Спаси меня грехом

Френсис

Я что-то слабо улавливаю...

— Ты... Подожди, в каком смысле он в полицейском участке?! — говорю эмоциональнее, — За что?

Альма пожимает плечами, переворачивая мой поздний завтрак на сковородке. Готовит, так как я проснулась десять минут назад, то есть в шесть гребаных часов вечера. Подруга считает, что организм истощен. На улице уже солнце оранжевым окрасилось. Слабо разбираю происходящее. Флойда в кровати не обнаружила. Оделась в домашние вещи парня, спустилась на первый этаж и услышала шокирующую информацию, из-за которой складывается впечатление, будто проспала целый год, жизнь пронеслась мимо.

— Говорю же: не в курсе, — поясняет спокойно, словно все в порядке вещей, — В одиннадцать утра они с Морисом ушли. Флойду позвонили, пригласили, он со мной причиной не поделился. Друг его с ним за компанию поехал. Поддержать.

— Поддержать с чем? — бестолково ахаю и завожу руку, дабы убрать спутавшиеся локоны с лица.

Что вообще вчера произошло? Почему проснулась без одежды? Мы ушли спать спустя целую вечность от марихуанового поцелуя на улице. Он раздел, видимо. Это неловко и стыдно — лежала овощем, пока мужчина мечты снимал с меня лифчик с трусами! Вообще ополоумел!

Возможно, я излишне взбудоражена, но мозг запутан, а потому находится в хаосе. Вы курите травку, а на следующий день вашего парня вызывают на какой-то, насколько догадываюсь, допрос. И это мой мир? Самое интересное — сама на то подписалась.

— И почему ты... Почему ты не нервничаешь? — потеряно изучаю профиль брюнетки.

Она глубоко вздыхает и выкладывает яичницу с беконом на тарелку. Накрывает стол, наливает апельсиновый сок, а после сочувственно смотрит в глаза.

— Френсис, ты знаешь, с кем встречаешься. Тут нечему удивляться. За последние два с половиной года он наделал уйму криминальных вещей, и когда-то они могут всплывать наружу — Боже, даже Педро Родригес в сторонке отдыхает по сравнению с Маккастером...

— Кто такой Педро? — морщусь в суете, — Мы о чем говорим?

— Серийный убийца, кто же еще, — незамысловато объясняет, облизывает кончик большого пальца и оттирает капельку масла на белой майке, — Знаменитый очень. На его счету около ста жертв — убивал исключительно преступников, наркоторговцев, насильников. Как твой парень в принципе, та же идея. Я бы привела других маньяков, но было бы нечестно, ведь они расправлялись с детьми.

Флойд — маньяк? Да, маньяк. Тут не поспоришь. Хотя... он не одержим расправами. Может, только чуть-чуть... И все равно ведь быстро прекратил, снова не тянет?...

Я с ума сойду.

Знаю, важно смотреть истине в глаза, но у мужчины есть и другая сторона, верно? Он играет в башенки на планшете, часто мил и обходителен, спит на моей груди день через день, как невинный котенок — я предпочитаю концентрироваться на этом, нежели на ужасе.

Серый цвет. Всему виной та самая середина.

Он умудряется быть и светом, и тьмой, чем создает нейтральный оттенок. Прекрасно помню. Просто... да, признаюсь, немного забылась за чередой чудесных вещей, красивых поступков и теплых поцелуев.

— И почему Родригес попался? Флойда тоже посадят в тюрьму? — тревожно лепечу.

Альма отмахивается рукой и поджимает губы, лениво отвечая:

— Нет, тот был психопатом с улицы, без связей с верхушкой, действовал неосторожно. Флойду максимум светит отвалить кому-то жирную котлету бабок. Он всегда чувствовал безнаказанность, и вполне оправдано. Никто его засадить за решетку не сможет, с приобретенным талантом убеждать, манипулировать, вводить в заблуждение, навыком переговоров в конце-то концов — поверь, скорее Маркус Дин Уитакер окажется заключенным, нежели твой полудурок. Он же козел безграмотный, не понимаю, как его могло выбрать общество, хотя, да, борцы за экологию, — ворчит и сетует, — Пообещал им разобраться с проблемой отходов, и ведь не выполнил, что было ясно сразу! Я голосовала за Томаса...

— Кто такой Маркус Дан Уитамер?!

У нас что, сегодня день новых имен?

Девушка расширяет глаза и выпускает смешок, когда вяло мотает головой в приступе безвредного абсурда.

— Маркус Дин Уитакер. Президент страны, Френсис. Там, где мы живем, есть лидер, который принимает важные решения.

Улучшенная версия Сралли Дика? Или его отца Салливана?

Сейчас мигрень начнется.

Альма приглашает за стол мягким кивком и продолжает, как только рассеянно плетусь к тарелке.

— Флойд раньше не попадался, конечно... Но этого стоило ожидать. Ушел спокойно. Только за тебя переживал — сказал мне позаботиться, когда проснешься, обнимать, кормить. Ну, короче говоря то, что я и без его поручений сделала бы.

Потрясающий план — беспардонно раздеть меня ночью, пока сплю, и свинтить в полицейский участок, не разбудив. Я не злюсь. Только переживаю, что обосновано.

Он не сказал, куда направляется и где исчезнет не по причине «пусть отдыхает» или «пустяки». Флойд не сказал, потому что стремится оградить меня от своей второй половины жизни. Прекрасно понимал, какие вопросы к нему возникнут, и предпочел перенести их на вечер.

Парню не нравится идея показывать обе стороны медали. Мы помирились больше месяца назад, а я до сих пор ни разу не была приглашена посмотреть, где он теперь работает. Не то чтобы это было обязательным — я туда и не рвусь, не обижаюсь, претензий не храню. Просто молчаливо понимаю: Флойд неизменно держит дистанцию в некоторых вещах, порой с целью защитить, а порой с целью спрятаться. Он доверяет мне любовь, но не доверяет прочее, и это ясно прослеживается. Например, в привычке уезжать на весь день, когда происходит плохое.

