Глава 51
Малое предупреждение:
размышления, направленные на тему тела, отказ от еды.
Пазл составляется достаточно быстро — ситуация не предполагает ступора. Развилок несколько, и все они, абсолютно каждая, не в мою пользу. Вот, что мы имеем:
Если проигнорирую Гектора, пробегу мимо, он увяжется следом, дойдет до лифта, заскочит внутрь, а там и до номера недалеко, где сидит Мяу, которую мудак не жалует. Это небезопасно.
Если сразу обращусь к администратору на ресепшен, мужчина, может, и отстанет — но надолго ли? Потом подкараулит не при свете дня, а в ночи, и пиши-пропало. Получается, провал.
Если наберу Флойда, он потратит нервы, которых и без того нет, а результата его приезд точно не принесет. Ну, побьет. Ну, наорет. Разве это работало прежде? Никогда. Значит, тоже хреновая затея.
Старший Маккатсер... он, как уведомление, которое нельзя смахнуть. Висит, жужжит и мигает, даже если телефон разряжен или на беззвучном. Никуда от него не деться. Поэтому я принимаю единственное, как кажется, разумное решение — поговорить с ним. Не по-товарищески, не по-злому. Нейтрально. И обязательно недолго. У меня в голове, почему-то, так все выглядит: чем больше слов и секунд наедине, тем бесповоротнее становится предательство по отношению к парню. Обижать его запрещено. Он мне слишком любим, а ведь я даже тем, кто ненавистен, нож в спину не посмею воткнуть.
И вообще... какого черта Гектор узнал, где мы с Мяу находимся? Он кто, следопыт? Искал по запаху нервов? Или вбил в Google Maps не адрес, а мой пульс, и приложение послушно вывело: «Она почти здесь. Поверните налево через пятьдесят метров». Настоящий психологический хоррор!
Я заправляю локон волос за ухо и вытираю потные ладони об джинсы, когда робко толкаю вторую дверь и оказываюсь в одном помещении с хищником. Администратор, как назло, занят работой с другими гостями — тут довольно оживленно. Но лицо Гектора такое холодное, что складывается впечатление, словно нахожусь в морге. Он встает с диванчика, поправляет черный современный пиджак, накинутый поверх приталенный белой футболки, и смотрит прямо на меня. Сразу шагает навстречу — о чем и была речь. От него прятаться бестолково, рано или поздно своего добьется.
— Добр... — затевает, но я резко поднимаю стаканчик с водой, стоя у кулера, и перебиваю.
— Нет, этот день не добрый, и не надо проявлять Вашу аристократичную любезность, когда уже нарушили мои личные границы, — обозначаю ровным тоном, задрав голову, и Гектор перестает моргать, оценивая меня дольше обычного, словно не ожидал получить храбрость.
Возможно, на него просто нужно нападать первой, и тогда неприятностей не произойдет. Пытаюсь нащупать баланс — с Маккастерами это ой-какая трудная задача.
Мужчина опирается плечом о стену, и мне чертовски не нравится, что мы стоим в углу холла. Облегчает лишь факт наличия стекла за спиной — с улицы все и всем видно. Если, конечно, прохожих будет волновать картина, как девушке угрожают пистолетом. Он делал так однажды, в квартире, и я не особо удивлюсь повтору событий — вот, почему предпочту диалог здесь, нежели в других обстоятельствах. Пока это самое снисходительное, что можно получить.
— Интересно, мой сын знает, что ты бываешь не милой девочкой, какой кажешься в его глазах? — хмыкает он, пытаясь поймать меня с поличным.
Оу... дайте-ка подумать... Хук справа и удар по яйцам — это достаточно не ангельское поведение? Или стоило добавить пару сломанных костей? Флойд тогда заслужил.
— «Не милая девочка» — то, во что он влюбился сильнее всего, — отвечаю без стыда, и Гектор опускает подбородок к груди, слабо улыбаясь.
Я собираюсь перейти к сути и спросить, что ему нужно, но мужчина расширяет глаза, меняя настрой, когда впивается глазами в мою руку на белом стаканчике. Опускаю взор туда же и чуть не разливаю воду от рычащего вопроса, полного отрицания:
— Он сделал тебе предложение?!
Господи, Боже, блять, мой, почему это так возмущает каждого?!
— Конечно, Вам это не нравится, и Вы не позволите нам быть вместе, да, — выдыхаю в абсурде и совершаю глоток воды, опустив ресницы, — Я — ужасный выбор. Не подхожу, не соответствую, и все такое. Не волнуйтесь, мистер Маккастер, я не нравлюсь не только Вам, и все это уже слышала, не стоит тратить кислород на одинаковые слова.
— Это просто... — морщится он, не прекращая панически сканировать украшение, тонет в потоке мыслей, — Натуральный пиздец. У него вообще здравости не осталось...
— Надо же, аристократичность как рукой сняло, — вяло усмехаюсь и выкидываю стаканчик, — Так что теперь, м? — опираюсь о стену так же, как он, и скрещиваю предплечья на груди, — Вы следили за машиной Флойда, вероятно. Нашли, где я нахожусь. Добились встречи. Недовольны нашей любовью...
— Это не любовь, — отсекает, скрежеща зубами и отворачивая голову, как если бы ему было физически невыносимо смотреть на меня и не убивать, рубит слоги в том же хаосе, — Он тебя любит — да, это я понимаю. Но ты его не любишь точно. Я... видеть тебя не могу. Теперь еще сложнее. Но выбора, черт возьми, нет, никак к нему не подступиться, и это гребаный, нахуй, сюр — решать наши вопросы через ебнутую сектантку, которая впоследствии его же и уничтожит...
— Ебнутая сектантка может обидеться и уйти, так что будьте повежливее, — понуро отзываюсь, тупясь в пол, ведь все это реально неприятно, со мной говорят, как с мусором, вновь, — Ну, либо напрыгнуть на Вас, вцепиться зубами, завыть и залезть на потолок с куском оторванной плоти во рту — я же ебнутая, кто ж меня знает, бе-бе-бе-бе-бе...
Это моя защитная реакция, я крайне извиняюсь.
Просто хочется плакать, как бы жалко ни звучало. Морис, Гектор, скоро и бабушка прямо в лицо. Защиты не получить. Приходится молча есть ненависть, терпеть. Не жалуюсь, конечно. Давно говорила — нельзя было ожидать, что кто-то, помимо самого Флойда, меня примет в этом обществе, сочтет равной. Они правы и не правы одновременно. Я до них не дотягиваю — голая правда. Однако подчеркивать это можно не так часто и не так откровенно.
— Ты хохотала, когда я приставил к затылку пистолет, — напоминает про злополучный день, порывисто дыша, — Сейчас серьезно опровергаешь свое безумство? У тебя голова не в порядке, и мне жаль, что Флойд это как-то оправдывает.
— Я хохотала, потому что Ваш сын убил при мне человека, а потом сказал, что я для него не больше, чем игрушка для интима, и та кровь мерещилась везде, я двинулась рассудком, потом Вы добили, — почти огрызаюсь, хотя звучу скорее скомкано и уязвленно, отчего Гектор сводит брови, затыкается на миг, — До этого я не была долбанутой. И сейчас оправилась. Проблема в том, что Вы ничегошеньки обо мне не знаете, а судите так, словно все известно. Не собираюсь я уничтожать Флойда, не понимаю, с чего Вы в обратном уверены. Забочусь о нем, прощаю, люблю и принимаю, но продолжаю быть какой-то ужасной для Вас и... и не только для Вас. Просто скажите, чего Вы хотите, я уже поняла, что являюсь самой отвратительной, и даже с этим частично согласна. Перейдите к сути.
У меня накипело.
И я, похоже, даже пожаловалась — тому, кто мечтает меня прихлопнуть, тому, кто пытался. Нет ничего более унизительного. Хочу к Флойду в руки. С ним спокойнее. Забываю о недостатках, благодаря восхищенному взгляду напротив. Это мое счастье. Он — мое счастье. И меня огорчает, что из-за наших отношений ему порой приходится страдать — от отвержения бабушки, например. От беспокойства по поводу теоретических поступков Гектора. До моего появления Флойду было пусто. А после, теперь, ему страшно. И тут не поймешь, что хуже.
— Как ты можешь ручаться, что в один из дней, через время, год, два, три, не рехнешься? — талдычит, пусть и менее упрямо, слегка... колеблется, нет прежней тотальной стойкости, — Вам же там мозги промывали. Сколько ты была в секте?
Что он про Тишианство заладил? Прицепился конкретно. Тыкает и тыкает носом в дерьмо, будто я тупая и сама не ведаю, что в дерьме жила. Таком, своеобразном. Белого цвета.
— С рождения, я там появилась и там выросла, — тихонько жму плечом, а он каменеет и впадает в шок, еле ловит челюсть, которая, к слову, идентична челюсти Флойда, выточенная, идеальная, — Потом оттуда сбежала, всегда мечтала, их идеи и цели... они ужасали, хотя я и считала, что в этом состоит участь, моя судьба. Как могу ручаться? Да никак, полагаю. Просто знаю, что не сойду с ума, не планирую. Вы ведь тоже не планируете, наверное, — вот чем докажите? Идентичный вопрос, — мужчина не моргает, засунул ладони в карманы и тупо ловит слова в ступоре, этот диалог бестолковый, я занимаюсь какой-то фигней, и только закапываю себя глубже, а потому затыкаю глупый рот, подвожу итог, — Да, там все отбитые, согласна. Но я просто запуганная и зашуганная, не более того. Впрочем, Вас любой мой ответ не устроит — тогда есть ли смысл о том беседовать?
Он завис в тишине. Отводит глаза в пол и неторопливо прикусывает нижнюю губу с той же стороны, с которой это совершает Флойд. В нем словно мечется что-то двоякое. Как если бы Вы смотрели на лезвие, что режет одинаково ровно с обеих сторон. С одной ты видишь, как входит сталь. А с другой — как выходит. Мужчина не способен определиться, что ему ближе, пока я до сих пор гадаю, зачем уделяю этому время. Флойд бы меня справедливо осудил, и я прекрасно осознавала сей крах. Теперь буду ходить с чувством вины. Следует рассказать. Отныне точно следует. Утаивать трехсекундный диалог — нестрашно. А пятиминутный, полноценный — кошмар. Хотя я ведь действительно преследую лишь один мотив — отговорить Гектора от неожиданных визитов, пугающих посланий. Так и Флойду, и мне было бы спокойнее. Объясниться нормально, тем самым утихомирить буйство — в этом есть шанс на успех.
— То есть ты не примыкала к ним по собственному желанию, а оказалась заложницей обстоятельств с пеленок? — размыто уточняет, неизменно ощущаясь подвешенными над пропастью выбора, — И реально мечтала жить другой жизнью, а не остаться там? Не разделяла их мнение?
Повторю немой вопрос. Почему. Гектор. Цепляется. За. Секту? Он явно планировал говорить о другом.
— Я не знала, что есть другое мнение, меня убеждали, что весь мир верит в то, во что верят они, но, да, я чувствовала себя убитой и боялась всех их решений, — скромно выдыхаю, — Потом появился Флойд. Случайно заехал в церковь, его туда Морис притащил, они считали, что едут к католикам — так рассказывала Альма. И он в меня влюбился. Мы встречались в сарае по ночам тайком, я с ним не общалась, женщинам запрещено там говорить с мужчинами, особенно с чужими. Однако... Флойд делился про свободу, про то, о чем читала в запрещенных книгах, и я... чуток поверила. Они избили меня розгами, когда поймали за встречей с Вашим сыном, вся спина в шрамах. Пытались повесить, — мой голос становится шатким, Гектор хмурится отчетливее, — Я сама вырвалась, по дороге неслась, меня подобрала женщина на машине, я описала дом Флойда, его дом, который описывал он. И вот... да. Теперь я здесь. Научилась общаться с мужским полом, как и в целом общаться. Просто люблю и любима. Вы меня за это презираете и пытаетесь убить, — мужчина слегка ежится, недоверчиво отводит голову, — То, что я сейчас с Вами тут стою — предательство. Проступок по отношению к Флойду, он Вас, простите за откровенность, терпеть не может после того дня...
— Он тебе рассказал? — сглатывает без претензий.
— И показал запись с суда, да, — слабо киваю, — А я Вас все равно слушаю, и мне за себя стыдно, я ужасно поступила.
Надеюсь, Флойд меня не бросит. Не сорвет кольцо вместе с пальцем. Не предскажу его реакцию достоверно. Понимаю только то, что он придет в ярость — оправдано. Тем не менее, опять же, нельзя вечно скрываться от того, кто на тебя охотится. Сейчас Гектор выглядит не таким уж и свирепым. Или я наивная. Не исключено.
Мужчина заводит пальцы в волосы и нервно играет жилками шеи, когда я впервые внимаю от него травмированный голос:
— Я не убивал свою жену, Френсис, и не убивал своего ребенка, брата Флойда...
— Не надо что-то рассказывать, — тут же перебиваю, рвано мотая носом, — Не хочу ходить с тем, что неизвестно Флойду. История мутная, понимаю. Вы пришли, чтобы я повлияла на Вашего сына и чтобы оскорбить меня. И с тем, и с другим справились. Я и без того собиралась уговорить его встретиться с папой без кулаков, ради него же. Если согласится — хорошо. Если нет — я уважаю это решение. Чуда не ждите от долбанутой сектантки. И прекратите меня пугать, пожалуйста, это не заставит нас с ним расстаться, но заставит жить на пороховой бочке, а Вам, насколько замечаю, тревожно за состояние родного ребенка. Поэтому прошу пересмотреть действия. И... не обижайте мою кошку, — подытоживаю одинаково важное, пока Гектор выписывает в эмоциях оттенок стыда, что невероятно, — Мяу плохого точно не заслуживает.
Я огибаю его вдумчивую фигуру и иду к лифту. К счастью, шагов позади нет. В номер захожу с угрызениями совести. Горячая вода в душе не помогает смыть удушливое чувство вины. Заворачиваю волосы в белое полотенце, сажусь на пышную постель, Мяу на руки беру и без промедлений хватаю мобильный. Трусиха, ведь в лицо не смогу признаться. Знаю, ему сейчас это лишнее, но я не способна оттягивать. Так еще хуже будто. Потому строчу подрагивающими пальцами:
Кому: Любимый.
«В отель пришел Гектор. Я с ним говорила. Рассказала про секту, про себя и про то, как мы с тобой познакомились. Для того, чтобы он понял, что я тебе не угроза. Поступила несправедливо. Мне жаль. Я видела и вижу в этом выход — может, он переосмыслит, перестанет хотеть меня убить. Но знаю, что по отношению к тебе и твоей истории это неуважительно. Прости меня, пожалуйста, если получится, и попробуй понять. Я тебя люблю».
Нажимаю на кнопку отправить. Сообщение читается через пару секунд. Сначала долгий статус «онлайн». Затем «печатает». Что и следовало ожидать:
От кого: Любимый.
«Ты, извини меня, что, блять, сделала?»
Желудок громоздко падает, а дыхательные пути закупориваются. Не проходит и секунды, как получаю новое:
От кого: Любимый.
«После всего, что я тебе рассказал? Ты с ним говоришь? Слушаешь его? Делишься нашим личным? Какого, мать твою, черта, Френсис? У тебя все нормально вообще?!»
Я себя ненавижу.
Понимаю, в нем сейчас говорит тот мальчик, который перенес потерю. Не осуждаю. Я должна быть на его стороне. Просто... что оставалось, если смотреть на ситуацию под противоположным углом? Ждать, когда Гектор нагрянет в подворотне? Проверять в квартире замки, когда Флойд уходит на работу? Что он мне предлагает взамен на соблюдение его требований? Старший Маккастер же не впустую угрожает. Уже увез однажды в забытое небесами место. Мы должны игнорировать возможность избежать схожих инцидентов?
От кого: Любимый.
«Он знает, в каком номере вы с Мяу находитесь?»
Кому: Любимый.
«Нет, мы общались в холле. Прости меня, пожалуйста. Я не со зла к тебе. Я во благо нам. Но виновата. Признаю. Прости. Мы же вместе?»
Трясу коленом так, что матрас вот-вот слетит. Утрировано, конечно. И все же толика правды имеется.
От кого: Любимый.
«Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. Ты буквально выдала ему все карты. Открыла болевые точки. Подарила вариации того, как к тебе подобраться, на что давить, как грамотнее действовать. Гениально, Френсис. Лучше не пиши пока, бред про «во благо» читать невыносимо».
