Глава 52
Серьезное предупреждение:
подробная темная интимная сцена 18+
Последние десять дней... они протекали почти одинаково, и в этом состояла своя прелесть. Флойд понял, что я перегружена, и попросту превратил большинство часов в покой, максимальную ровность. Окружал теплом, миром и заботой. Я могу смело сказать, что счастлива, несмотря на затянувшийся недуг.
Мы вернулись домой утром, парень заставил поесть, а потом уложил спать снова, прежде чем уехать навестить Митчела. Сам не отдыхал совсем, глаз не сомкнул, но уставшим не выглядел. Словно ему несложно было держать меня в своих руках, охранять во время болезни, гладить и целовать. Он даже не понял, о чем я толкую в отеле, когда выдвинула:
— Ты возишься... столько времени в больнице провел сидя, еще и сейчас трудишься.
Флойд сощурил веки и отвел голову. Потом обвил поплотнее, погладил по волосам вновь, мол я какую-то чушь под температурой несу, и нежно пробормотал безвредные ворчания:
— Я, вообще-то, провожу время со своей девушкой, и мне очень хорошо, если не учитывать беспокойство за твое состояние. Давай милая кошечка лучше потом поговорит. Сейчас она опять болтает что-то на глупом.
Мужчина выделил голосом слово «опять» по причине предшествующих фраз. Ему не нравится усилившаяся тревога за внешний вид. Он провел целую лекцию о любви к себе, как и упоминала прежде. Убежденная речь была... забавно агрессивной. Я отрицала некоторые его «неоспоримые факты», коротко мотая носом в разные стороны, а потому изредка получала:
— Не спорь.
— Не смей.
— Тихо, я сказал. Слушай.
Флойда бесит, если не верю в «ахуенность» выданной природой груди. Он похож на цепного пса, который во весь голос борется с пробравшимся за забор вором. Словно воспринимает картину так: все оставалось уравновешенным, пока не появился «TikTok», что украл у его женщины самооценку. Парень покрыл трехэтажным матом всех воображаемых «недолюдей», посмевших уверить меня в собственной непривлекательности. Чертыхался и божился, что убил бы их голыми руками. Вот и думаю теперь... как бы Флойд поступил с Морисом? На его злости сыграло бы и разочарование, боль. Однозначно: конфликт кончился бы крайне печально. Возможно, кто-то потом не мог бы восстановить лицо... Удары у мужчины сильные — видела в секте, результат красовался на отце. Поэтому продолжаю ждать чудодейственного излечения мозгов друга. Он опомнится. Должен. Верю в лучшее.
Дома, после отъезда парня, я проснулась под вечер. Кровать промялась, и любимое тело оказалось впритык. Он покормил меня, напоил лекарствами и уснул позже, без особых слов, за исключением глухих признаний в любви. Лишь на утро мы поговорили о Митчеле, как если бы тема висела долгой низкой тучей, разбирать ее сразу же было тяжко.
Подросток опешил в первые пять минут. Таращился то на Флойда, то на Зоуи, то на Альму. Юная девушка плакала и трепетала, в то время как подруга дышала невпопад, слезы сдерживала, с целью не надавить дополнительно. И Митчел, оправившись от ступора, сориентировавшись в пространстве, естественно кинулся рычать, дергаться. Гневался на то, что спасли. Прятал взгляд от Зоуи и Флойда, стыдился неимоверно. Позже зарыдал, закрывшись руками. Все, кроме мужчины, его утешали. Заваливали словами о том, как рады, что успели спасти, что все обошлось, и обещали:
— Это наладится. Мы справимся. Вместе. Ты не один. Мы тебя любим.
Мой парень неизменно молчал — так продолжалось до тех пор, пока Митчел сам не попросил друзей и девушку покинуть палату, оставить их наедине. От повисшей тишины захныкал вновь. Перестроился в сидячее положение, начал неразборчиво всхлипывать:
— Я не хотел тебя нагрузить. Мне жаль. Я ужасный. Ты Зоуи привез? Да, ты. Господи, зачем, почему ты заботился, ты теперь сильнее ненавидишь, я доставил много новых проблем, прости, я не знаю, не знаю, извини...
Флойд встал с просиженного кресла и подошел к постели. Сел на край и зацепил мокрый подбородок жесткими пальцами. Грубо предупредил:
— Никогда снова ты так не делаешь. Ни-ког-да, мать твою. Знаешь, сколько раз я хотел все закончить, м?
Митчел расширил слезные глаза и заикнулся:
— Ты... хотел?...
— Я, сука, регулярно хотел, особенно в твоем возрасте, — процедил, не отпуская лицо мальчика, — Но от меня зависят люди, да, частично, и все же я знал, что они, теоретически, расстроятся — поэтому себя в руках всегда держал. Если кто-то о тебе беспокоится, ты не имеешь никакого гребаного права причинить им подобную боль. Иногда ты забываешь о том, что кому-то нужен, иногда считаешь, что нужен не так сильно, но даже если нужен на пять долбаных процентов, ты обязан подумать о них и о том, с каким чувством ты их бросишь. Это безответственно для мужчины, а ты мужчина — значит, научись сохранять или возвращать контроль. Все ясно? — он заплакал отчаяннее, и Флойд повторил настойчивее, — Митчел, тебе, блять, ясно?
Подросток кивнул, вымолвил сырое согласие, и Флойд выдохнул, тут же утянув его в крепкие объятия. Он того точно не ожидал. Замер в суровой и теплой хватке, растерялся, а сразу после разрыдался третьей волной, во все горло, и обвил брата в ответ. Маккастер сбавил пыл. Обозначил, что любит, гораздо мягче, пояснил, что Митчел ему важен, просто мужчина такой — отстраненный, — и ничего с этим не поделать фундаментально. Пообещал видеться почаще. Возить к нему Зоуи, когда ту будут отпускать родители. И все успокоилось. Это не было целебной пилюлей, однако частично навело порядок, чего для начала достаточно.
— Зоуи... она правда сможет прилетать? — спросил тихо, почти шепотом, словно боялся, что клятва растворится, если сказать громче.
— Правда, — твердо ответил Флойд, — Если вести себя хорошо с ней будешь. Но это отдельный разговор.
— Ее мать... — понуро возразил мальчик, но мужчина перебил.
— Мне поебать на ее мать, не забывай, что отказы я не принимаю. Что-то придумаю. Тем более мои личные визиты обычно заканчиваются тем, что люди меняют мнение. Тебе реально повезло — иметь брата, который решает вопросы, а не обсуждает их.