Мы прошли много испытаний, и мужчина обзавелся миссией стать тем, с кем не возникнут новые трудности. Не учел нюанс — если мы вместе, меня априори так или иначе будут касаться его происшествия вне дома. Я хочу быть участником всего, что с ним творится, а он хочет оставаться частью этого мира один. Словно строит вокруг тела невидимые стены, за которыми решает свои задачи, сталкивается с последствиями и разруливает события, не позволяя мне войти.

— Френсис, предоставь это ему, — нежно успокаивает брюнетка, замечая, как поникла, ковыряюсь вилкой в желтке с притупившимся взглядом, — Мужские дела. Решит, разберется. Не о чем волноваться. Даже если ситуация дрянь, его вытащат знакомые, он заручился поддержкой многих.

Она, отчасти, права. Я не стану читать нотации или скандалить. Флойд взрослый, у нас не принято играть в ролевую игру «мама и сыночка». Однако это не значит, что мне все равно.

Речь не о том, чтобы бежать впереди него с красным флагом и стоять под боком в любых разговорах — нет, абсолютно. Я тактичная, не полезу, у нас иной тип отношений. Речь о том, что у меня не получится быть милой домохозяечкой, которую вполне устраивает, что ее не посвящают в дела мужа...

Я назвал его мужем?

Оговорилась. Парень. Партнер. Пока что так. Травка кружит сознание по сей час, видимо. Бесспорно, сладкое «прозвище». Флойд Маккастер — муж. Вполне... привлекательно.

Рано. Очнись, Френсис, три месяца назад он тебя растоптал, рассуждай не через призму розовых очков, будь благоразумной, взрослой.

Возвращаясь к анализу, все сводится к тому, что в голове нет ни единого представления, как функционируют шестеренки подобных вещей. Впервые, кстати, виной скупого количества информации не являются сектанты. Любой обычный житель города не похвастается обширным владением темы. Это, как бы выразиться правильно... не очень нормально — плавать в деталях криминала сродни рыбе в воде.

— Почему он так уверен, что влиятельные люди окажут помощь? — искренне пытаюсь понять, — Они же могут просто кинуть его.

Я буквально дитя в мире убийств и законов, поэтому мне не стыдно задавать детские вопросы. Альма подпирает коленом подбородок и поправляет штанины облегающих шортов. К счастью, ничего не утаивает.

— В шахматном клубе подписывался договор на вступление в членство. С каждым, кто приходил смотреть больше одного раза. Потонет он — потонут и они. Везде есть их подписи, гости платили деньги, а это соучастие в преступлении, так что каждый вгрызется в свою невиновность, и Флойда отмывать тоже кинутся. Туда приходили самые богатые люди страны — извращенцы, которым наскучили обычные развлечения, — мы синхронно вкатывает губы в рот от глубинного отторжения таких предпочтений, и Альма инициативно накидывает, — Он даже был в одной компании с тем самым Маркусом — не в шахматном клубе, в другом месте.

Простите... что?

— Флойд дружит с президентом?! — горло першит, а зад почти валится со стула.

— Нет, нет, не так, как ты представляешь, — тут же смеется девушка, выставляя ладони, — Маркус разгуливал по разным элитным встречам во время предвыборного процесса. Заглядывал и к тем, с кем Флойд чай пил. Они пересекались. Постояли в одном кругу, перекинулись парой слов. Я до того попросила его плюнуть Уитакеру в кружку. Маккастер только глаза закатил.

Хорошо. Сейчас ориентируюсь лучше. И не буду лгать — меня конкретно утешает, что его буквально нельзя упечь за решетку. Однако это дарит безнаказанность, как выразилась Альма. И здесь есть что-то тревожно двойственное. С одной стороны — облегчение, почти физическое, как будто ты увернулся от летящего камня. Не будет суда, не будет приговора, не будет той окончательной черты, за которой уже ничего не изменить. С другой стороны... Страшно. Потому что отсутствие последствий развязывает человеку руки, и мне действительно остается лишь надеяться, что Флойд в здравом уме, дабы контролировать себя должным образом самостоятельно...

Размышляю так, словно не на его счету триста жертв.

Серьезно: я огромная умница. Совершенно верно анализирую. Ни убавить ни прибавить. Да-да.

— Как у тебя получается? — говорю в тихой растерянности, — Умиротворенно живешь в мире, где близкие бесконечно крутятся в преступности и общаются с людьми из высокого общества, которые войдут в историю. Это... Это слишком много.

Это слишком много для девочки из религиозной деревушки — вот, что было бы важно добавить.

Тем не менее Альма мыслит противоположно. Снисходительно улыбается, по-доброму, с оттенком сострадания, и нежно произносит:

— Котенок, ты теперь тоже в нем живешь, и поосновательнее меня — невеста как-никак. Привыкаешь со временем. Я тоже сперва в прострации находилась: работала обычным фельдшером, по выходным встречалась со знакомыми в скудном баре, мы обсуждали посредственных идиотов с Тиндера, приложения для знакомств. А потом Морис. С ним в придачу Флойд. Те еще подарки судьбы.

Я лишь оправдательно произношу:

— Он не рассказывал мне все это... в полном объеме. Просто он не рассказывал. Поэтому я реагирую бурно.

— Естественно не рассказывал, — хмыкает девушка, — Тебя таким не впечатлить, только напугать. Поделился бы в подробностях, если бы от того сильнее его полюбила, хвастался бы и выпендривался. Но ты как бы... из тех, кого не впечатляет масштаб. Тут, как с дорогими подарками — предпочтешь ромашку с поля.

Ну... не очень корректная формулировка...

— М... Я люблю путешествия с ним... — стеснительно мямлю, почти пристыжено, — И когда вещи покупает... Ромашка тоже чудесная...

— Подруга, а ты растешь! — с восторгом перебивает она, — Молодец! Все правильно — у твоего мужчины дохрена бабок. Вот и пусть на тебя тратит. Зачем работал иначе?

Мои уши вот-вот сгорят от позора.

Я люблю Флойда не за подарки, и, более того, его широких жестов смущаюсь до задыхания. Он нужен мне любой. Богатый или бедный — неважно. Просто нельзя отрицать, что душа радуется от поездок на водопады, в Исландию, Париж. Эмоций много от красивых вещей, хоть они и неприлично дорогие. Флойд... балует. Ему нравится. И он бы похвалил меня, если бы услышал, что мне, в какой-то мере, начало нравиться тоже. Скорее... яростно вылюбил бы, потом трахнул ртом, улыбаясь, как Чеширский кот, и повел покупать обновки. Потому не признаюсь: мне и без того внимания выше крыши, а вторая часть Френсис до сих пор считает, что не заслуживает всего происходящего даже на один процент. Мы с психологом только недавно приступил к обсуждению данной проблемы.

— Не так глобально, не перегибай, — говорю честно, — Я бы не приняла что-то... Как у вас говорится? Люкс? Украшения за миллион и прочее. Никогда.

Мое видение. Другие страны и одежда — радость неподдельная. Вещи, переваливающие по цене за сумму, оставленную в магазине Парижа — сущий кошмар. Я от тех восемнадцати тысяч долларов до сих пор не отошла. Шоппинг приятен, если он в рамках разумного. А с Флойдом рациональности днем с огнем не сыщешь. Он псих — мы выяснили давно.

Альма щурится и таращится на мою руку, прежде чем хитро спросить:

— А ты думаешь сколько стоит это кольцо?

Я глупо хлопаю ресницами.

— Э... А?

Девушка выпускает усмешку и мотает носом, отвечая задорное:

— Ага.

Подаренное кольцо? Его цена? Ну... тысяч пять? Ладно, достаточно наивный вывод. Тогда... пятнадцать? Двадцать — край.

Не говорите, что мой палец стоит, как роскошный особняк у моря, иначе его страшно носить, вдруг кто-то на улице зубами оторвет.

Пожалуй, в Гугл не полезу. Точно не стоит.

Потому благодарю Альму за завтрак и основательно утыкаюсь в тарелку. Пытаюсь переживать не только пищу, но и беспорядок в голове. «Пустые» разговоры — весело, конечно. Но есть задачки потяжелее, и они разрывают череп.

Не все, что выглядит безопасным, является таковым взаправду. Флойд превратился в домашнего котенка, трансформация колоссальная. Раньше источал сплошную фальшь, выглядел, как хищник в тумане — сквозь молочную пелену мерцают только черные опасные глаза, воображение само изощренно дорисовывает тело, и оттого еще страшнее. А теперь у него гладкая шерсть, ленивые повадки, мягкое урчание вместо рыка. Мужчина стал проще, безопаснее, уютнее. Тем, кого можно впустить близко, и с огромным блаженством.

Но именно это и сбивает с толку. Потому что теперь, после вызова в полицейский участок, я не уверена, что хищник исчез. Вдруг он просто научился прятаться лучше? Не в тумане, а на виду. Я... боюсь наткнуться на обман. У меня достаточно хорошая интуиция: догадывалась о любви мужчины, когда он ее отрицал, предчувствовала разрыв отношений. Сейчас сердце подсказывает: дело не в далеком прошлом, а в недавнем настоящем. И я реально хочу ошибаться.

— А если, — невнятно бормочу, нехотя, через зуд на языке, — Если он убил? Опять.

Отвратительный вопрос. Я надеялась, что никогда им не задамся. Но вот мы здесь.

Формулировка «раньше не попадался» смущает. А раз преступление новое, не связано же оно с его красотой? Не вариант по типу: «Мистер Маккастер, Вы задержаны по подозрению в краже женских сердец». Тут что-то серьезное. У нас стоит запрет на расправах. Тем не менее... где гарантии усвоенного урока? Как раз здесь Флойд мог бы оказаться несобранным — боялся, что узнаю, домой надо возвращаться вроде как. Упустил детали сокрытия злодеяния, и вот теперь «отдувается».

Додумывать — бестолково. А кнопку «выкл» в мозге найти не получается.

Альма тоже тускнеет. Приподнимает плечи, крутит прозрачный стакан по столу. Сложно шепчет, как если бы вы пытались говорить во сне — губы шевелятся, но звук выходит глухим, смятым, почти несуществующим.

— Мориса тянет убивать, — я поднимаю к ней сопереживающий взгляд, и она мельком откликается на зрительный контакт, часто моргает, продолжает так же тихо, — У него это... знаешь, не отнять легко. Не разберу, в чем дело. До сих пор не разобрала. Он отмахивается. Говорит, что это неправда, хотя это правда — постоянно клянется завязать и постоянно лжет. Оправдывается обостренным чувством справедливости, и, да, оно есть, хороших людей пальцем не трогал, исключительно конченых тварей. Но вот мы с тобой, мы же на ублюдков смотрим без прямой цели уничтожить — помышляем о том, разумеется, однако ни за что не переступим черту, если речь идет не о самообороне, — я устало киваю, совершенно согласно, и Альма мотает головой в том же изнеможенном стиле, — Флойд не такой, Френсис. Ему не доставляет огромного удовольствия видеть кого-то, кто того заслуживает, мертвым. Не так, как Морису. Флойд не жалеет, вины не испытывает, как и отвращения, издеваться может, пытать теми способами, о которых никто не слышал, но ему ровно, восторга не получает конкретного. Тоже проблема, психопатией попахивает, наблюдать без эмоций за истерзанным человеком, хладнокровно мучить часами — неадекватно. И все же он тебя любит — значит, не психопат. Поэтому, раз ты запретила, раз он продал шахматный клуб, раз боится тебя потерять — а он боится до смерти, трясется весь... Тогда нет, не думаю. Не рискнул бы убить вновь.

Я так чертовски запутана в этом.

Вы можете назвать меня драматизирующей идиоткой, вопреки тому, что не проживаете то же самое, не ваш парень имеет кровавые руки, и не ваши отношения держатся на обещании «не стрелять в людей». Мне известно, от кого принимала кольцо, и то был взвешенный шаг. Я не собираюсь расставаться с ним из-за прошлого, как и говорила, не собираюсь припоминать, что и делаю. Суть в другом. В факте: у меня нет сомнений в его чувствах, но есть сомнения в устойчивости его выбора. Оказывается, они есть.

Если внутри Флойда живет что-то сильнее запрета, тогда я не являюсь причиной остановки, я — повод попробовать. А повод — это слишком хрупко.

У Мориса, например, не выходит. Они разные, не поспоришь. Однако мы еще не видели, что случается с Маккастером, когда ему запретили наказывать неугодных, и случается ли вообще. Это проверяется временем.

— Почему ты не расстанешься с ним? — боязливо спрашиваю, неловко, так как лезу куда не просили, — Если бы Флойд кого-то убил после клятвы не убивать, я бы разошлась.

Ей даже не требуется времени на ответ. Думала об этом миллиарды раз, что невероятно грустно. Мне жаль.

— Есть такие, как ты — с чувством собственного достоинства. А есть такие, как я — все прощают и терпят, — в момент, когда ее глаза слегка слезятся, мне хочется обернуться Флойдом и застрелить Мориса собственноручно, — Ряд вещей никогда не приму, как бы больно ни было. Измена, допустим. Или если на меня руку поднял бы, хотя он ни за что. Другое принимаю. Обижаюсь, не разговариваю, показываю характер, но временно — сама в курсе, что долго не протяну. А он боится и не боится одновременно — привык, что не ухожу, и в ужасе, что когда-то уйду. Сложно. Я от этого очень устала. Любовь у нас неземная, он наедине со мной наверняка как Флойд с тобой, совсем другой человек. Просто это не меняет его полностью, касательно мира.

Я встаю со стула, чтобы обогнуть островок и обнять Альму за шею. Девушка мгновенно отвечает взаимностью. Тыкается носом в плечо. Мы друг друга гладим — не так, как вчера, а медленно, с целью утешить.

И в этот момент я понимаю вновь: и под дулом пистолета не расскажу им про поведение Мориса. Альма его простит, но будет носить в себе кровоточащую рану. Флойд разобьется. Им не нужно знать. Им нельзя.

***
Алые светодиоды заливают комнату, люди заполняют пространство так, что темный пол фактически не виден, а музыка отбивает ритм в сердце.

Я впервые нахожусь в таком месте, и мне оно нравится. Еще в июле носила исключительно белое, а сейчас, в декабре, смело наряжаюсь в красный и черный. Вот, как все изменилось за пять месяцев.

Атмосфера хаоса кажется мне роднее, чем тишина в секте. Путь был долгий, тернистый и болезненный, но я рада, что прошла его, ведь теперь наконец-то живу.

Мы с Альмой отправились в клуб вдвоем. Парни должны подойти сюда с минуты на минуту: Морис прислал сообщение, что наша встреча не отменяется, они не заставят долго ждать. Поэтому из дома Флойда был проделан путь до нашей квартиры, где я переоделась в юбку, капроновую кофточку и кожанку, а после в квартиру друзей, где уже переоделась девушка. Брюнетка надела облегающее короткое платье кофейного цвета и накрасила нас обеих. Было... смешно. Щекотно. Она водила коричневым карандашом по слизистой так легко, будто это автоматическое действие, вровень туши на ресницах. Нанесла искусственные веснушки — совсем слабо, естественно. Помаду сочного оттенка. Зачесала брови и добавила хайлайтер. Я похожа на... себя, как бы странно ни звучало. На раскрепощенную версию Френсис, безумно свободную, — ту, что бытовала внутри, но ей запрещали выходить.

Альма так же подарила мне свои новые черные чулки с алым узором — они отлично смотрятся с облегающей юбкой. Хихикнула, ехидно сказала, что Флойду понравится. Думаю, не лжет. Потому что я выгляжу... невероятно вкусно. Сама так считаю.

Парни цеплялись за меня взглядами, когда мы оказались у входа, но, отмечая Альму под боком, мгновенно отводили голову. Думаю, постояльцы хорошо знают, что эта девушка неприкосновенна, и банально боятся меня в том числе, ведь неизвестно, почему мы держимся вместе. Поэтому я чувствую себя в безопасности — особенно здесь, на красном диване, попасть к которому можно только через охранника, расположившегося на трех ступенях ниже. Он поприветствовал брюнетку вежливым кивком головы, и она сказала отныне защищать меня не меньше, чем ее, потому Мик представился, попросил узнать имя, и коротко заверил, что устранит любые возможные проблемы.

Людей пугают Морис и Флойд. Раньше они были владельцами клуба вместе, потом поделили бизнесы, но для гостей ничего не поменялось — мужчины тут главные, и создавать с ними конфликт страшно. Альма пояснила, что Легран и Маккастер почти не делают чего-то демонстративного, но именно это и работает. Спокойствие в их поведении давит сильнее открытой угрозы. Они не повышают голос, не требуют — им и не нужно. Достаточно присутствия.

Я никогда не могла бы представить себя в отношениях с таким партнером, и все же жалоб не имею. Мир Флойда темный, порой развратный, пахнет терпкостью дорогого алкоголя, дымом сигарет и чем-то еще — опасным, вязким, как теплая ночь перед грозой. И, что странно, меня это не отталкивает. Наоборот, затягивает глубже, словно сама становлюсь частью воздуха вокруг — иначе как объяснить, что в данный момент я действительно наслаждаюсь каждой секундой и не хочу сбежать в тихий угол? Те самые «тихие углы» никогда не были моим домом. Они являлись заточением.

Выбраться не предоставлялось реальным, но у меня получилось. Я вечно гадала — кто, по итогу, вытащил ту Френсис из секты? Флойд? Или ее голые ноги с отвагой? Ответ оказался другой. Любовь. Меня вытащила любовь, и здесь нет места для каких-то многогранных объяснений. Это не та история, где можно свести все к одному герою или красивому жесту. Никто не ворвался и не разорвал цепи за одну ночь. Никто не сказал кардинально решающих слов в нужный момент. Я просто однажды устала бояться сильнее, чем хотеть жить по-настоящему — благодаря вспыхнувшему чувству.

Флойд спас меня своим грехом, а я спасла его своим — все вместе. Мужчина ставил душе запрет на право существовать, а теперь, наконец-то, обрел долгожданное исцеление. Я излечилась, окунувшись в раскрепощенность. Мы не протянули бы долго друг без друга, вероятно, погибли бы оба — необязательно телесно. Но сердцем... сердце бы увяло и превратилось в пустую, глухую оболочку, неспособную ни ощущать, ни откликаться.

Я иногда думаю об этом — о той версии нас, где мы разминулись. Где Флойд продолжил жить, отрезая от себя все живое, а я так и осталась в кошмаре каждой минуты, день изо дня. Мы бы не знали, как может быть иначе, а потому продолжали бы считать, что нормально дышим. Сейчас очевидно понятно, что все прежние попытки заглотить кислород выражались в виде удушья. Имитация нормальности. Ничего общего с определением «счастье».

Он научил меня не стыдиться своих желаний. Не прятать их и не запирать в клетке под замком чужих правил. А я... я просто не позволила ему дальше убегать от самого себя. Заставила смотреть. Чувствовать. Признавать.

Процесс не был красивым и легким. Мы царапали друг друга, ломали привычные границы, иногда почти ненавидели за то, что видели слишком много. Но именно в этом — в честности, в обнаженности — и оказалось наше спасение.

Мы не стали лучше.

Мы стали настоящими.

Полагаю, здесь и кроется суть.

Альма легонько толкает меня плечом, кивая в сторону. Я поворачиваюсь влево и вижу знакомые головы, но концентрируюсь только на одной. Той, которая меж моих ног нередко обитает, целует...

Простите, просто мы не трахались два дня, последний раз секс протекал в квартире, перед сном, до поездки в дом с друзьями, и тоска накопилась сумасшедшая.

Толпа чуть расступается перед мужчинами. Флойд одет... очень дорого. Если бы «роскошь» была человеком, то носила бы она фамилию Маккастер. Вроде бы простые вещи: черные зауженные брюки, ремень и... поло, но на пуговицах, из которых первые четыре расстегнуты. Ключицы открыты, разрез идет треугольником до мышц груди, и там, в этом пространстве, висит закрытый медальон, где хранимся мы с Мяу. Начищенная лакированная обувь. Укладка — как если бы над ней трудились сто стилистов и не трудился никто одновременно, естественно идеальная. Пара локонов свисает ко лбу. И часы не забыл нацепить. Бесстрастно отдает кожанку какому-то парню помоложе, что следует за ним, слушает и быстро записывает в телефоне поручения. Мужчина выглядит... плохим, и оттого притягательным. Незамысловато общается с компаньоном, а потом делает вид, что его больше не интересует диалог, вальяжно переключается на Мориса.

Выпендрежник.

Я ерзаю по гладкой обивке, но застываю, когда он поднимает голову — плавно, словно знал, что смотрю. Наши глаза пересекаются, и, кажется, легкие у обоих отказывают — душный кислород не поглощается. Флойд на мгновение утрачивает важность. Оценивает макияж, а потом спускается к чулкам, будто перед ним самое лакомое и поражающее зрелище, отчего по моему позвоночнику бежит жар. Спасибо Альме за подарок.

Надеюсь, мужчина не станет рвать красивый капрон ночью. У него и без того есть мода уничтожать мои трусы — не часто, но случается. Задолжал поход в магазин белья — и уже давно.

Морис пожимает руку Мику и, вероятно, спрашивает о том, не обижал ли кто-то Альму, на что тот отрицательно мотает головой. Русоволосый первый поднимается к нам, а Флойд следом за ним. Подругу фактически сразу утягивают в поцелуй: он плюхается, нежно обвивает девушку и садит на себя, дабы чутко коснуться губ, выразить тоску — по-настоящему, любовно, с чувством. Маккастер, к счастью, отличается — не зазывает прижаться к паху. Я бы умерла от смущения — здесь много народу для наших откровений.

Он прочищает горло и располагается сбоку, почти вплотную. Упирает исследующий взгляд в чулки — опять. Покусывает нижнюю губу, держа лоб склоненным — я слышу тихое дыхание сквозь биты музыки, ведь мы чертовски близко. Нос теперь забивает не алкоголь и пот, а любимый стойкий парфюм, и у меня вновь кружится голова, будто это наша первая встреча. Произошло слишком много всего, после чего расставаться на сутки сложно. Мы умудряемся скучать даже тогда, когда не виделись два часа, поэтому меж тел витает... накрученность.

— Привет, — лепечу, чувствуя, как меня продолжают постепенно съедать без действий, одним взором, — Что там... с полицейским участком?...

Флойд проходится кончиком языка по губе и осторожно опускает ладонь на мою ногу, изучая, как ткань мягко скользит под пальцами. Совершенно... увлеченно. Будто не слышит вопрос. Или банально его игнорирует.

Подушечки бегут по алым узорам, которые выглядят еще краснее в полумраке. Он ведет руку выше, наблюдая за вычерченными линиями, и вынуждает беззвучно подавиться, когда постепенно смещается к резинкам — там, где ноги уже оголены. Без напора лезет чуть ли ни под юбку, и я вовремя успеваю схватить запястье — не потому, что не хочу, а потому, что стесняюсь. Только тогда грешные глаза поднимаются к моим, а рука так и не убирается с понравившейся области — он застыл под хваткой, не двигается вновь, но ясно дает понять, что, как только отпущу, продолжит быть неприличным.

— Разве я вел себя плохо? — тягуче хрипит он меж наших лиц.

Я моргаю чаще и стараюсь не забывать дышать. Тревога и умиротворение — чувства, которые всегда смешиваются в груди, если Флойд оказывается рядом. Странная комбинация, похожая на адреналин. Конечно, в часы перед совместным сном, или уборкой, или просмотром ток-шоу не возникает особых всплесков, но даже там он умеет внести раздрай — сожмет чуть покрепче, выдохнет чуть грубее на ухо, и пиши-пропало, кровь бурлит.

Вторая его рука без давления ложится на мою щеку и издевательски невинно убирает локон — словно намеренно не касается полноценно, держит пространство. Это путает мозг, который и так страдает от опьянения его присутствием.

— Нет... — неуверенно бормочу, — Почему ты спрашиваешь?

Флойд касается мочки уха, проводя по локону второй раз, и оценивает меня чуть внимательнее. Я... не совсем его понимаю. И, эм... могли бы мы поехать домой трахнуться? Нельзя трогать так, держать руку на ноге, и рассчитывать, что останусь спокойной.

— Ты терзаешь меня вторую ночь подряд, — глухо произносит, стопорясь взглядом на губах, а затем смотрит на мои бегающие зрачки, — Сначала трахаешь, подчиняешь и не даешь кончить, потом одеваешься в такое, — его проворные пальцы залазят под резинку чулка и легонько оттягивает ее, чтобы она шлепнулась о кожу, но я все равно не чувствую и не слышу, ведь концентрируюсь на ступоре, — Скажи, Френсис, это ли не жестокость?

А... что?

Он точно со мной говорит? Я даже на всякий случай оборачиваюсь через плечо, подразумевая наткнуться там на какую-то девушку, способную сотворить безумство, но вижу лишь Альму и Мориса, воркующих друг с другом.

Погодите. Кто его трахал, подчинял и оставил без оргазма? Я? Сказочник...

Или изменщик.

— Я тебя... не понимаю, — несобранно заявляю, чуток хмуро, и на нем вырисовывается секундная пустота, — Ты... пьяный?

Алкоголем вроде не пахнет... Хотя тут все вокруг в спиртном, так что не разберешь, чем и от кого несет. Флойд наклоняет голову вбок и оглядывает меня дотошнее, будто на проверку лжи, и страдальчески морщится, усмехаясь:

— Черт, ты ведь серьезно не помнишь.

— Чего не помню? — теряюсь в край, неуютно приподнимаю плечи, — Мне не по себе. Что... я что-то делала?... Без сознания?... Скажи, пожалуйста...

Он источает протяжный выдох и нежно, но скоординировано, берет меня за бедра, дабы потянуть к себе. Я впадаю в пущий стресс, собираюсь отпираться и сдаюсь, встречаясь с мягким взглядом. Все-таки сажусь на него, вопреки смущению, а мужчина обнимает меня так подавляюще бережливо, будто не был вызывающим минутой ранее.

Никто и не обратил внимания. Не произошло чего-то по типу «общего поворота шей». Танцующие не ахнули, не вытаращились на нас, как и друзья. Всем... плевать на то, что мы делаем, и в каком положении. Ночной клуб — определенно самое необычное, что я видела в городе.

Я верчу головой, убеждаясь в выводах, и слегка расслабляюсь от поглаживающих движений по спине и талии. Его большая ладонь, прежде наглая, ложится на затылок крайне теплым жестом, чтобы аккуратно придвинуть губы ближе и... поцеловать. Не быстро и не интенсивно, а с необъятной заботой. Смещает руку к щеке, выводит поступательные линии и утихомиривает буйство в груди нерасторопным ртом. Сердце постепенно перестает прыгать, а тревога тает под спокойным, уверенным вниманием. Флойд мог бы привнести толику несдержанности, потому что действительно соскучился, но вместе этого сосредотачивается на ласке, призывающей доверять. Обходительно переплывает с губы на губу так, что у беспокойства кончаются силы рвать и метать.

Родное лицо отдаляется на миллиметр. Пронзительные глаза оценивают меня ближе. Он стопорится на веснушках и заносит большой палец, чтобы провести им по искусственным точкам. Изучает и... любуется. Потом уверяюще шепчет, опаляя дыханием — гребаная интимность сносит сенсоры чувств.

— Все хорошо, я тебя люблю. Очень тебя люблю, моя красивая.

Я смотрю в его чуткие глаза, пока губы зависают в миллиметре друг от друга, и тихонько киваю — Флойд слабо улыбается, искренне и с поощрением одновременно, а затем хрупко целует вновь, будто безмолвно хваля: «Умница, все, впредь не волнуйся». Однако я не могу скрыть отвисшей челюсти, когда на уточняющий вопрос о том, что произошло, получаю ответ:

— Я отнес тебя в спальню, и ты захотела близости. Очень. Я тоже, конечно, но не мог, пока ты под кайфом, отговаривал всеми путями. Тебя не устроило, что во мне обнаружилась совесть. Потому трахнула меня сама. Две минуты длилось. Ты быстро кончила и уснула. Я не успел. Ничего страшного не произошло, мне понравилось, и не надо стыдиться. Всего-то думал подразнить тебя сегодня, не дать кончить в ответ... Вот только ты сейчас смотришь на меня этими большими блестящими глазами, и я, честно, уже так поступить не могу. Просто хочу уйти с тобой туда, где укромно, и заняться любовью, утешить.

Я трахала Флойда Маккастера?

Каким образом? Ну, типа вставала в доминантную позу и командовала достать член? Раздеться, лечь? Максимально нелепо, абсурдно. Не умею быть сексуальной, скорее похожа на предмет мебели в постеле. Выглядела отвратно. Или он мне еще скажет, что я мурлыкала привлекательно, подобно коварной изящной кошке? Нет, это не про меня.

Позор.

И, кстати, новое правило — отныне никакой травки. Ни при каких обстоятельствах. Ни за что.

Я тру лоб и разочаровано мотаю носом, когда пищу скомканное:

— Прости... прости, прости...

Флойд раскаиваться не разрешает — внезапно целует гораздо увесистее и убедительнее. Мужская ладонь двигает бедра по своему центру, вынуждая скрежетать по одежде, и в мой рот прилетает придавленный стон, который нарочито показывает, как сильно он меня жаждет, как сильно любит и как сильно доволен...

— Эй, прекрати ее есть, — шумный голос Мориса заставляет меня резко отпрянуть, отчего парень сводит брови, смещает обратно и кидает на друга невероятно раздраженную эмоцию, но тот лишь смешливо оправдывается, — Я же не первый поцелуй прервал! Чего ты?...

— Для меня каждый, как первый, — огрызается мой мужчина, неизменно крепко держа в своих руках, — Что ты хочешь?

Альма хихикает, похоже, до сих пор не привыкшая к новому поведению Маккастера. Раньше он так увлеченно не лип ни к кому и не был готов побить товарища за паузу — мои догадки. Брюнетка умело их подтверждает, так как не избавляется от скромного смеха.

— Сводить ее к бару, например? — закатывает Морис глаза, и мой желудок рушится, — Показать клуб. Хочу с подругой как-то время провести — выдели ты пять минут пообсуждать тебя и подразнить. Мы ни разу наедине не говорили, несмотря на крепкую дружбу. Да, Френсис?

Он смотрит на меня так просто и неподдельно, что хочется плакать, и я не вру.

Мне не нравится играть в данную игру. Ненавижу каждую ее часть, жду и боюсь финала. Сама подписалась. Сама не рассказываю. Жаловаться нельзя. Морис же выдвинул — вывалю правду, и разрушу Флойда. Так что если кто и виноват в том, что это до сих пор происходит — я. Либо признаваться нужно, чтобы не ныть, либо драму не строить, раз терпеть решила. А я выбрала второе.

— Ты хочешь пойти к бару? — переспрашивает Флойд, проглатывая кипящую страсть, — Выберешь любой напиток. Или останься со мной — как тебе комфортнее.

— Он же не кусается, — безвредно накидывает подруга, пока я работаю над невозмутимостью, — Ты вообще понимаешь, насколько ревнив?

Он кусается, Альма. Больно.

— Я не ревную Френсис к нему, — прыскает Флойд, будто услышал сумасбродство, — Я... ревную ее время к другим. Это разное. И мы не виделись с утра...

— Я схожу за напитками, — прорезаю голос, чтобы «перепалка» кончилась, — Да, хочу... выбрать какой-то легкий.

Морис мгновенно поднимается, и я скорбно провожаю руки Флойда, которые сбавляют хват. Он выглядит слегка понурым, когда вытираем большим пальцем краешек моего рта и чмокает напоследок. А русоволосый издевается над парнем — касается моей спины, как только встаю на пол, и корчит рожу в ответ на сомкнутую челюсть, беззвучно пародируя: «Я не ревную Френсис к нему».

Так мило... он вполне безобидный — пока мы в компании. Любезность испаряется по щелчку, стоит нам спуститься на танцпол. Лицо Мориса превращается в пассивную ненависть. Клянусь, он всецело меня презирает, и это впитывается каждой фиброй неуклюжего туловища, что пытается сориентироваться в толпе скачущих незнакомцев.

Я согласилась пойти не ради тупого «подыграть», хотя тут и там это делаю. Я согласилась, потому что надеюсь поговорить с ним по душам. Выяснить, могу ли чем-то помочь в отношениях с Альмой, и дать знать, что он мне не враг, разрушать отношения не планирую.

Но чем глубже мы проталкиваемся через толпу, тем яснее становится — разговор не получится легким.

Музыка здесь громче, тяжелее — басы отдаются прямо в ребрах, словно стучат изнутри. Люди вокруг двигаются беспорядочно: кто-то смеется, запрокидывая голову, кто-то прижимается друг к другу слишком тесно, чужие руки мелькают в воздухе, свет полосами скользит по лицам, вырывая их из темноты на доли секунд. Морис идет вперед, держа меня впритык к себе, и мы оба не оборачиваемся. Если поверну голову, Флойд уловит намек на колебания, и сразу ринется забрать меня обратно. Впрочем... Нет, я надеюсь, что не пожалею о решении не менять курс.

Плечи друга напряжены, шаг уверенный, резкий — гости сами расступаются, даже не сразу понимая, почему. Иногда он касается кого-то — коротко, без извинений, просто убирает с пути, и этого хватает присутствующим. Я стараюсь не потеряться, держусь чуть ближе, чем, возможно, стоит. Пару раз меня задевают, два-три человека почти налетают, но Морис вдруг смещает меня так, чтобы осталась цела — хоть здесь спасибо. Пусть мы оба и понимаем, что причина кроется в голубых глазах, которые, без сомнений, прослеживают наш путь без перерыва. Не будь Флойда тут, друг бы кинул меня на пол и радовался бы, если затопчут.

Бар всплывает впереди как остров света — холодные лампы над стойкой, стекло, блеск бутылок, мужчина в рубашке, ловко разливающий напитки. Здесь чуть свободнее, но воздух гуще, пропитан алкоголем и сладкими духами. Девушки крутятся на черных глянцевых стульях. Шепчутся. Некоторые... озираются на Флойда. Явно о нем болтают. И... окидывают пренебрежительным взором меня.

О... я недостаточно хороша для него? Вот, что они думают?

Знаете, если уж Флойд выбрал меня, значит, у него либо ужасный вкус... либо очень хороший. И почему-то мне кажется, что второй вариант мужчине подходит больше.

Получается... давай, скажи это Френсис. Скажи, скажи, скажи, не бойся.

Получается, пусть идут нахуй!

Фух. Справилась. Продолжаю учиться защищать границы и не робеть — психолог Лиззи настаивает...

— Так ты расстанешься с ним? — вздыхает Морис после того, как щелкнул бармену двумя пальцами, и тот быстро его понял.

Я раскрываю рот и поднимаю голову к источнику вопроса. Парень сканирует меня равнодушно и холодно. Стоит спиной к тем диванчикам, а я перед ним — специально закрывает Флойду обзор.

Слова окунают в потерянность, будто буквы не до конца доходят до слуха сквозь шум и музыку. Или доходят... но не туда, куда Морис рассчитывал. В уши. Не в сердце.

— Нет, — без злости отвечаю, обычное твердое, — Никогда.

Морис даже не меняется в лице. Только чуть склоняет голову, словно... сожалеет? Щурит глаза и отвлекается на секунду, когда бармен ставит перед ним стакан, где лед тихо звякает о стекло. Русоволосый тут же берет напиток, не глядя, совершает глоток и все так же поддерживает зрительный контакт — прямо, без спешки, будто у него есть время разобрать меня по слоям.

И что-то в его уверенности... в его сочувствии... заворачивает мои органы в неприятный узел. Я свожу брови и кидаюсь в попытку формулировать мысль достойно.

— Я тебе не нравлюсь, — как только мягкие слоги покидают рот, парень отводит голову, сминая губы в линию, — Хорошо. Ты и не должен меня любить. Просто знай, что я не желаю кому-то вреда: ни тебе, ни Альме тем более. И если Альма чаще засыпает тебя вопросами о браке из-за того, что Флойд сделал мне предложение, мы можем... можем справиться с этим другим путем. Например... Вы бы... поговорили? По душам. Почему тебе не хочется таких отношений. И я готова тебя выслушать тоже, поддержать, ты... ты же хороший человек. Просто хорошие люди тоже могут запутаться...

— Ты такая наивная, Френсис, — горько усмехается он и засовывает руку в карман джинсов, мотая головой, — Я же о тебе волнуюсь.

Через секунду парень тыкает по дисплею мобильного. Что-то открывает. А потом... поворачивает экран.

Меня тошнит.

Я не хочу это описывать. Не хочу говорить то, на что смотрю.

Меня очень, очень тошнит, и мне очень хреново. Басы музыки в ушах глохнут, перепонки окутывают стоны с видео и голос друга:

— Вот, что он делал сегодня после полицейского участка. И я говорил тебе, что так будет.

Флойд лежит на чужой постеле. Раздетый — по крайней мере сверху, камера наведена на лицо. Он курит косяк. И...

Меня правда тошнит.

— Он не пошел на это сразу, совесть грызла, но устоять не смог, — передает Морис, — Ты серьезно считаешь, что мы бы пробыли в отделении столько часов подряд? Разобрались за сорок минут, а потом... ну, ты видишь.

Голая девушка. Мулатка. И его пальцы в ней. Она стоит к мужчине задом, пока он накуривается до отвала, посмеивается и общается с тем, кто снимает — с Морисом, похоже.

— Черт, ты записываешь? — пьяно хохочет мой парень, — Бля, скинь потом по Airdrop, я буду пересматривать... — он вынимает пальцы из незнакомки, вызывая в моем горле очередной рвотный позыв, и шлепает ее одной рукой, тогда как второй тушит косяк в пепельнице, и весело подгоняет, — Давай сверху, потом поменяемся, и мозги не еби болтовней.

Airdrop.

У него сейчас Коко. Там нет такой функции. Это... это старый ролик. Он старый. Даже если бы про Airdrop не было речи, я бы все равно не поверила. Флойд... Флойд меня любит. Он бы так не поступил.

Он бы... не поступил. Флойд меня любит.

Тогда с какого хрена я плачу? От несправедливости — вероятно, в ней суть. Противно. И грязно. Мерзко.

— Френсис...

— Почему ты так меня ненавидишь? — ранено выговариваю, упрямо отрывая взгляд от экрана, где женские стоны возросли, — Что я тебе сделала? Альма давит на тебя детьми и браком из-за того, что Флойд эти планы на мой счет в машине озвучил, когда считал, что я умерла? — яростно повторяю его причину, вытирая скатывающуюся влагу, и он блокирует мобильный, покривившись, — И в чем моя ошибка перед тобой? Подумай, что ты творишь, — Морис приоткрывает рот для возражений, отчего отрезаю отчаяннее, — Не со мной. Плевать на все это — я реально обычная девчонка, не соответствую. Речь о Флойде. Он считает тебя своим лучшим другом, а ты за его спиной рушишь его жизнь...

— Он и сам ее отлично рушит, — хмыкает, намекая на видео, однако в глаза мне больше не смотрит.

— Оно записано до того, как мы начали встречаться, — тихо отстаиваю, всхлипываю, желая развидеть гадкую сцену, — Я тебе не верю. План не состоялся...

— Разве? — пассивно подчеркивает, ведь до слез все же довел, — Иди умой лицо, Френсис, туалет позади, справа по лестнице. И возвращайся с нормальным видом — поверь, тебе лучше поступить именно так. Пока что.

Я вытираю свои тупые глаза и шмыгаю носом, прежде чем развернуться и последовать к нужному помещению. Досадно слушаться его, но и с такими эмоциями к Флойду не сесть. Или... рассказать? Но как он к тому отнесется? Что с ним случится? И с Альмой... с ней тоже. Днем рассуждала. Лучше потерплю одна я, чем боль получат они. Да, им подобный человек и не сдался, да, я тоже ужасная, раз скрываю, но... это слишком, мать вашу, трудно.

Саму себя ненавижу за закрытый рот. А открыть не в состоянии. Страшно увидеть, как Флойд рассыпается от предательства. Мне серьезно страшно. Он не заслужил. Морис ему семья. С бабушкой не сложилось — тоже из-за наших отношений. Тут еще и друг подведет. Зато я буду ахренеть какой честной? Разве так правильно?

Я даже почти формулирую признание в голове — простыми словами, без прикрас. Представляю, как поднимаю на Флойда глаза, как говорю. Как он сначала не понимает, потом... понимает. И внутри все сжимается.

Нет.

Нет, он не выдержит. Сломается. У него душа хрупкая. Я в курсе, что веду себя, как тварь, и себя очень виню, но язык неподъемный.

Не знаю. Прости, Флойд, правда не знаю. Мне жаль.

Девушка поумнее выбралась бы из ситуации, а не вертелась бы в ней. Природа не наградила мозгами. И смелостью.

Трусиха.

Вот, кто я. Убогая, немощная дура. Объективное суждение.

Толкаю дверь, вхожу в туалет. