем привлекательно — лицезреть скромную девушку, которая распутывается под тобой и перестает быть тихоней, открывает новые грани. Но... всегда присутствует какое-то «но» — потому-то и бежал от отношений с ней. Нет контроля. Нет четкого понимания, что произойдет завтра. И на секунду мне стало... страшно. Ей хорошо от происходящего, однако ей станет плохо от того, что происходило, если мы разойдемся, если кошечка когда-то решит, что нам не по пути, и предпочтет кого-то спокойнее, размереннее. Я заранее рушу любые другие варианты парней — это прекрасно для меня в той же степени, что ужасно для нее.
Хорошо ли превращать чью-то чистоту в нечто более темное, даже если действия складываются не силой, а с рьяного согласия? И есть ли в ее согласии понимание? Или только любопытство, за которое однажды придется платить? Френсис не станет другой. Не до конца. Все равно сохранится то самое — тихое, светлое, упрямо неизменное. А значит, штрихи и тени, которые горячо добавляю, лишь поверхностны.
Я могу окрасить крылья ангела черной краской, но не изменить их природу.
И от такой мысли стало особенно неуютно. Потому что тогда текущее — не превращение, а искажение. Временное. Почти хрупкое. И я вдруг не был уверен, стоит ли оно того. Поэтому повторно заколотил в мозг: никогда не заставить девушку пожалеть о нашей связи, дабы позже ей не пришлось жалеть о мрачном опыте, который был способен возвысить и растоптать, но случилось последнее по причине разрыва связи.
Пуще прежнего волновался о брошенных в порыве страсти словах. «Ослушаться», «учить». Так говорил уже мертвый ублюдок-отец. Я зарекался не использовать подобные фразы. Забылся, не справился. Было совестно — оттого накрутил себя во всем прочем. Позволил ядовитому ощущению «она тебя бросит» проникнуть глубже. Запутался. Френсис много думает: вдруг придет к размышления о том, что мы с сектантом похожи в паре процентов, хотя мы не похожи? Я слишком часто переживаю... порой важно угомонить беспокойный мозг — вот только это, мать вашу, не работает по щелчку.
Она заметила колебания. Сузила глаза и ткнула в мою грудь указательным пальцем.
— Ты же в курсе, какой паникер, да?
Я закусил губу и виновато кивнул, отводя недовольный взгляд. Сам себя выдал. Кретин.
— Мне понравилось, это самое интенсивное и лучшее, что происходило, я бы хотела повторить когда-то позже, — уверенно выдвинула кошечка, заставив вернуть глаза, где уже вспыхнул огонек, — Ты даешь важное чувство. Я знаю, что могу прекратить близость в любой момент, в последнее время вообще не ориентируюсь на то, чего тебе там хочется, — нагло подчеркнула и вызвала улыбку, когда вдобавок забавно пожала плечами, — Прости, не моя вина, сам так привил.
Я жадно дернул подбородком, как наевшийся пес, и втянул нежные губы в поцелуй, вложил в контакт тонну довольства, похвалы и облегчения. Френсис милая — речь вела стойко, а как только дотронулся, затрепетала.
И как же вкусно ее ласкать.
Господь, зачем ты сотворил эту девушку настолько сладкой? Ради моей погибели в акте наказания за грехи? У тебя получилось.
Никогда бы не подумал, что расплата может ощущаться именно так. Не тяжестью, не страхом, а благодарным теплом. Если это и есть цена — она странно устроена. Слишком щедрая. Но я знаю, в чем подвох. Суть ясна: если Френсис исчезнет, мои муки будут непреодолимыми. Оттого неимоверно страшно: возможно, небеса к тому и ведут. Вынесли приговор за кровавые руки.
— Мне нравится, любимая, это то, что нам подходит, — ворковал, увлекаясь родным ртом без устали, — Говори «стоп» в любой момент, если станет некомфортно. Я сразу остановлюсь.
— Тогда остановись, — робко подразнила она, уперлась ладонью в плечо, мелодично хихикая, — Я хочу ведро мороженого с кусочками ананаса, и нам лучше лечь спать, пока желание не задушило.
Она ела сладкое уже через сорок минут. Нашел, заказал.
Френсис не утомляет секс. Наоборот, бодрит. Порой неимоверно.
Мне, допустим, после близости с ней, хочется размякнуть. А предшествующая почти уронила в сон. Пришлось побороться с усталостью. Ну... девушка не должна счесть, что встречается с дедом. В конце-то концов, разница в возрасте составляет всего шесть лет. И я действительно энергичный, выносливый — удовлетворяю все потребности кошечки. Вот только... мне это дается чуть тяжелее, чем ей, хотя приносит колоссальное блаженство. Пожалуйста, пусть она ни при каких условиях не догадается о таких моих мыслях.
Часы текли расслабленно. Полуголые тела находились близко, грели друг друга, привносили в воздух покой. Мы смотрели вместе YouTube на умеренной громкости и поворачивали лица, дабы внимательно чмокать в щеки раз в пару минут. Атмосфера сложилась чуткой. Девушка тихо делилась личным, признавалась в мечтах, которые записывал в невидимый блокнот. И я тоже снизошел до откровенности. Рассказал давнюю сказку, короткую притчу. Мама шептала перед сном. Несколько раз.
— Однажды к человеку пришел провидец и сказал: берегись того, кого ты выберешь сам завтра, это разрушит тебя навсегда. На следующий день человек стал избегать всех. Он никуда бы и не пошел, если бы не важные дела, нас всех окружают нити, сложенные в один клубок, — нити личных обязательств, создающие безысходность, усталость и потерю смысла, хотя клубок мы создали сами. Потому он вышел на улицу и ни с кем не говорил, ни на кого не смотрел: каждое лицо должно было быть обязательно пропущенным, страх сковывал от мысли, что кто-то представляет ему опасность. Но все обошлось. Вечером человек вернулся домой и облегченно выдохнул: «Я никого не выбрал, никто меня не разрушит, провидец — обманщик». И только тогда понял, что выбрал одиночество.
Я передавал причту своим умиротворенным голосом, а в черепе, параллельно, звучал мягкий тон Кетрин. В центре тела щемило.
Френсис поежилась и мельком взглянула на меня. Ударилась в размышления. Затем притерлась ближе. Гораздо плотнее. И... поцеловала в висок. Тогда сглотнул, подытожив:
— Я всегда считал, что останусь один, выбрал это сам, как и предвидела мама. Но... ты здесь. Настоящее счастье. Ты и есть мое счастье.
Она опустила взгляд и не прекращала анализировать услышанное, хотя я совсем ни к тому вел.
— Но... разве эта сказка не пугала тебя в детстве? — аккуратно прошептала, — Она, эм... не очень правильная. Что думаешь?
Я усмехнулся и вовлек тонкую фигуру в хватку покрепче. Заверительно сказал:
— Это всего лишь притча, любовь моя. Не бойся. Тебе не о чем волноваться.
Девушка опустила веки, теперь пристроив поцелуй к уголку губ. Погладила по волосам и принялась засыпать, почему-то еще долго не избавляясь от неизвестных мне размышлений.
Утром разбудил поцелуями между ног. Проснулся раньше и осознал, что давно не питался правильно. Нерасторопно спустился, развел колени и пристроил рот к внутренней стороне бедра. Потихоньку приближался к тому, чего желаю. Как только дотронулся языком, девушка встрепенулась. Растерялась и вскочила на локти с выпученными глазами, кинулась заикаться:
— Ты... что ты там... забыл?...
Я погладил ее по низу живота и мягко покачал головой. Создал чуткий зрительный контакт. Объяснил без пламенных выражений, поистине честно, мягко:
— Просто люблю тебя, давно так не касался. Ложись, отдыхай, расслабься. Я плавно, обещаю. Ни о чем не думай, позволь мне над тобой постараться.
Она захлопала ресницами, словно ей предложили пирог, обозначив его яблоком. Мол, как тут расслабиться, когда сумасбродство творится? Однако доверилась. Тяжело сглотнула, волнительно кивнула и опустилась на подушку, закрыв веки. Тогда продолжил: переплел пальцы с пальцами одной ее руки и начал заботиться. Постепенно, без наращения темпа, по-настоящему внимательно, бережно. Это и свело любимую с ума. Совсем растеклась по матрасу, окунулась в блаженство каждой клеточкой естества, потеряла тревогу, всецело отдалась чувству. Я скомандовал лишь однажды: Френсис, на грани оргазма, впилась второй рукой в простынь. Уловил и сместил ладонь к волосам. Прохрипел безмерно заведенное, изнемогающее, ведь процесс ощущался пыткой для члена:
— Все со мной. Все вместе.
Кошечка согласна проскулила и потянула меня за локоны ближе, принялась подаваться навстречу, а спустя миг изогнулась в спине, громко хныкая имя. Потом попыталась оттянуть меня подальше из-за чувствительности, но я попросил:
— Еще раз, также нежно. Заново начну. Хорошо?
У нее отвисла челюсть. Грудь часто вздымалась. Пораскинула затуманенным мозгом мгновение и размазано промяукала:
— Хорошо.
Мои губы блестели от влаги, вровень подбородку. Я увесисто дышал, вновь затевая ласку с внутренних сторон ног. Затем ввел два пальца, сорвал новый отчаянный стон, медленно проминал ее внутри и вскоре снова позаботился языком, теперь используя две точки удовольствия. Наслаждался вкусом и тем, в какую эйфорию привожу. Френсис закончила со мной второй раз и... и третий, ведь, когда лег на бок, поцеловал в губы, она неожиданно опустила руку к твердости в штанах, породила нуждающийся скулеж. Я сам не заметил, как кошечка стеснительно потянула резинку штанов вниз. Обхватила шатко, взглянула в глаза с пунцовыми щеками и сбивчиво прошептала:
— Я хочу с тобой. Вот так. Чтобы ты... закончил... в...
Мое накрученное состояние не подразумевало уговоров, поэтому закинул ногу на свое бедро, притянул любимую вплотную, пристроился и аккуратно толкнулся с плаксивым хрипом, дрожа и колотясь. Держал за щеку, плавно двигался, целовал, целовал, целовал, и она целовала в ответ.
У нас никогда не было такого робкого секса.
У меня никогда такого не было.
И я понятия не имел, насколько же это потрясающе. Добился третей разрядки и горько уткнулся в шею, бормоча истошные религиозные ругательства, прежде чем погрузиться почти до самого основания, дабы застыть с заглушенными об тонкую кожу криками, кончить неадекватно мощно, туда, где все о том умоляло.
Это любовь. Она представляет из себя именно данную сцену. Животрепещущую, проникающую в тебя иглами, безостановочным нежным удовольствием. Не похоть. Сокровенная обитель. И только вы.
Солнечные лучи ложились на изящные плечи лелеющим золотом. Само утро решило не мешать, а дополнять. Наши лбы прислонились друг к другу, выдохи неизменно соединялись, звучали едино неровно, глухо. Френсис... гладила меня. По задней стороне шеи. Водила пальцами, тихонько глотала и выглядела безмятежной. Словно я доставил ее в точку, о которой нельзя и мечтать. Она доставила меня туда же. Не знаю, догадывалась ли, но, надеюсь, не сомневалась в искренности.
Я обнаружил, что самое ценное состоит в незыблемом ощущении: когда оргазм кончается, когда дыхания выравниваются, момент не исчезает. Он просто становится тише, но продолжает жить внутри вас ежесекундно, в любой рутине, в любом месте.
Так мы и провели вчерашний день. Вернулись в квартиру к Мяу, предварительно заехав в зоомагазин, накупив игрушек и лакомств. Играли с кошечкой: я полулежал на диване, Френсис разместилась меж моих ног, спиной к груди, а маленькое создание покоилось на ней. Девушка беззаботно хихикала, пряча мышку от рыжули под ладонью. Мяу стучала по руке лапкой, любимая показывала предмет, и та начинала грызть, кусать, пока моя хитруля не скрывала игрушку заново.
Я заправил локон волос за ухо и притер нос к виску Френсис. Занимался исключительно этим: молчаливо разглядывал двух красавиц и загадывал быть им нужным всегда. Правда... ничего другого не требуется.
Девушка показала живую версию трека «How deep is your love?» за ужином и сказала, что исполнение и смысл ассоциируются у нее с нами. Я спросил, что она имеет в виду, хотя и без того понял — всего лишь желал услышать чувства с нежных уст. Она пожала плечами, стеснительно ответив:
— Вспоминаются все наши моменты: первый поцелуй, ссоры, страсть, и так поочередно... Твоя любовь... она до нутра. Интенсивная. И у меня тоже. Непредсказуемо, но сильно. Много плюсов, хотя есть и минусы... Тем не менее, если не будет боли, как тогда, меня все устраивает. Ты был прав. Делаешь меня настоящей. Я с тобой счастлива... — неуверенно почесала затылок, — Извини, если часто о том говорю.
— Я бы хотел, чтобы ты повторяла это изо дня в день до старости, — покачал головой, серьезно посмотрев в голубые глаза, — Я стремлюсь к твоему счастью, как твой мужчина. Ничего важнее для меня нет, Френсис.
Она подумала и довольно кивнула. Следом залезла мне на колени и поцеловала сама, первая — регулярно подобное выбивает из колеи. Поэтому мы немного отложили ужин, не доели, дабы увлечься друг другом вновь, с задыханиями около ртов, преданным зрительным контактом и глубиной, расщепляющий до молекул.
К сожалению, это не полностью испаряет боль за Митчела. Она фонит. Я даже сходил к психологу дважды, в ту неделю, когда Френсис болела. Не рассказывал девушке. Не определю, почему. Наверное, хочется казаться сильнее в ее глазах. Да, так и есть.
Вывалил там, что испытываю вину. Зарываюсь. Попытка суицида связана с недолюбленностью. Я не показал ему. Не объяснил вовремя. Потому что... до Френсис отрицал идею любви в принципе. А с ее появлением забыл, что взращенное чувство следует проявить и к другим, на чуть-чуть. Гарольд перенаправил в иное русло. Сказал, что чьи-то решения, даже если они ошибочны, — не мой крест, и спасение другого не зависит от того, сколько силы я в это вложу и вложу ли вообще. Немного полегчало. И все равно давит.
Я доносил то, что он ценен, поступками. Обустраивал жилье. Покупал разную хрень. Вслух — нет. Действиями — часто и основательно. Тем не менее иногда людям требуется именно диалог по душам, а не сухие вещи, которые вроде бы и служат доказательством значимости.
Проблема в том, что мне не нравится делать это по отношению к кому-то, кого не зовут Френсис Гвинерра. Ну, есть она. Я вот с ней. Таков мой психотип — действительно дорожу близкими, но яро показывать и обозначать это могу только с любимой женщиной. К друзьям, к родным, к тем, кто нужен, я испытываю привязанность и тепло, однако чувство остается внутри, тихо, часто невысказанно. С ними любовь живет в неслышимой заботе — не умею открываться так, чтобы это ощущалось целиком.
С Френсис все выходит наружу. Каждое слово, каждое движение, каждая мелочь звучат посланием: «Ты — мой мир и дом». Здесь нет ограничений, лишь настоящая привязанность, которую сердце и рот выливают полностью.
Вердикт не уменьшает мое чувство к другим. Просто там оно без речей. Это не выбор между ними и девушкой — это разница в том, как я умею любить.
Так что сегодня мозг немного... не в своей тарелке. Знакомство Френсис с Элиной. Уже через полторы минуты — время, чтобы подняться на лифте до квартиры.
Я не идиот. Прекрасно осознаю, что снисхождение бабушки может быть уловкой. Все-таки заманить девушку, убедить меня в том, что встреча безопасна, а там, наедине, либо прямо при внуке, выплюнуть яд. Конечно, женщине обидно: ракурс с нее сместился на «постороннего человека». И мне реально сложно. Даже если я говорил, что «это не выбор между другими и Френсис», все равно ее защищу, при чем крайне грубо. Получается, все же есть чаша весов... И девушка бескомпромиссно перевешивает. Комфорт кошечки — первостепенная мера всего, что я делаю. Так, полагаю, правильно. Если кто-то не принимает мой выбор, значит, я не должен переживать за их чувства.
— Я нормально выгляжу? — с волнением произносит Френсис, выравнивая базовую белую футболку, заправленную в серые свободные джинсы.
Девушка накинула сверху голубоватую рубашку. Выбрала нейтральный наряд — не то, что обожает. Советовалась со мной раз триста. Я столько же раз повторил, что она может пойти в любых вещах — это неважно. Ей не нравился данный ответ. Грустно ворчала:
— Естественно, тебе нужно сказать это, а не помочь нормально. Видимо, вообще на меня без разницы.
Я хлопал глазами в удивлении, не смекая, что от меня требуется.
— Никогда не говори, что мне нет до тебя дела. Я люблю тебя, — опровергал с хмурыми бровями.
— Тогда подскажи, что было бы приятным в глазах твоей бабушки, — вздыхала, бегая по мне взором, — Что лучше надеть?
Мои плечи приподнялись. Тон источал нежность:
— Все, что тебе захочется, что почитаешь уместным — это неважно. Ты... не слышишь?...
Она вскидывала руками и морщилась, хныкая:
— Глупый мужчина. Чего я хочу от мужчины, Господи, помоги мне!
Я до сих пор не разобрал что к чему.
Френсис смотрится в зеркало, пока мы минуем этаж за этажом. Трогает волосы, распрямляет плечи, оценивает себя и спереди, и сбоку. Я жую губ, недолго изучаю, молчу. Затем тяну сродниться: обхватываю талию и пытаюсь переставить к груди с целью склониться и поцеловать, но меня внезапно пихают и бьют по рукам, отчего мгновенно отпускаю с распахнутыми веками. Она вздымает возмущенный взгляд так, будто я совершил преступление.
— Маккастер, я только привела все это в порядок, — указывает на волосы и футболку, — Ты что, шутишь?
Мои руки до сих пор обескуражено висят в воздухе. Рот отзывается шатким:
— Э... Ладно? Извини? Мы можем не идти...
— Говорила же, что идем, — кривится, крутясь к отражающей поверхности, затевает работу над тканью заново, — Рада встретиться. Проблема в другом.
Я опять вкатываю губу в рот, которая горит от недостатка поцелуев. Пытаюсь подумать лучше. Наверное, поспешил с выводом, назвав себя умным.
— В том, что мы не трахались утром? — искренне предполагаю, и Френсис застывает, прежде чем повернуться ко мне с пустым выражением лица, — А что еще? — почти восклицаю, — У меня нет других идей.
Она ощущается как та, кто ударит себя по лбу от величины бреда.
Что? Не угадал? Да, похоже...
— В моем внешнем виде: я волнуюсь, правильно ли оделась. У меня не было знакомства с родственниками молодого человека в привычном смысле, ты реально забываешь, что мы из разных миров, — морщится и мотает носом, в то время как лифт открывается.
Я жму плечом и бормочу слова поддержки: касанием бы успокоил, гораздо увереннее, если бы не запретили.
— Ну, я с твоими познакомился вообще странно, для меня это тоже было впервые. Тут обстоятельства мирные. И переживать не нужно: обижать начнет, сразу уйдем, мы обсуждали...
— Самое время напомнить про то, что ты убил моих родителей! — негромко ахает, когда вышагиваем на лестничную клетку, и я мигом сжимаю рот в линию, она выдвинула это так мило, что теперь непроизвольно хочется посмеяться, отчего получаю толчок в бок, — Нет, ты еще и угораешь? У тебя хоть что-то адекватное в голове осталось?!
Я оправдательно сцепляю с ней зрительный контакт и чисто отвечаю:
— Они были дерьмом, мне не жаль, я слишком тебя люблю...
Френсис поднимает ладонь, тормозит одним только жестом.
— Знаешь, правда, заткнись, я кое-как о том позабыла, намерено, но, видимо, вместе с тем прекратила понимать, что встречаюсь с поехавшим психом...
Она не способна договорить, потому что нарушаю приказ и резко обвиваю талию, целую без спроса — глубоко и чутко. Атакую мягкие губы, нижнюю и верхнюю, провожу большим пальцем по щеке, укрепляю хватку, а следом упираю ее спину в перила, что вынуждает девушку чуть прогнуться в открытое пространство пролетов. Сперва немеет, потом коротко сопротивляется и, наконец, сдается на выдохе — я забираю инициативу полностью, веду, подталкиваю простить. Френсис, в свою очередь, обманывает — возвращает возмущение через секунду, будто опомнилась, упирается в торс, но уступает, когда дотрагиваюсь щеки и втягиваю губы настырнее. Решаю, что не отцеплюсь, пока не растает. Она беспомощно кривится — нет воли выиграть. Так что целует тоже — проницательно, любовно, недовольно сжимает ткань моей бежевой футболки на груди. В ту же область и упирается лбом, когда отдаляюсь. Тупится в черные брюки, лоферы или ремень — куда угодно, кроме лица. Потому поддеваю подбородок и складываю слова получше:
— Ты замечательно выглядишь, аккуратно, мило, красиво— как и обычно. Прости за шутку, не следовало напоминать, я подумал, что это уместно, исходя из того, что ты сама вчера обсуждала секту, распорядок, потому что психолог сказал принять прошлое, — это абсолютная правда, — Но не буду, я не подумал, тоже переживаю, извини, пожалуйста.
Кошечка не отзывается сразу. Морщит нос и тонко выдыхает, будто выпуская из нутра остатки напряжения. Протирает лоб и устало бормочет:
— Это уже не причиняет реальную боль. Я могу посмеяться. Ну... не с того, что со мной делали, конечно, — сердце сжимается в кулак, ведь и сам стараюсь не размышлять о плачевном опыте, — Но с того, какие они полудурки — да. Все же постарайся не подчеркивать, как их наказал, может, это и справедливо, однако мне страшно от самого факта твоих действий, неприятно от того, что ты не понимаешь, не услышал с первого раза.
— Я понимаю, — тут же опровергаю с дикой виной, доношу близко к стушевавшемуся лицу, — Понимаю, услышал. Нервничаю и говорю хрень, не повторится, — ненадолго соединяю губы вновь, раскаиваясь без фальши, — Простишь?
Френсис закатывает глаза и сжимает мои щеки двумя пальцами, когда устало вздыхает:
— Как такого красивого не простить. Пошли, а то инфаркт от ожидания словлю.
Я для нее красивый.
Вот-вот замурчу. Пиздец.
Комплексов не имел. Знал, какое впечатление произвожу. Это было чем-то... скорее техническим. Сейчас слышать комплимент волнительно и тепло. Удивительно, как всего один человек переворачивает твое восприятие.
Теперь окольцовывать талию позволяют. Она поправляет волосы снова и прикусывает внутреннюю сторону щеки при нажатии моего пальца на звонок. Сам колебаюсь в душе, хотя продолжаю с виду держаться обыденно ровно. Элина открывает дверь и показывается в бежевых брюках с рубашкой, разных оттенков одного цвета. Без промедлений скользит зеленоватыми глазами по Френсис, почти сканирует от головы до кроссовок, быстрее, чем любезно приглашает:
— Проходите, проходите, милые, давайте, заждалась.
Я делаю это почти инстинктивно: целую девушку в макушку. Будто демонстрирую, как она важна, кем является, и, вместе с тем, выполняю вторую задачу — утешение. Мы переступаем порог, после чего кошечка сразу произносит буквально самым переживающим тоном:
— Здравствуйте, меня зовут Френсис, очень приятно с Вами познакомиться.
Моя ты родная.
Я хочу взять ее на руки, обнять и унести подальше — из-за того, как волнуется. Бабушка не заметит, не знает ведь расслабленный стиль общения кошечки, но мне известно. К тому же вижу подрагивающие руки. Поэтому присаживаюсь и снимаю ее обувь сам — шататься не дай Бог начнет, чем в больший стресс погрузится. Поднимаю ноги поочередно, потихоньку, попутно слыша смущение любимой и посмеивающиеся слова Элины.
— Какое чудесное имя, — мышцы каменеют за секунду, — И я рада знакомству, уж думала не увидимся, прятали тебя от меня. Обращайся ко мне миссис Маккастер.
Пошла ты.
Либо поменяла мнение, насчет имени, либо нагло лжет. И «Миссис Маккастер»? Реально? Корона не трет? Я поднимаюсь, грузно вбирая в легкие кислород, и смотрю на нее, дабы проговорить без напряжения, но с подтекстом:
— От миссис Маккастер никто никого не прятал. И, пожалуй, встреча не деловая, так что мы можем обойтись уважительной формой «Вы» и именем...
— Миссис Маккастер, могу ли я помочь Вам на кухне? — мягко перебивает Френсис, выныривая из моей хватки, радушно шагает дальше по прихожей средних размеров, — Пахнет очень вкусно, спасибо за теплый прием.
Давай, Френсис, не слушайся меня.
Впрочем, так и наставлял. Вроде похвалить желаю, а вроде трахнуть погрубее. Но везде с любовью.
Я просто знаю, что бабушка общается иначе в повседневности, банально хреново играет.
Зачем даю шанс? Кажется, верным вариантом было бы покинуть квартиру уже сейчас. Мне... не нравится. Что-то. Либо все. Чую подвох.
— Нет, нет, еда готова, — улыбается Элина, как если бы была счастлива одержанной надо мной победой, — Мойте руки и садитесь за стол, пообедаем, пообщаемся.
Она разворачивается, скрываясь в гостиной, а затем на кухне. Френсис вытирает ладошки об джинсы.
— Это... все это хороший знак? — шепчет и метает ко мне переполненный невинный взгляд, — Или все плохо? Ты... ты злишься. Значит, плохо...
Я хочу нежно ее поцеловать.
— Не злюсь, — снимаю лоферы и неторопливо веду нас к дверям неподалеку, — Негодую.
Ладно. Лгу. У меня легкая схема: кто-то обижает — сразу рычу, кидаюсь. Она и без того натерпелась за двадцать лет. И нахера я нужен, если любую возможную боль не предотвращу? Правильно: наличие такого мужчины бестолково.
Врубаю воду в уютном помещении с желтой подсветкой у раковины и на потолке. Переставляю кошечку к овальной мойке, сам за спиной ее красивой встаю, мылю наши руки — тогда ей становится легче. От прикосновений. Присутствия.
— Не пытайся быть отрепетированной, — аккуратно говорю на ухо, — Ты и без этого идеальная во всем. Расслабься, страшного не происходит, и я с тобой рядом. Всегда, Френсис. Всегда.
Девушка наблюдает, как прохожусь пальцами по коже, как подставляю под воду, смывая пену, и кивает едва заметно, больше для себя, нежели для меня. Затем робко предлагает, разбавляет стресс:
— Хочешь шутку? Как ту, про коня. Я сочинила новую.
Наши глаза пересекаются в отражении круглого зеркала. Мои веки чуть тяжелеют от степени животрепещущих чувств. Целую в щеку нежно и поощряю:
— Конечно, хочу.
Она приподнимает плечи, сглатывая. Стеснительно шепчет:
— Почему Мяу могла бы стать хорошим программистом?
Это заранее гениально. Бесспорно.
— Почему? — включаюсь так же тихо, давя улыбку.
Френсис ежится и щурится от неловкости, когда заканчивает.
— Потому что обожает мышку.
Я, блять, люблю ее.
Мой нос утыкается в шею — разница в росте заставляет сильно склониться. Смеюсь там, улыбаюсь, бездумно, как какой-то дурак, и вслепую тянусь за полотенцем. В голове рождается ответ. Сам по себе. Не настолько остроумный, без игры слов. Просто признание, очевидное.
— Знаешь, почему мне мало «мы встречаемся»? — тихо произношу, отрывая лицо и пересекаясь с ней глазами в отражении вновь.
— Почему? — заинтересованно бормочет.
Я беру тонкие руки. Вытираю влагу. Каплю за каплей. Останавливаюсь на безымянном пальце, по которому хрупко провожу подушечкой большого. Прямо по помолвочному кольцу с камушками — выбирал долго, а когда наткнулся на этот вариант, молниеносно понял, что именно его и искал. Было бы прекрасно тоже схожее носить... Позже, если Френсис надумает.
Она плавно хлопает ресницами, но перестает моргать, как только слышит мой шаткий глухой тембр.
— Потому что я хочу «мы женаты».
Внутри рождается странная смесь беспокойства и благоговения. Я не планирую давить, ей необходимо время, и это нормально, все произойдет в том темпе, который устроит девушку. Тем не менее трепет бушует от факта, что она думает обо мне всерьез. Носит кольцо. Приняла его. Огромное счастье. Мне лишь... порой больно не напоминать. Не обозначать, как сильно поглощен. В том и беда. Предупреждал, каким надоедливым являюсь — ни в одной букве не преувеличивал. И очень боюсь, что окажусь «слишком». Либо уже оказался.
Во мне фатально много привязанности, потребности быть рядом и обозначить свое «рядом» вслух. Не всем этом нужно в таком объеме. Однако Френсис не ежится. Лишь крутится в руках, перенимает полотенце и искренне шепчет:
— Через время, — теперь она вытирая мои руки, вдумчивым, любящим жестом, — Когда пойму, что ты правда останешься Флойдом, который уважает, любит и работает над ошибками. Это же раз и на всю жизнь — я хочу однажды. И если однажды, — она поднимает голову, ловя мои пронизанные эмоцией глаза, — Если однажды, то только с тобой, Флойд Маккастер.
Собираюсь открыть рот, но кошечка кладет на него ладонь и заявляет строже, что забавно:
— Идем за стол и будь вежливым.
Эм... ты не по адресу, плохо такое умею, прости.
— Я могу сделать этот язык очень вежливым меж твоих... — мгновенно хриплю с улыбкой, как только она убирает руку, и смеюсь, ведь девушка сразу шикает на меня.
Горит в щеках, уши на секунду закрывает и кое-как собирается, когда выходим в коридор. Не понимаю, чего тут смущаться. Вообще-то, должна привыкнуть — часто забочусь. Разве это до сих пор что-то необычное?
Но моя игривость, любое проявление радости, иссякает при виде стола. На нем несколько блюд — рыба из духовки, салаты, гарниры, нарезки сыров, фрукты. И на нем... столовые приборы разных размеров — французский этикет, подразумевающий знание, какой вилкой и ложкой есть ту или иную пищу, каким ножом что разрезать. Я прекрасно разбираюсь в вопросе, возьму верный предмет даже вслепую, но Френсис с таким встречается впервые.
Элина ахуела, блять.
Это злит до закипания. Уже замечаю, как кошечка перестает дышать, натыкаясь взором на сервировку.
Бабушка не накрывает стол таким образом. Ни к приходу Альмы с Морисом, ни к своим гостям — это базовая информация, которая применяется лишь на светских мероприятиях, либо в элитных ресторанах. И она сделала это специально. Совершенно, черт возьми, нарочно. С целью заставить Френсис переживать, подловить на чем-то, вынудить утонуть в «казусе».
Все. Пошла нахуй. Первая начала.
— Садитесь, чего же вы... — искусственно интеллигентно зазывает, но затыкается от следующих действий.
Мне не требуется ждать чего-то следующего. Откладывать, сомневаться, а в конце все равно получить дерьмо. Потому скриплю челюстью и подхожу к гребаной мебели, собирая все лишнее, оставляя только одну ебаную ложку, одну сраную вилку и один гребаный нож у тарелок, абсолютно дерганым движением — от разочарования.
— А почему посуда одинаковая? — открыто язвлю и выкидываю приборы в раковину, по вине чего воздух агрессивно бренчит, — Собираешься проверять знание этикета, а тарелка одна! Чего уж мелочиться — выставила бы хотя бы три для каждого! Или сама забыла, что на чем едят?!
Она скрещивает руки на груди и сжимает губы в линию, осматривая мое пышущее тело с тем холодом, который изначально и существовал с первых секунд визита. Долбаная лицемерка.
— Я не устраиваю экзамен, я накрыла праздничный стол, — ненавистно цедит по слогам, — У тебя же самая невероятная, неприкосновенная девушка. Неужели такое чудо не в курсе элементарных вещей?
Держите меня семеро. Хотя и десять не справятся.
— Нет, она не в курсе, но менее чудесной от того не становится! — рычу низким тоном в раздраженную фигуру, что стоит на расстоянии в полметра, — Что, нахер, с тобой такое?! В чем твоя проблема?! Ты мечтала, чтобы я нашел любовь, но когда я нашел, ты устраиваешь подобное! Это нелогично, Боже, очнись, блять, наконец!
Она слегка приоткрывает рот, упирается языком в щеку и таращится вперед сощуренными глазами — меня будто током бьет. Когда был ребенком, когда ей пришлось бросить дела, стать сиделкой с внуком, пока суд над Гектором длится, Элина часто складывал физиономию данным образом. Едко и токсично. С максимальным укором. Что бы я ни делал — все ужасно. Потому что вырвал женщину из привычной красочной жизни, превратил дни в бесконечный рев по Кетрин, истерики и мрак. Мне стыдно. Я вел себя эгоистично. Лучше бы остался в интернате. Согласен. Но она правда сохраняла ко мне обиду все годы? Иначе зачем снова источает это?
— Я мечтала, чтобы ты встретил невесту, но не ту, которая будет отнимать тебя из семьи... — вторит бред, потому криком перебиваю, жестикулирую.
— Я строю свою личную жизнь! Ты как себе это представляла?! Под боком с тобой буду создавать свое будущее?! Любить ее впритык к тебе?! Может, засыпать втроем?! Ты че, нахуй, хотела-то?!
— Я хотела, чтобы мой внук хотя бы так же раз в неделю приезжал ко мне на полноценное время, а не с настроением быстро отчитаться и попрощаться! — взрывается в ответ, бешено трясет губами, — Ты даже не сказал, что сделал ей предложение! Не посоветовался со мной перед важным шагом, не попросил напутствие! Приезжаешь дай Бог раз в две-три недели, заскочишь и выскочишь пулей! А потом, несколько дней назад, приезжает твой папа...
— Не надо, черт возьми, об этой скотине, мы не говорим о нем, у нас есть уговор!
— А ты дослушай! — надрывно орет, тыкает пальцем, — Я делюсь с ним по поводу ситуации, ищу поддержки у родного сына, а он начинает защищать эту девчонку! — мое горло сокращается, будто в него вставили пробку, — Услышал претензии и попросил помягче к ней быть, сказал, что она, видите ли, хорошая, ее уже без меня мир обидел! Встает не на сторону матери, которая родила и воспитала, а на сторону непонятной особы! Вы оба перестали меня уважать — совсем, во всем! И все из-за твоей великой любви!
Гектор защищал Френсис?
Он увез ее за тридевять земель, выкинул в степи, пытался убить, а теперь уговаривает Элину не быть категоричной?
Что это за, сука, сюр?
— Вот ты, давай, скажи, — поворачивает голову к Френсис, я метаю взгляд в ту же сторону и сразу получаю удар под дых от вида девушки, которая прижалась спиной к стене и повесила голову, сильно закусив губу, — У тебя образование хотя бы есть? Кто твои родители? Они дали тебе что-то, кроме умения охмурять богатых парней? У тебя есть жилье? Или ничего, и ты поэтому так Флойду голову морочишь — лишь бы нажиться, наесться...
— Закрой. Свой. Рот, — чеканю с загрубевшим дыханием, пыхтя от степени агрессии, потому что Френсис сжалась так, словно пытается не занимать места, и заморгала чаще, — Тебя никак эти вопросы не касаются. Не смей к ней лезть и говорить в таком тоне.
Элина краснеет, зрачки сверкнут, а голос дрожит от раздражения:
— Ты диктуешь мне правила? Я должна знать, кто сидит за моим столом.
Это, ебаный в рот, юмор?!
— Она не сидит за твоим столом, как ты видишь, хотя искренне желала познакомиться, волновалась, явно репетировала, как поздороваться, лишь бы не разочаровать...
— Конечно, она репетировала! — возмущенно выплевывает, — Эта девушка играет с тобой и со всеми нами, а ты ничего не видишь!
Я планирую ответить что-то напоследок, это наша последняя встреча, больше не приеду ни один, ни с Френсис тем более, однако поникший голос кошечки прерывает пыл.
— Я не играю с ним, я просто его люблю, очень, — подавленно бормочет, скромно мотает опущенным носом, пока Элина поворачивается к ней с надменной эмоцией, — У меня нет образования...
— Френсис, не надо, ты не должна... — изранено перебиваю, жалею, что втянулся в скандал, мозги не включил, не ушел сразу.
Девушка сглатывает и негромко продолжает, не дав договорить.
— У меня нет образования, вы правы. И мои родители... никто. У меня их нет. Уже. И жилья тоже нет. Вообще... нет ничего. Я теперь понимаю, что со стороны это может выглядеть как какая-то... выгода, — у нее слегка блестят глаза от расстройства, меня сейчас вывернет от боли, — Но я правда просто люблю его, ни на что не претендую, и не ответила согласием на предложение руки и сердца, мы мало знакомы, взяла время подумать, год или полтора, так что не желаю что-то... что-то у него забрать. И я не уговаривала Флойда навещать Вас реже, я и не знала, что он ездит не так, как обычно. Если бы знала, конечно бы попросила не нарушать порядок. Я... я серьезно не знала. И мне очень жаль. Вы ему бесконечно важны: он кричит поэтому. Хочет, чтобы Вы приняли его выбор, потому что Вы ему дороги. Я приношу извинения за то, что расстраиваю вашу семью своим появлением, и я понимаю, почему Вы огорчены, почему я Вам не нравлюсь. Но, может, мы бы все же смогли... Смогли бы попробовать? Он будет метаться меж двух огней, мучиться — это ни к чему. Попробуйте... дать мне какой-то маленький шанс показать, что я не очень плохой человек, что действительно забочусь о нем из чистых побуждений. Пожалуйста. Вас смущает отсутствие образования и... базовых манер, понимания столового этикета... Я выучу второе, какой вилкой что кушать в Вашем доме, а образование со временем получу, когда определюсь, чего хочу...
Все. Хватит. Не выношу.
Она оправдывается перед ней, занижает себя и стремится угодить, хотя Элина ничего из этого не заслуживает — да в принципе не заслуживает никто. Поэтому грузно дергаю головой с оборванным рычанием и шагаю к девушке, дабы поднять на руки и попросту зашагать отсюда прочь. Я не дам ей внимать несправедливость и, более того, испытывать вину — она с ума сошла, сбрендила, если хоть на миг уверена в обратном. А шокированное лицо, отражающее немой вопрос «я испортила все окончательно?», подтверждает одну из причин моей ярости.
Сотая причина застает в прихожей, когда Элина осталась позади.
Гектор.
Здесь.
Стоит тут.
Ахуительно, массовое собрание, все ебанутые объединились!
— Я пять минут назад пришел, не знал, что вы тут, заглянул проведать, дверь открыта, — сразу оправдывается, огорченно, что, естественно, ложь, — Тебя услышал, не хотел накалять, — я буквально беззвучно пыхчу злобой, тараня ублюдка уничтожающим взглядом, пока он плавно оглядывает Френсис на мои руках, которая сконфужено обращает на него внимание сквозь малую влагу в глазах, — Не принимай ее слова на свой счет, — тихо произносит для девушки с фальшивым сочувствием, — Не надо знать французский этикет...
— Я тебя предупреждаю: лучше завали сейчас пасть, тебе запрещено с моей женщиной общаться, — гравирую в конкретной тряске, и урод возвращает смиренный взгляд, от малого расстояния меж нами мололтит неадекватно, «чуткость» плющит, — Я вообще не в том привычном настроении, если рискнешь заговорить, еще один звук, поставлю ее на пол и тебя реально убью. Не побью. Убью.
Он вкатывает нижнюю губу в рот и опускает голову. Кивает пару медленных раз, сродни обреченности, и проходит на три шага вперед. Я залезаю в лоферы, хватаю кроссовки Френсис с пола и выхожу, хлопая дверью.
Сердце варится в дегте. Ярость смягчает лишь одна вещь — нос, который нежно притерся к щеке.