Митчел оторопел. Аж от плеча оторвался. Переспросил, шмыгнув носом:
— Б... брата?
Флойд поежился и мотнул подбородком. Что ж... Подросток захныкал опять.
Дома мужчину ждала моя нескончаемая температура: он боролся с ней трое суток. А потом наступили месячные, и я сдохла вновь, не успев отдышаться. Потому мы занимались одинаковой вещью: лежали на диване и смотрели телевизор. Флойд располагался позади, обнимал со спины, гладил живот, целовал в щеку и тихо был рядом во всем, в каждой мелочи и сантиметре. Уезжал на работу пару раз, часто уходил в спальню, чтобы строго пообщаться по телефону, и всегда возвращался обратно, в то же положение, с тем же трепетом. По вечерам набирал мне ванну. С большим интересом уточнял, как все-таки работает чаша — выяснилось, что Альма рассказывала суть, когда купила ее для меня в мои первые дни после побега, но парень не вдавался в детали, а сейчас они оказались важными по причине того, что важнее стала я. Мое лицо... оно горело от стыда. Не знала, что отвечать, и обязательно ли, ведь, если выбирать, предпочла бы молчать. В конце-то концов я и сама хромаю в теме. В секте применялась «излюбленная» вата. Современной штукой для женщин пользуюсь всего в четвертый раз и, знаете ли, не особо погружалась в вопрос. Это вроде... ну, просто сложить и вставить — действительно все. Вот и чего Флойду неймется? Мы даже поругались.
— Я решу, что ты извращенец, — смущенно бурчала, тыкая пальцем.
Он вскинул руками, простонав:
— О, серьезно? Френсис, это всего-навсего кровь...
— Это моя кровь!
— Да, и оттого вопрос серьезный! — доказывал парень, словно несу бред, — Я просто пытаюсь понять, нужна ли тебе какая-то чаша подороже! Чувствуешь ли ты, что она достаточно удобная? Она хорошо раскрывается? Потому что в интернете сказано, что некоторые разворачиваются внутри херово, и я не хочу, чтобы ты мучилась, когда и без того страдаешь, к тому же, материал может быть вредоносным...
— Ты извращенец, Маккастер, — хныкала я, закрывая уши ладонями, — Боже, заткнись, у меня все потрясающе, пока не открываешь рот.
Он закатил глаза и выдохнул, отчего нижняя губа шлепнула по верхней несколько раз. Помолчал с минуту. Потом заворчал, схватив телефон:
— Я найду самую дорогую, вот и все. Либо отыщу того, кто изготовит лучшую. Знаешь, это очень раздражительно — то, что ты стесняешься своего мужчину. Возможно, будущего мужа.
И он без шуток провернул сей трюк. Под конец месячных невозмутимо вручил навороченную коробку, закрывающуюся на магнитах. Внутри лежали чаши разных размеров, гораздо более эластичные, чем первая. Я просто ударила себя по лбу и зажмурилась, унося набор в туалет. Придурок. Заботливый, гиперопекающий идиот.
Я упомянула его поведение у психолога, к которому продолжаю ходить. Лиззи внимательно слушала и пояснила:
— Таким образом Флойд пытается быть ближе к тебе. Показать, что ему важно стоять рядом везде, даже там, куда ты смущаешься его звать.
Я беззлобно поморщилась.
— Он сам себе разрешения выписывает.
Девушка кивнула и спокойно ответила:
— Ты сейчас защищаешь границы. Это нормально.
Не определяла поначалу, почему чувствовала произошедшее какой-то проблемой. Почему решила завести столь пустяковую тему на сеансе, когда есть куда более важные аспекты. Но мозг подавал сигналы, рот сам болтал. И в конце приема я разобрала, в чем заключалась тревога.
— Да, но Флойд... Флойд порой мои границы не только трогает. Он в них ремонт делает без спроса. С инструментами. И инструкцией на двадцать страниц.
Лиззи чуть улыбнулась, не перебила, а я все так же искренне, совершенно безвредно продолжила монолог:
— Понимаешь, что бесит больше всего? Он делает это так... естественно. Как будто нет ничего странного в том, что парень дарит тебе набор менструальных чаш.
— А для тебя это странно.
— Для меня это... — я замялась, подбирая слово, — Слишком близко. Слишком быстро. Слишком... как будто он уже внутри моей жизни. Глубже, чем я сама.
Лиззи покачала головой, будто именно это и ждала услышать.
— Тогда, возможно, дело не в нем.
Я свела брови и приподняла плечи, почесав затылок. Вымолвила совершенно глупое:
— А?
— Я предлагаю посмотреть: где твоя скорость, а где его, — мягко подвела девушка, — Как считаешь?
Потрясающе. Меня будто молотком по затылку стукнули. В черепе сразу вспыхнули слова Мориса о детях. Флойд желает быть папой. А я мамой быть в ближайшие годы не планирую. Может, не запланирую никогда. И вот это скрытое беспокойство на подкорках сознания выстрелило в виде разговора о месячных с психологом. Очень мило. Терапия — тот еще сюрприз.
Я отодвинула спину к обивке кресла и покосилась в сторону, жуя нижнюю губу.
— У меня... нормальная скорость. У него... турборежим. И я... я люблю его, — ладонь провела по лицу, изо рта сошел глухой выдох, — Мне с ним потрясающе. Правда. Он не... душит меня, не ломает, не заставляет быть кем-то другим, наоборот, с ним я стала настоящей. Просто... он как будто уже на шаг впереди. Всегда. И иногда я не успеваю. И дело даже не в этих дурацких чашах. И не в его попытках все контролировать... точнее, заботиться, — поправила саму себя, пытаясь структурировать посыл, — Флойд просто... живет так, как будто уверен. В нас. В будущем. Вернее, он не уверен, что я останусь, но убежден, что если останусь, все это надолго... с каким-то четким планом... его планом. А у меня плана нет. Я слишком хочу быть с ним, не представляю себя без него, но мне страшно... страшно разминуться в глобальных вещах позже. Что в какой-то момент он решит, что я... недостаточно, что со мной недостаточно, — Лиззи записала что-то в блокноте, мои веки опустились, голос сжался, — Я не хочу его отталкивать. Не хочу просить его «будь проще» или «чувствуй меньше» — это же бред, я того совсем не желаю, даже боюсь, что будет по-другому. Мне лишь... не по себе от мысли не совпасть с ним в чем-то важном. Даже если сейчас между нами все хорошо. Потом ему захочется чего-то большего, к чему я не готова, а он готов уже сейчас.
Лиззи не сразу ответила. Она закрыла блокнот, словно специально убирая между нами тонкий барьер, и чуть подалась вперед, спокойно раскладывая все по полочкам и вырывая панику с корнями:
— Ты сейчас говоришь о будущем так, будто оно уже решено. Как будто в какой-то момент обязательно настанет точка, где вы либо совпадете, либо нет. И если нет — все закончится, — девушка ненадолго замолчала, давая словам улечься, — Но отношения так не работают. Это не экзамен с одним финальным вопросом. Это процесс, в котором вы оба постоянно договариваетесь, уточняете, меняетесь... иногда синхронно, иногда нет. Ты не обязана сегодня соответствовать его «завтра». И он не обязан отказываться от своих представлений ради твоего «сейчас». Важно другое — можете ли вы об этом говорить и слышать друг друга, когда разница появляется. Ты боишься, что окажешься «недостаточной». Но заметь: ты уже сейчас с ним, и он выбирает тебя, рьяно и преданно. Выбирает тебя живую, сомневающуюся, настоящую, ты «достаточно» для него во всем, судя по поступкам и действиям. А твой страх — это не сигнал «с вами что-то не так». Это сигнал, что ты относишься к союзу серьезно. И это как раз то, что помогает не разминуться, а вовремя замечать разницу. Ты не хочешь его отталкивать. И не хочешь терять себя. Это не противоречие, это как раз две опоры, на которых может держаться что-то устойчивое. Попробуй сейчас не решать за вас двоих, что будет потом. У тебя нет задачи догнать его план или срочно придумать свой. У тебя есть задача оставаться в контакте. С собой и с ним, — она мягко поймала мой взгляд, — И если когда-нибудь вы подойдете к чему-то «большому и важному», это не свалится, как приговор. Это станет разговором. Таким же, как этот. Только уже между вами.
Так что я угомонилась, все поняла, перестала метаться. На улице поцеловала парня, обхватив щеки. Он почти замурчал от ласки — глубокого внимания не было больше недели, только что-то невинное, поэтому тоска брала свое. И я тоже соскучилась... кошмарно. Тем более мы помним мою склонность к интиму... чрезмерную склонность. Болезнь и цикл отложили секс. Мы оба хотели друг друга, и это было похоже на предвкушение перед чем-то долгожданным, от которого уже слегка звенит в перепонках. Когда вроде бы все спокойно, но стоит сделать шаг, и накроет. Вот, за что я сильнее всего люблю нас — искры взрываются тут и там, за километр заметно. Раньше боялась. Сейчас не способна представить, что будет иначе.
Я чмокнула мужчину снова, задержалась на верхней губе, как будто проверяя, что он правда здесь. Флойд мгновенно потянулся ближе — почти инстинктивно, ведь за минувшие дни недополучил меня и всего, что со мной связано, хотя мы находились впритык друг к другу. Этот парень далеко не спокойный мальчик, что прекрасно известно. Потому ему наверняка непросто было сохранять дистанцию. Как будто можно взять и выключить тело, если очень захотеть. И, да, можно... но лишь временно.
— Привет, — тихо сказала он, глядя на мои губы, а не в глаза.
Мы расстались всего на два часа. Здороваться — ребячество. Однако в коротком слове вдруг проявилось все — «я скучаю», «ты нужна», «очень жду».
— Привет, — прошептала я, сглатывая от увесистых рук на талии, добавила глупость от того, что дыхание перехватило, — Познакомимся?
Флойд улыбнулся краешком рта и на секунду оторвал руку от тела, дабы заправить локон волос, барахтающийся на теплом ветерке. Стоит отметить — ему всегда важно видеть мое лицо четко. Еще с секты задал стремление. И ни на миг не отпускает.
— У меня есть любимая девушка, так что нет, — подыграл, склонившись поближе, поцеловав тягуче, пусть и коротко.
— Разве? Тогда зачем трогаешь?
— Ну, потому что это ты, и мы уже знакомы. Кто виноват, что кошечки имеют проблемы с памятью? — подразнил и хрипло посмеялся от моего возмущенного вида, коснулся губ снова, дабы отвлечь, а после обвил талию, открывая переднюю дверь авто, — Садись, поехали плавать. Это, вроде как, стало чем-то нашим.
Он прав. Уже и не сосчитать, сколько раз пробыли в воде. Так что отправились купаться снова в загородный дом. Странное ощущение — последний раз была там, когда считала, что коттедж принадлежит другому человеку. Флойд вечно прятался, даже в элементарном. А сейчас... сейчас мы здесь. Там, где ему нестрашно. И я люблю то, как он вырос.
Отвлечься правда стоит, по крайней мере мне. Послезавтра встреча с бабушкой. Мы отложили визит по причине недуга. Флойд съездил один, обозначил, поговорил. Все прошло хорошо — Элина вошла в положение, похоже, отпустила обиды. Я очень на то надеюсь.
Мы плавали около часа, наслаждаясь контактом и солнцем. Горячие дни постепенно сменяются теплыми. Температура чуть спадает, по вечерам прохладно. Это последние недели чудесной погоды перед пятью месяцами умеренных лучей. Так что провожаем их, заранее скучая.
Сейчас вечереет. Мы выбрались из воды минут сорок назад, решив, что в доме и заночуем. Переоделись в домашние вещи. Я — в рубашку и серые штаны. Флойд — в черные треники и футболку. Расположились на уличном диване, напротив бассейна. Мужчина кальян развел, потягивает, пока мирно залипаем в телефонах. Я лежу, опираясь головой на мягкий подлокотник, сложив ступни на его ногах. Флойд сидит. Иногда поднимает щиколотку и легко чмокает туда же. Объяснил это следующим коротким образом:
— Мое. Хочу и целую.
В целом все ясно. Не поспоришь. К тому же возражать не хочу. Всем довольна: листаю ненавистный парнем TikTok, краем глаза наблюдая за тем, как сосредоточенно он переписывается по поводу бизнеса. Бумаги в PDF формате просматривает, правки вносит. Короче: серьезный дядя. И бесконечно сексуальный...
Но я не лезу. Занят, значит, занят. И без того часто время со мной проводит, решает вопросы преимущественно удаленно. Он не маленький, сам знает, как лучше, но отвлекать было бы невежливо. Потому и скроллю бестолковые видео. Пока не натыкаюсь на одно... на одно очень необычное. Там текст, отрывок откуда-то. Такой... интересный. У меня ресницы чаще хлопают, а щеки алеют.
«— Беги. Если я поймаю тебя, я тебя трахну».
Ого.
Кхм. Надо же... чего только не сочинят. Да...
Перечитываю вновь и вновь. Не только эти слова. Там три абзаца. Музыка играет на повторе. И, похоже, абсолютно не замечаю, как прекратила дышать. Оттого и вздрагиваю, когда недовольный голос привлекает внимание:
— Что там?
Я дергаюсь и отодвигаю телефон, натыкаясь на сосредоточенное лицо напротив. Он отложил Коко и пристально изучает мимику. Эм... что там? Ой... ну... так-так...
— Ролик про мышей, ничего значимого, — прочищаю горло и бегло смахиваю на следующее видео, отворачиваясь, — Ты закончил работать? Посмотрим фильм?...
Рот раскрывается, а глаза расширяются, потому что мужчина вдруг подается вбок, прямо ко мне, и выхватывает устройство... ВОЗВРАЩАЯСЬ НА ЗАПРЕТНЫЙ ТЕКСТ.
— Флойд! — пищу и мельтешу, бездумно кидаюсь навстречу, пытаясь забрать мобильный, но он, черт возьми, отодвигается, так и уткнувшись в написанное с хмурыми бровями, — Флойд, отдай, стой, стоп, стоп-стоп-стоп, ты не имеешь права!
Я никогда не скакала так активно с целью отнять Айфон, клянусь, меня буквально трясет от стыда, без понятия, почему, это душит. Однако мужчина не поддается, пока не заканчивает анализ. И, похоже, наполняется недовольством похлеще прежнего... Блокирует экран и прикусывает внутреннюю сторону щеки, таращась вперед с нечитаемым лицом.
Простите, но как мне это объяснять? Почему залипла? Я сама не в курсе! Написанное, по своей сути, если перенести на жизнь, очень пугает. На тебя охотятся, а в конце... Хорошо, ладно, может, немного заводит, и все же по коже пошел бы мороз. Не дай Бог оказаться в такой ситуации. Никому не пожелаю... Я бы поседела от адреналина.
— То есть ты вся красная от воображаемой сцены, где какой-то мужик угрожает девушке? — хрипло подводит итог, неизменно смотря вперед, — Смущаешься от чужих слов, дыхание теряешь?
Я роняю челюсть, все еще сидя на коленях, недалеко от него, и судорожно заикаюсь, оправдательно жестикулируя:
— Н-нет, кон-нечно, конечно нет, я просто... удивилась... это не то, что ты думаешь, Флойд, пос-слушай, пожалуйста...
Он медленно поворачивает ко мне голову, и заставляет подавиться одним только потемневшим взглядом. Скользит глазами плавно, неторопливо моргает, будто сканирует. И... и размеренно гравирует негромким голосом:
— Хорошо, давай поиграем. Прячься.
Я трепещу ресницами, внезапно забыв, что кислород легко поглощать. Замираю, чувствуя дрожь по позвоночнику, и пытаюсь понять, о чем парень толкует. Мы... чего? Он... он чего говорит? Уши окунаются в вакуум, едва ли слышат сбивчивый вопрос:
— Что ты... что имеешь в виду?...
Флойд остается почти недвижимым, тело каменное, зрительный контакт пронзает насквозь. Ни наклона, ни движения рук — только эта пауза, которая давит сильнее любого прикосновения. Он едва видимо играет желваками на шее, выглядя совсем иначе, не так, как обычно.
Опасно.
И хрипит то, от чего внутренности переворачиваются, а сердце отстукивает от груди хлопком:
— Прячься, — тон звучит не как команда, а как приговор, — Попробуй. Но если я найду тебя, Френсис, я возьму тебя так, как всегда хотел, без малейшей пощады. Даю фору в две минуты. Вперед. Время пошло.
Погодите... это юмор? Он же не может вылюбливать с дотошным вниманием, а потом переключиться на безумие?
Наивная.
Я окунаюсь в тряску, и все вокруг сужается до его лица и зрачков, до того, как мужчина непреклонен. В животе закручивается ахренительного объема страх и... черт возьми, возбуждение. Почти неродное, отталкивающее и манящее одновременно, несравнимое с прежним.
Он не прикалывается?
Нет. Никакого розыгрыша.
И ровно в тот миг, когда мужчина отворачивается к своему телефону и открывает таймер, ставя его на полторы минуты, ведь я потратила драгоценные секунды, мой мозг словно выходит из коматозного состояния и ударяется в режим выживания. Спина, как по щелчку, пятится, руки неловко помогают отступать по обивке, спотыкаясь, а голые ступни срываются с места и несутся со скоростью света в дом, ладони толкают дверь, и туловище вываливается в зал, пока пульс подскакивает до небес.
К-куда мне податься?!
Блять, блять, блять, пиздец!
Я хватаюсь за голову и окидываю взором помещение, пребывая в припадке, а затем подпрыгиваю, так как из колонок, расставленных у телевизора и дивана, раздается та самая песня.
The Devil is in the mirror,
he's staring right over me.
(дьявол в зеркале уставился прямо на меня).
I always thought it would be easy.
(я всегда думал, это будет легко).
To get you out my mind.
(выкинуть тебя из головы).
I think I found a new addiction.
(думаю, я нашел новую зависимость).
And it feels so right.
(и она ощущается такой правильной).
Run, baby, run, run for your life.
(убегай, детка, убегай, убегай, чтобы спасти свою жизнь).
I'ma tear out your heart, it'll always be mine.
(я вырву твое сердце, оно всегда будет моим).
Run, baby, run, run for your life.
(убегай, детка, убегай, убегай, чтобы спасти свою жизнь).
Gonna tear out your heart, it'll always be mine.
(я собираюсь вырвать твое сердце, оно всегда будет моим).
Нахер я слушаю музыку?! Мне надо спасать свой зад! Я вообще тупая?!
Времени не остается, либо оно еще есть — я не в курсе! Бросаюсь к первому, что приковывает взгляд — та самая здоровенная колонка около телевизора. Поскальзываюсь на паркете, хотя ноги сухие, и бегу к предмету, рушась за боковую часть, подгибая колени. Отсюда не виден вход, пока не высунешь голову. Но не проходит и десяти секунд, как справа, с той же стороны, откуда я прибежала, скрипит дверь, которую и пихала руками.
Я готова выплюнуть сердце от данного звука. Оно неадекватно молотится, близко к инфаркту.
Из-за музыки шаги слишком глухи. Но Флойд, кажется, не идет в мою сторону. Это подтверждается, когда его спина мельком показывается поодаль — он заглядывает под лестницу. Профиль вырисовывает... удовольствие, смешанное с первоначальной злобой.
Он, мать вашу, кайфует?!
Окей... я... немного тоже... совсем чуть-чуть, и в этом состоит наша разница!
The sirens are turning red.
(оповещатели горят красным).
I found a whole 'nother vice
(я столкнулся с совершенно новым искушением).
Легкие вот-вот закашляют: Флойд хмыкает и разворачивает себя, игриво оббегая взглядом комнату, на секунду стопорясь на колонках, отчего резко дергаю пятки к заду еще плотнее. Он... ухмыляется. Хотя не заметил. Наверное. Поворачивается и заходит в гардеробную, находящуюся напротив боковой стороны лестницы.
Дальше он пойдет сюда. Не затормозит там. Точно. Поэтому я заставляю себя вынырнуть, колотясь фибрами кожи, и то-ли ползу, то-ли панически стремлюсь к островку на кухне. Рушусь за него, лицом к плите и мойке. Мелодия продолжает проигрываться, однако мужских движений не раздается. Я сглатываю, словно до того боялась, что выдам себя и таким звуком, слегка выдыхаю, но рано — на столе, островке, с противоположной грани, разносится звон стекла, отчего рука мгновенно зажимает рот, из которого уже было полез писк.
Парень наливает себе воду? Умиротворено, без спешки. Будто знает, что я здесь, и намеренно издевается.
Но он же не знает? Не знает, да?
— Так неумно, — внезапно хмыкает темным тембром, и глазные яблоки практически выпадают на плитку, — Осведомлена, сколько во мне собственничества, но ведешь себя нехорошо. А с плохими девочками у меня другой разговор, Френсис. Доходчивый.
Блять... извини? Что мне тебе сказать?
Я в заднице.
Он шумно ставит стакан на мрамор и шагает, дабы обогнуть островок. Я подпрыгиваю и двигаюсь вместе с ним, но в треморе, по кругу, ползу, подобно истеричной ящерице. Еле успеваю, стуча зубами, не в силах унять долбаную челюсть. Протираю лицо. Чуть веду взгляд назад. Флойд открывает большой шкафчик под столешницей рядом с плитой. Это мой шанс — я привстаю и несусь за короткую стену, закрывающую лишь часть кухни. Следом бегу до лестницы, и все это выглядит, как припадок. Хватаюсь за перила, оборачиваюсь на секунду...
Немею.
Он стоит у островка. Прямо. И просто смотрит на меня.
Так чертовски хищно. Безжалостно. Нет ни капли заботы или тепла, что присутствовали из минуты в минуту все месяцы наедине, кроме инцидента в шахматном клубе. И это вынуждает меня всхлипнуть вслух перед тем, как ступни срываются на второй этаж, переступая через две-три ступени, периодически спотыкаясь с немощными вздохами из губ. Пространство сверху ограждено зеркальным забором, и я прекрасно чувствую, как мой силуэт сопровождают зрачки. Новая фора — в пару мгновений. Он стоял там, засунув руки в карманы, и прослеживал суету в молчаливой уверенности, что это вот-вот закончится... или только начнется.
Я сворачиваю в коридор с множеством комнат, в которых ни разу не была раньше. Бегу до дальней. Дергаю ручку... Попадаю в спальню темных холодных оттенков.
Вы издеваетесь?! Из шести вариантов угодить прямиком туда, где меня, вероятно, и планировали трахать?! Тотальный пиздец.
Кровать двуспальная. Большая. В углу стоит шкаф с дверьми на роликах. Я отворяю его и частично облегчаюсь от обилия вешалок с одеждой. Тут не найдет. Сяду в угол. Даже если откроет, не заметит. Залажу внутрь, скрываюсь за мужскими вещами, прибиваюсь к стенке и роняю подбородок к коленям, впервые выпуская протяжный выдох. Думаю о том, что песня, крутящаяся на повторе, поможет скрыться лучше...
Однако она останавливается без предупреждения. Дом погружается в промозглую тишину.
И сразу после этого ручка спальни аккуратно проворачивается.
Я сейчас умру.
Поджилки неистово дрожат.
Легкие схлопываются.
В перепонках гудит щемящая глушь. Словно... словно его тут нет. Хотя он здесь. Чувствую остатками души, которые не успели уйти в пятки.
Секунда.
Две.
Три.
Шкаф внезапно открывается рывком, дверь ударяется об стену, мужские руки проникают внутрь и хватают меня, вытаскивая за один оборванный крик — происходящее разворачивается так быстро, что осознать невозможно. Я отчаянно задыхаюсь и упираюсь в горячие твердые плечи, кажется, мимолетно вырываюсь, пересекаясь с взглядом, наполненным бешеным желанием, и воплю вновь, когда меня швыряют на матрас без всякой нежности.
— Поймал, — пыхтя констатирует он, пока мои зрачки не в состоянии сконцентрироваться на реальности, носятся туда-сюда, туловище утопает в тряске, особенно, когда руки в выпирающих венах хватаются за резинку моих штанов и фактически срывают их по ногам.
Он сам залазит на кровать, обхватывает меня и перекладывает, — а, вернее выразиться, перебрасывает, — удобнее, неизменно резко, и я до сих пор ни черта не соображаю, кроме того, что пытаюсь отползти, похныкивая. А Флойд рвет белье в клочья, прежде чем не дать никакого времени на адаптацию и проникнуть в меня пальцами...
О, черт...
Это настоящий ток. Вся наша прошлая близость тоже была увешана петардами, но сейчас... я не уверена, что такое возможно, кровь бурлит в венах, откликаясь на колоссального размера эйфорию.
— Блять, ты мокрая, как никогда, сжимаешь мои пальцы, будто уже кончала,— выругивается с диким рычанием, с чем моментально соглашаюсь без слов, выпуская жалкий громогласный стон, поражаясь тому, какой абсурд выдало мое тело, несмотря на ужас мозга, — Вся такая невинная, чистый ангел — какая скучная ложь, вранье, которое давно достало.
Его пальцы ритмично ударяют по самым верным местам еще пару раз, вторая рука внезапно хватает подбородок, чтобы прижаться губами к губам на миг, жадно, пьяно, и я ерзаю уже не назад, а навстречу, теперь боясь того, что все кончится — голова в путанице. От того, как пуговицы рвутся, оголяя мою грудь, и от того, как мужчина поднимается, встает меж коленей, больше не нависает и не целует. Только сейчас у меня получается пересечься с ним глазами и осознать момент сквозь громоздкие хлипкие вздохи. Флойд смотрит на меня не дольше мгновения, не нарочно утрачивая ярость, отчего понимаю, что злости как таковой и не было — лишь тяга воплотить мои потайные желания, игра. Чутко оценивает эмоции, есть ли стопроцентное разрешение на последующую грубость, и я бегло киваю ему, банально отдаваясь, что секундно сотрясает мышцатое тело, которое без отлагательств задает предшествующий темп. Он стаскивает с себя футболку, швыряя ее в сторону, и дергает штаны вниз, высвобождая твердую длину — это приводит в новое потрясение, я готова то ли умолять не затягивать, то ли отшатнуться. Естество инстинктивно поступает согласно второму плану — почему-то стараюсь отползти. Но Флойд окольцовывает мою ногу и рывком помещает назад, еще ближе, раскидывает ноги шире, обхватывая себя, не позволяет освоиться и погружается внутрь одним неуступчивым толчком до основания, отчего мои связки срываются:
— Фл...ойд! — это все, что удается вымолвить, надрыв горла такой устрашающий, что остается лишь неразборчивый севший звук, и он звучит протяжнее, когда парень раскрывает рот с всепоглощающим стоном, судорожно осматривая то, где находится, и не веря собственным ощущениям.
Это так... так потрясающе прекрасно, черт возьми.
Мои стенки обхватывают его, послушно содрогаются вокруг, ногти вцепляются в одеяло, губы, из которых сочатся безутешные всхлипы, отчаянно ждут поцелуя, однако мужчина не дает ласки — хватает за низ тела двумя руками и мучительно скулит, без предупреждения врезаясь снова, приподнимая мой зад, дабы начать долбиться внутрь, подавая меня навстречу каждому влажному удару — совместно.
Вы знаете... в эту минуту я влюбилась в него еще сильнее, заново.
Бешеное удовольствие пронзает дергающиеся конечности, кажется, что происходящее — слишком. Безжалостные движения не щадят. Его бедра громоздко вбиваются в заднюю поверхность моих бедер, а грешные глаза продолжают смотреть вниз, чтобы увидеть, как блаженно неадекватно он исчезает во мне, прежде чем зрачки возвращаются к лицу — и так по кругу, с рычанием, пыхтением, практически горькими стонами.
Я пытаюсь издавать звуки, но бесчеловечные хлопки крадут их у меня, и все, что я слышу, это его глубокое ворчание и бесстыдный гул в такт погружению. Он пьяно изучает то, как подпрыгивает моя грудь, как ахренительно пошло я сейчас выгляжу, и порывисто хрипит, кривясь на буквах — говорить нам обоим трудно.
— Только посмотри на себя. Уже забыла собственное имя, а ведь я только начал, — мои пальцы зудят от того, как истерично цепляются за постельное белье, плаксивые интонации не перестают заполнять комнату, веки жмурятся от интенсивности, голова запрокидывается, и Флойд вдруг падает сверху, ловя себя предплечьями, при этом не сбавляя ритм ни на секунду, грубо хватает за щеку, почти дергает лицо, заставляя открыть глаза, отчего беспомощно хныкаю, растеряно, и окунаюсь в пущую тряску от злых слов, — Я сказал тебе смотреть, не смей ослушаться меня хоть в чем-то, Френсис, иначе я затрахаю твое гребаное идеальное тело до потери сознания. Поняла?
Он определенно из тех, кто приносит тьму, но умудряется заставить поверить, что это рай. Иначе как истолковать текущее?
Мои женские органы отказывают от степени умерщвляющего кайфа, треморные руки поднимаются, чтобы вцепиться в родные плечи, а голос истошно хныкает:
— Поцелуй меня, прошу, поцелуй, Флойд...
Его щеки раскраснелись, эмоции просвечиваются благоговением, вопреки властному тембру, губы наливаются спелым оттенком, однако он не поддается мольбе — вместо этого просовывает ладонь под затылок и приподнимает мою голову рывком, по вине чего подбородок прижимается к телу. Я трепещу ресницами, готовая ныть, ничегошеньки не разбираю, стараюсь вернуть лицо назад, к нему. Флойд не разрешает. Прибивает рот к уху и полустонет туда очередной увесистый приказ:
— Запоминай, от какого члена молотишься и воешь, вниз глаза упри, раз забыла, — я царапаю его пылающее тело чаще, мычу от стыда, держу взгляд где угодно, кроме нас, и он повторяет гораздо темнее, низко рычит, — Запоминай, черт возьми, слушай, что тебе говорят. Целуют только тех, у кого хорошее поведение, и я целовал, трепетал над тобой, пока не довела. Теперь принимай последствия, учись быть примерной.
Кожа неустанно пребывает в колючих мурашках, глаза намокают, когда подчиняюсь, робко смещаю взор на наши соединяющиеся центры... Господи, помоги.
Он растягивает и заполняет меня — я впервые встречаюсь с данным зрелищем. Скулю шумнее. Длина, чертовски мокрая от общей влаги, судорожно покидает и окунается в тесноту без перерыва — на этом этапе уже можно отключиться, и, честно, мозг к тому близок.
Большие руки сковывают и... оберегают — я знаю, что все именно так. Он удерживает крепко, но безопасно. Наш жар един. Я люблю его. Я люблю. Я так сильно его люблю, мне замечательно и больно одновременно, не хочу, чтобы все завершилось, хотя нуждаюсь кончить.
— Вот так, — наконец поощряет мужчина через высокие стоны, что вытаскивает из нутра нужду, снисходительный тон ощущается наивысшей похвалой, толикой утешения, — Вот так, моя хорошая. Именно так. Ты и представить не в силах, как я тебя люблю, — новая порция искренности, шепчущей заботы, скатывает по щекам пару слез, я мгновенно обвиваю шею, колотясь, и он поглаживает меня по макушке трясущейся ладонью, словно на секунду сдался, пожалел, вопреки неумолимым толчкам, отсутствие передышки лишает рассудка, — Мне без тебя не жить.
Однако с финальным щемящим признанием все возвращается на круги своя: рука жестко прижимает затылок к подушке, чуть перекрывая кислород из-за хватки на шее, мои глаза выкатываются, в то время как его сцепляются в поглощающем зрительном контакте, толчки учащаются так, что ноги не смогут ходить еще сутки. Я хриплю неразборчиво уничтожено, наплевательски относясь к гордости:
— Флойд...
Он будто стремиться оставить меня без мыслей, вынуть сердце, разум, и отлично справляется с задачей.
— Что «Флойд»? — недовольно огрызается, пусть и сам полностью колотится, теряется в том, как податливо принимаю, — Говори нормально. Проси.
Я всхлипываю, слезы катятся уже беспрерывно, однако бесполезное тело выделяет больше влаги, сжимает член неугомонной конвульсией, и только поэтому он не прекращает, а наоборот увеличивает контроль — нам обоим известно, какой экстаз мне приносит то, что творится.
Вот тебе и скромность. Я же была уверена, что наша размеренность — мой потолок.
— Прошу... разреши, я больше не могу, — чудом выдавливаю, носясь взором по любимому лицу.
И вдруг мужчина замедляется. С меня тут же сочится вой чего-то, о чем не ведаю. Скребу ногтями плечи — они опухли и покрылись полосами, что не заметила раньше. Ритм меняется на расщепляющий: Флойд медленно выходит только для того, чтобы резко удариться обратно с оглушающим хлопком, прямо в ту область, которая окончательно убивает загибающиеся конечности. Он смыкает челюсть, дрожит и мычит, строго мотает носом и беспощадно сообщает глаза в глаза, прислонив лоб ко лбу:
— Не можешь? А я думаю, что еще как можешь, ровно в той же степени, что могла рискнуть смущаться чужих, — хмурые брови не оставляют душе надежду, претензия пресекает веру, — Ты кончишь лишь тогда, когда я скажу, и будешь смотреть мне в глаза. Но не сейчас.
«А когда, мать твою?! Ты издеваешься?!» — желает раздавлено выкрикнуть рот. Тем не менее сохраняю его немым. Я не вынесу, если парень воспримет дерзость неуважением и вообще не сжалится.
А следом ахаю: он покинул мое тело. Низ скручивается скорбью утраты, бестолково сжимается в потребности обрести прежнюю заполненность. Через миг это перестает волновать в первую очередь, потому что Флойд поднимается и тащит мое обмякшее туловище к себе, снимает рубашку полностью, знающе вертит, как куклу, и ставит на колени, прибивает спину к своей груди, чтобы притереться тупым кончиком и толкнуться обратно, вынуждая челюсть отвиснуть.
Я понимаю, что он намеренно не поставил меня на четвереньки в акте беспокойства за негативный опыт в секте, и оттого опрокидываюсь в омут скрытой заботы — ровно до того момента, когда одна рука обхватывает шею, разворачивая лицо в профиль, а вторая крепко окольцовывает талию. Долбящие движения восстанавливаются.
Я ведь умру.
Погибну.
Флойд осознает?
Нет, похоже: ладонь, что обхватывала шею, безмолвно приказывает сохранить голову повернутой, а сразу после спускается, жестко цепляет руки, группирует их за спиной, впивается в запястья, дабы не вырвалась, и удары бедер учащаются.
Я так громко стону.
Он так подавляюще гудит. Сам на грани. Еле оттягивает разрядку.
Пухлые губы обрушиваются в ложбинку между плечом и челюстью с целью посасывать кожу, целовать, легко покусывать, залечивать языком — внезапная нежность жеста размельчает на молекулы и разрывает на мелкие части. Я уже просто... просто внимаю все без исключений, подчиняюсь без пререканий, таю до состояния всхлипывающей массы. То, как мужчина периодически перестает ласкать ртом, рушит лоб то к плечу, то к щеке, обезоружено, наполовину беспомощно, отдается искрами в груди.
Я на волоске от оргазма. Вишу над пропастью. Он не прикасается пальцами к теплу, хотя поступал так обычно, однако натяжение в животе подсказывает о сметающей волне.
Серьезно? Это реально? Закончить от одного члена? Что он со мной творит?
Я не выясню. Истошно ною от глубокого бездумного проникновения, слышу, как мужчина гудит через зубы, ощущаю конвульсии члена внутри и разбиваюсь об невидимые скалы пытки, направленной на запрет к финалу. Он подтверждает, повержено утыкаясь носом в волосы:
— Рано. Терпи для меня. Ты справишься.
Я не справлюсь, отчего и хныкаю.
Так или иначе, других вариантов не предоставляют. Потому стискиваю челюсть, морщусь, пытаясь вынести непреодолимое испытание.
И все же ломаюсь: вяло мотаю подбородком, коротко, не в отказе, но в жалкой просьбе помиловать.
— Нет, — резче звучит в ответ, не сбавляя темп, и мгновенно прижимается губами к виску, словно все-таки не способен сохранять строгость, — Еще нет. Не разочаровывай меня, не принуждай считать, что урок не усвоен, и я должен был быть куда более суровым.
Куда более?
Куда более суровым?
Что может быть жестче?
Тем не менее вопрос отпадает по причине слета катушек. Парень немного сместился правее, поменял угол, и теперь стучит туда, где пульсирую отчетливее. Веки раскрываются до боли, тело содрогается вперед и без заминки притягивается назад с помощью жгучей хватки на заведенных запястьях. Он запрокидывает голову, стонет во все горло, почти срывается. Меж моих ног полный беспорядок, влага пачкает бедра, капает на постель...
Флойд добился своего: я не помню, как меня зовут. Не помню ни черта. Балансировать уже не на чем.
Реальность распадается на обрывки: дыхание у самого уха, тяжелое, сбивчивое, предплечье на талии, которое не дает упасть и, одновременно, обвивает так, будто могу исчезнуть, соединение, от которого невозможно отгородиться, как ни крути.
Я серьезно не помню ничего лишнего.
Только его.
Только Флойда Маккастера.
Разбитый взгляд цепляется за родное лицо — напряженное, живое, опасно открытое в этой своей неустойчивости. В нем больше нет холодной уверенности, только оголенное чувство, которое мужчина уже не пытается скрывать. Мой нос сопит, крики истощают, глаза закатываются, вспышки потрясают мышцы, и я собираюсь невнятно предупредить, что правда старалась, и правда не вышло, но меня прерывает то, ради чего была готова упасть на колени:
— Сейчас, любимая. Давай, ты умница, все хорошо, сейчас можно, смотри мне в глаза, я не дам тебе прожить это, если прекратишь, — распластано предупреждает, создавая нуждающийся зрительный контакт, и позволение срывает последнюю грань.
Словно кто-то отпускает туго натянутую нить внутри, которая, звеня, рвется. То, что я пыталась удержать, рассыпается в одну секунду, накрывает цунами, лишает способности думать, дышать ровно, существовать, как существовала прежде.
Я не слышу собственного голоса — только чувствую, как он сокрушается, теряется где-то между повтором лучшего имени и криком. Оргазм наступает обвалом. Меня будто выворачивает изнутри — не больно, а слишком глубоко, всецело, изнурительно. Дыхание трескается, отсутствует или набирает суматоху. Грудь тяжело поднимается, каждый выпуск сгоревшего звука проносится так, будто из меня выходит что-то большее, чем просто воздух.
А после, через вечность, либо полминуты, в голову врезается пустота. Не в смысле отсутствия ума, а в смысле... тишины. Редкой, почти ненормальной. Зрение чуток восстанавливается, на толику процента, и в живот ударяет второе блаженство — затуманенное наблюдение за мужчиной.
Флойд взрывается по щелчку, после надрывного:
— О блять, блять, дерьмо, черт!
Это совершенно неописуемое наслаждение: видеть, как он, доведя тебя до оргазма, бросается в погоню за своим, полностью отдавшись личным ощущениям, растворившись в мгновении, сконцентрировавшись лишь на своем пике. В это мгновение мужчина смотрит еще преданнее, хотя это казалось невозможным. Бесконечно довольный собой из-за проделанной работы. Гордится тем, как хорошо потрудился, и доказательством тому служат консулирующие вокруг члена стенки. И тогда он, пропитываясь произошедшим и происходящим до последнего миллиметра кожи, двигаясь в своем темпе, попросту растворяется и оступается на обрыве экстаза, разбивается и боготворит мое присутствие — хаотичным потоком.
Параллельно прибивается вплотную, хрипит, выкрикивает неразборчивые слоги трясущимися вязкими губами. Его руки впиваются отчаяннее, словно он паникует, что рассыплюсь из-за грубых ударов. А потом почти затихает — так же, как и я.
Мир застывает.
Словно мы парим в маленьком подпространстве, отрезанном от планеты. Здесь нет шумов, нет давления — только мы и странный, теплый, неосязаемый вакуум.
Что ж... это пиздец.
И данный пиздец мне понравился.
Из меня вытрахали все живое, а я довольная. Это совершенно не та Френсис, с которой знакома.
Флойд... Да, определенно. Флойд дурно влияет...
Он плохой парень, который не просто сбивает с толку, а делает это своим хобби. Появился в моей жизни, подобно стихийному бедствию, перевернул мир, стабильно вносит раздрай... и почему-то складывается ощущение, что так и должно было быть.
Почему-то я больше не считаю, что это проблема.
И вот в этом осознании приходит странная легкость. Легкость, которую я никогда не чувствовала. Она говорит: быть с ним — значит позволять себе жить и дышать полной грудью.
Даже когда твою шею пережимают во время жестких толчков.
Нет, я спятила. Вылечите, пожалуйста.
Он отпускает зафиксированные руки и крайне аккуратно перекладывает на спину — я похожа на овощ, увядшую морковь, острый кончик которой висит, если держишь ровно. Протяжно выдыхает, изнеможенно, тяжело моргает. Еле сползает на край кровати, дабы наклониться и поднять треники с пола, натянуть их на подрагивающие ноги. Возвращается, перекидывает руку, цепляет длинное одеяло и накрывает одним концом, попутно переворачивая меня на бок и нежно прижимая к голой груди.
Мы оба не функционируем. Ну... вообще.
Обычно близость меня бодрит. Сейчас она высосала все силы. Я не хочу спать, но и полноценно существовать не могу. Честно признаться, ходить действительно не получится. Ему придется носить на руках. Впрочем, не думаю, что Маккастер против. Того и добивался частично.
Теплая ладонь прикладывается к щеке, чтобы не настойчиво позвать взгляд подняться. Я делаю это и встречаюсь с трепетом. Он смотрит... насквозь. С малым волнением и полным обожанием. Гладит большим пальцем и нерасторопно опускает голову.
Наконец-то целует в губы.
Я все. Крышка гроба прибита гвоздями трепетной ласки: Флойд втягивает нижнюю губу с тихим влажным звуком, затем верхнюю, ненадолго, вкладывает в контакт тонну заботы, дышит неровно, ласкает вниманием к уголкам рта. Сердце вроде оживает, а вроде расплывается.
Я очень его люблю. Слишком — слабое слово.
Мужчина не отстраняется. Даже когда мы оба слабее дышим, он сохраняется рядом, практически не двигаясь, но так, чтобы чувствовала: здесь безопасно, и я ему кошмарно нужна. Конечно, это так, сомнений не возникало.
Ладонь скользит к виску, потом к волосам, медленно, словно он желает запомнить изгибы, каждую прядь, каждый сантиметр того, что имею. Лицо, находящееся интимно близко, мягкое и прозрачное — ни капли требовательности. В груди исчезает все, кроме того, что мы вдвоем — ничего другого не надо.
Флойд трепетно касается губами вновь. Кончики наших носов щекочут друг друга. Шепот окутывает от макушки до пят:
— Ты в порядке? Все хорошо?
Я устало киваю, смущенно пересекаясь с ним взглядом. Три минуты назад греховно принимала длину. Сейчас шагнула в стабильную застенчивость. С ним уязвимость прекрасна. В целом прекрасно все.
— Да. Обещаю. Ты... ты и сам заметил.
Он лишь сглатывает и кивает в ответ. Притирается к щеке. Водит по спине в успокаивающем жесте. Его дыхание постепенно утихомиривается, плечи приподнимаются умиротворенно. Губы изредка целуют: скучал, негодует выдвинутым запретом, и, скорее всего, остаточно тревожится, не переборщил ли. Я уверяю в обратном без слов: целую тоже, потихоньку, насколько позволяют силы. А потом глухо бормочу то единственное, что вертится в мыслях:
— Я хочу носить твою фамилию.
Это признание не содержит волнения. Просто знаю: действительно того хочу. Тем не менее мужчину схожее чувство не накрывает. Он замирает, берет паузу, впитывая буквы, как восьмое чудо света, и вскоре плавно отдаляет лицо, чтобы перепроверить, не ошибка ли услышанное. Мой прямой взгляд рассеивает метания.
— Сейчас? — тихо уточняет, обводя меня глазами, перекатив кадык под шеей.
Дурак. Но родной.
— Позже, — робко шепчу.
Парень вкатывает нижнюю губ в рот перед тем, как нежно чмокнуть в десятый раз. Снова утвердительно опускает подбородок. Без малейшего расстройства. Ему хватает и этого, мечтал получить подобное — сужу по следующим искренним слогам.
— Я счастлив.
— Я тебя очень люблю, — негромко отзываюсь без заминок.
— Ты же не перестанешь? — тоже не медлит, спрашивает ранимо, удерживая впритык к себе.
— Никогда. А ты?
— Ни за что, — он прижимает меня еще крепче и устало склоняется к мочке, неровно повторяя туда трогательным хрипом, — Ни за что.
Я хочу проживать это вновь и вновь. И я не думаю, что смогу протянуть долго, если все исчезнет.
Если закончится «мы» и останется одно ледяное «порознь».