Об этом я не подумала. Конченая дебилка. Но Гектор... Гектор правда потерял настрой унижать и уничтожать. Не гарантировано, что навсегда. А вдруг все же навсегда? Побои и ругань ничегошеньки не меняли, рассуждала ни раз — я утешаю себя данными доводами ближайшие полчаса, так как сон не приходит. Потом получаю СМС от Мориса. И признаю окончательно — фатально облажалась, нечем тут оправдаться.
От кого: Мой Друг.
«Рушишь ваши отношения без моего вмешательства? Похвально. Спасибо, браво. И, кстати, не забывай питаться меньше. Флойд опять засматривался на чужие талии. Этим все сказано».
Я вкатываю губы и поворачиваюсь к опустошенному контейнеру на тумбочке. Там была пшенная каша. Еще съела два кусочка сыра. Зубы сжимаю от укола в груди и глаза тру, дабы не заплакать. Заворачиваюсь в одеяло, Мяу поближе двигаю, обнимаю и опускаю веки. Вероятно, переутомилась. Иначе не объясню, почему реву. Долбаная ранимость... Презираю ее, презираю свой идиотизм и презираю свое несуразное тело.
***
Причина в измотанности. Или в том, что уснула с кондиционером на всю мощь, когда голова мокрая. Либо во всем вместе. Я заболела. Сильно. Просыпаюсь от лихорадки. Кости ломит, холодно очень и живот выкручивается. Тело горит. Мяу... лижет, утешает. Трется, почти на лицо липкое лезет. Пытаюсь ее убедить уже полчаса, что нахожусь в полном порядке. Она не верит колотящемуся голосу. Из меня паршивая лгунья. Так и живем.
Я бы написала Флойду по поводу лекарств, если бы не сообщение, которое прочла после пробуждения. Сейчас ночь, и оно было отправлено два часа назад.
От кого: Любимый.
«Митчел очнулся. Приеду утром».
Им важно поговорить. Побыть вместе. Уверить подростка, что он стоит на первом месте, как и другие близкие. Я со своей температурой абсолютно не в тему. Это нечестно. Флойд и так между всеми разрывается. Перетащу одеяло внимания, что делать мерзко. Потому и дожидаюсь рассвета. Сама в аптеку не иду — вляпаюсь в неприятности, поздно для пеших прогулок. Проще выражаясь, выбираю меньшее из зол.
Лежу, свернувшись сжавшимся калачиком, зуб на зуб не попадает. Мяу наконец-то утихомирилась — устроилась у меня на груди маленьким теплым комочком, и теперь только тихо мурлычет, будто знает, что ее вибрация рано или поздно поможет. Я глажу ее по спинке дрожащей рукой и вспоминаю, с чего мы начали. Дешевый мотель, духота, безнадега. Казалось, обе погибнем. И до сих пор друг друга благодарим за то, что не сдались. Я даже рада, что Гектор тогда в степь «подбросил». Мяу бы умерла, если бы судьба сложилась безопаснее для меня. Так что повторяю кошечке мысленно: «Спасибо, что ты рядом. И я рядом тоже буду всегда».
Телефон молчит. Флойд, наверное, учит Митчела уму разуму. Тот, в свою очередь, от шока отойти не может — Зоуи рядом. Наверное, злится. Но это должно пройти. Наладиться. Все у всех наладится. Мы с парнем помиримся. Гектор отойдет в сторону. Морис исправится. Бабушка примет союз. Я похудею, чтобы точно нравиться Флойду сильнее чужих. И жизнь свернет в счастливое русло.
Живот снова скручивает — не сильно, но противно, волной. Тошнота подкатывает, хотя рвать нечем. Тем не менее несусь в туалет, и желчь льется. Горькая, терпкая, отвратительная. Надеюсь, к утру выздоровею. Потому что это банально эгоистично. Флойду важно расслабиться, выдохнуть, отдохнуть, а не переключаться на другой недуг, возиться и опять не спать.
Я не драматизирую. Правда ощущаю себя в каком-то котле из ада. Мышцы перекручиваются, туловище ноет, агония, отдышка, хотя сижу, и круговорот гложущего хаоса в черепе. «Похудей», «Ебнутая сектантка», «ты ему не подходишь». Перебираюсь на постель, где старательно вдалбливаю себе собраться, вернуть стойкую Френсис. Только вот, черт возьми, я не умею быть такой двадцать четыре на семь, и ничегошеньки тут не починю.
Полагаю, суть и в нашем сексе. Я ему доверилась, отдалась. Теперь пуще прежнего боюсь потерять. Как мне быть, если тот, с кем мы сблизились до молекул, уйдет? Поэтому и кушаю меньше — на всякий случай. Это бред. Громадный бред. За короткий срок произошло чрезмерно много событий, от радостных до унизительных, и я не успела их переварить. Одно наслаивалось на второе, второе на третье. Сначала предложение руки и сердца, потом интим, позже грубость бабушки по телефону, ссора с Флойдом, трагедия с Митчелом, угроза Мориса, загоны по внешности, визит Гектора, разочарование мужчины — и все это за девять дней. Я как будто... не успеваю освоиться. Темп сумасшедший, слишком плотный, и внутри просто не хватает времени, чтобы перевести дух, осознать, прожить хотя бы одну эмоцию до конца, прежде чем накатывает следующая.
Кольцо в горячем бассейне — как взлет. Секс — как падение в невесомость, сладкую и страшную одновременно. Едкость Элины — словно кто-то резко дернул за тормоз. Перепалка в ресторане — удар под дых. Самоубийство мальчика — уже не удар, а обвал. Ненависть Мориса — холодный нож к горлу. Тревога за фигуру — давний голос, зазвучавший громче. Гектор со своим появлением — напоминание, что мир снаружи все еще существует, и он враждебен. Разочарование мужчины... моего мужчины... это хуже всего. Потому что если даже он разочарован — то кто я такая?
Дышу. Стараюсь. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть. Прочитала где-то, что это помогает, когда нервная система в панике. Не знаю, работает ли. Но хотя бы дает иллюзию, что я что-то делаю, а не бесцельно варюсь в никчемном бытие немощным овощем.
Не знаю, как встретить Флойда. Хочу прижаться, спрятаться у него на груди и разреветься, как ребенок. Одновременно боюсь — вдруг он оттолкнет? Скажет, что не имею на то право, раз предала. Я запуталась. Мне больно. И сердце выпрыгивает наружу от звука уведомления, которое поступает через сорок минут:
От кого: Любимый.
«Приеду сейчас, почему-то мне за тебя тревожно очень, не знаю. Я очень злюсь, прости, что я злюсь, но это так. И все равно... может, накрутил, конечно. Просто в груди за тебя болит невозможно. Так что скоро буду, в машину вот сел. Ты спишь, не прочтешь, потом удалю, просто пока пришлю, мне нужно. Среагировал так остро и грубо, потому что я очень боюсь, Френсис. Вот такой тебе парень достался — в постоянном страхе существует. Просто если он тебя у меня отнимет, что тогда? Как тогда? От этой мысли весь колочусь. Я без тебя не смогу. Ты — лучшее, что со мной происходило. И что бы ты ни сделала, как бы ни поступила, я все равно к тебе приду. Только ты нужна. Представить не сможешь, как кошмарно ты мне необходима, и как ужасно я тебя люблю. Бесконечно ревную. Кажется, схожу с ума — готов был избить Лейстреда в первый день в больнице, когда с Парижа вернулись. Он на тебя долго смотрел. Секунд 15. Мне не нравится. Конечно, я бы не стал его бить, я же не животное. Но мне не по себе. Вдруг и ты на кого-то когда-то посмотришь долго? Я... я тебя люблю, Френсис. Пиздецово люблю. Абсолютно не романтичное признание, понимаю. Но я и не романтик у тебя особо. Пока учусь им быть. Прости, порой плохо получается — желание прижать тебя к стене и вылюбить перебивает мысль о том, что надо бы отвести поесть сладкую вату, потом сопливо пообнимать на карусели с пони и в конце невинно в щеку чмокнуть. Ну... не такой я. У меня вместо этого в голове крутится вытрахать из тебя каждый стон в каждом уголку мира. Самое убивающее — когда имя мое кричишь. Это полностью растворяет. Но я тебе не скажу вслух, чтобы ты не начала специально кричать, ведь тогда смысла и кайфа не будет. Короче, да. Только не думай, что секс у меня главенствует над милотой из-за похоти. Нет. Похоти нет. Есть лишь непомерная любовь и рвение быть как можно ближе. Я злюсь на себя за то, что иногда бываю необдуманным мудаком. За то, что вместо «я тебя люблю» могу рявкнуть какую-то хрень. За то, что ревность вылезает раньше, чем мозг успевает ее придушить. Но это все от того же — от ужаса, что ты можешь исчезнуть. Что я проснусь, а тебя нет. Ни в кровати, ни в сообщениях, ни в моей жизни. Я повторяюсь... да, повторяюсь. И ладно. Пусть. Все равно удалю. Сразу удалю. Потоком несвязным вывалю, как на сердце, чтобы приехать не таким чувствительным кретином. Помнишь, как в первую ночь после того, как мы... ну, ты поняла... ты лежала у меня на груди и тихо сказала: «Я сейчас очень счастлива». Я тогда замер. Дыхание остановил на секунду, потому что вдруг понял — это не просто слова. Это как будто ты мне ключ от чего-то главного отдала. А я... я даже не знаю, как правильно его взять. Просто обнял тебя крепче и подумал: «Только не облажайся, Флойд. Не облажайся теперь никогда». И больше всего я в ярости из-за того, что иногда вместо поддержки выдаю тебе свою тревогу в виде грубости. Прости. Я работаю над этим. Честно. Хочу научиться быть тем, кто сначала обнимает, и только потом говорит. А не наоборот. Знаешь... если бы ты сейчас проснулась и прочитала весь этот поток — я бы, наверное, умер от стыда. Но и от облегчения тоже. Потому что ты бы увидела, какой я на самом деле внутри: не крутой, не уверенный, а просто до тошнотв влюбленный идиот, который трясется от одной мысли, что переборщит, сам все поломает или ты от него откажешься. Я все. Выдохся. Сейчас заведу машину. Приеду. Мне за тебя неадекватно тревожно, хотя понимаю, что просто надумал. Если ты спишь, просто лягу рядом, обниму со спины и буду слушать, как ты дышишь. Если не спишь, возьму твое лицо в ладони и скажу это же самое вслух. Только без мата и без повторений. Хотя... кого я обманываю. Мат точно будет. Это я.
Люблю тебя, Френсис.
Так сильно, что аж страшно.
Так сильно, что уже не страшно.
Твой Флойд... может, будущий муж, если согласишься.
P.S. Не удалю. Пусть остается. Чтобы ты могла перечитывать, когда я опять начну молчать или рычать вместо нормальных слов. Доказательство, что под всем этим характером уебка — только нежность к тебе, только страх и только ты.»
Вот и все. Я рыдаю с заливистыми всхлипами. Спасибо. Он в курсе, что натворил? Я скриню громадное СМС раз десять, хочу поставить его на обои, распечатать, приклеить на все поверхности дома и вызубрить наизусть, хотя и этого будто недостаточно. Строчу как можно скорее, чтобы потом не уезжал, приехал и остался, выслушал такие же признания в ответ, но вживую:
Кому: Любимый.
«Я очень болею, меня всю ломает. Пожалуйста, привези лекарства. И себя привези, Флойд, даже если аптека закрыта, просто едь ко мне. Я тебя люблю очень».
Сообщение читается мгновенно. Уже через двадцать минут дверь в номер отворяется — у него есть вторая карточка. В жилистых руках пакет, который тут же кидается на стол, как только подкошено слезаю с постели и хныкаю, шагая навстречу. Парень сразу обнимает — в треморе. Крепко. Кладет ладонь на щеку, голову мою подтягивая и губы ко лбу прислоняет, целует, проверяет, ужасается, на руки поднимает, попутно доставая таблетки, со скоростью света высыпая какой-то порошок в кружку, щелкает чайник. Тараторит тихо и безутешно, наполовину сосредоточенно, наполовину рассеянно:
— Надо было сказать, надо было звонить, я знаю, что сам черканул не писать, но не касательного такого, Френсис, ну чего ты, ну зачем, почему, дурочка родная, я же тебя так люблю, я бы сразу примчался, понял бы Митчел, нестрашно, а если бы и не понял, я бы вышел из ситуации, сочинил способ, — гладит по влажным волосам, мотая головой, кривясь от того, как истощенно всхлипываю в плечо, обвивает плотно и хрупко, совместно, распадется в искреннем шепоте, — Не плачь, прошу, все хорошо, все будет хорошо, прости меня, пожалуйста, я понимаю, почему ты с ним говорила, я понимаю, не плачь, сейчас все поправим, все наладим, любимая, поспишь, я с тобой рядом буду, наконец-то рядом, позабочусь, не прекращу заботиться никогда.
Я цепляюсь за его черную одежду пальцами так сильно, что ткань собирается в складки, и трусь мокрым носом несдержаннее. От него пахнет улицей, кофе из машины и тем самым запахом, который всегда успокаивал, даже когда все внутри разрывалось. Флойд не отстраняется, только сильнее прижимает, будто хочет вдавить меня в себя, чтобы я не могла больше дрожать в одиночку.
Случаются ночи, когда любовь чувствуется надрывно. Эта — одна из таких. Возможно, нам обоим действительно подходит другой партнер, с которым будет размереннее, тише, глаже, однако мы выбираем текущее, и ни о чем не жалеем. Я рада, что решила простить парня. Неимоверно. Без него... да никак без него. Пусть он и убийца, пусть и страшный для многих — не так важно. Для меня Флойд — дом. Тот самый, куда всегда хочется вернуться, даже если двери скрипят, стены в трещинах, а в подвале прячутся тени, от которых у других людей кровь стынет. Пусть он и был кровожадным. Пусть его руки в крови, которую он никогда не отмоет до конца. Пусть мир видит в нем монстра, а я вижу человека, который однажды утром, после всего, что натворил, просто лег мне на грудь и заплакал, открыв душу.
Я верю ему во всем, кроме одного. Распластано бормочу невпопад:
— Ты... мне надо похудеть? — отрываю зареванное лицо от мужского плеча и смотрю в глаза расплывчатым зрением, пока Флойд сводит брови и носится по мне опешившими, где-то даже злыми зрачками, — Ты считаешь... надо ли? Я в городе пополнела вроде бы. И фигура у меня не такая, как у красивых девушек... грудь...
— Что ты несешь? — обрывает почти через зубы, хмуро оглядывая, вопреки тому, что щеки касается ласково, — Тебе кто это блядское дерьмо наплел? Гектор? Три дня назад не было таких неправильных мыслей, когда подо мной находилась. Кто это с тобой сделал?
Я хлопаю сырыми ресницами и беспомощно хныкаю, вру, вертя подбородком:
— Никто. В TikTok увидела ролики разные.
— Значит, я удаляю тебе TikTok, видео себя наснимаю, как скачу под песни или что там тебе интересно в этой помойке — заменю короче. Главное — выкинь из головы дрянь, — твердо заявляет, сажая на кровать, целует в макушку, идет наливать кипяток в кружку с порошком, немного разбавляет прохладной водой, — Ты прекрасная. Я тебя люблю. Ляжем и заново объясню, как сильно, донесу, что полностью. Пей.
Флойд, танцующий под тренды... Не в данном ли обещании состоит доказательство любви?
Он вручает таблетку и шипучий напиток с запахом лимона. Слушаюсь, глотаю. Мужчина в это время снимает с себя худи и футболку, затем убирает кружку, поднимает мои руки, одевает в свою вещь, скидывает обувь, размещается на постеле, тянет вплотную, спиной к груди, между ног. Укладывает. Одеялом накрывает. Обратно отдает лекарство, командует пить до конца, окольцовывает тело, соединяет предплечья на моем животе и тыкается носом в шею.
Что вытворяет дальше? Гладит, целует и рассказывает, почему я обязана относиться к себе с уважением. Почему должна принимать и любить то, как выгляжу.
Почему обожает он. И почему обожать не прекратит.
Кошечка лежит в ногах. Поддакивает с помощью редкого «Мяу». И все то, что так громко гудело, уходит. Наступает мир. Долгожданный покой на душе.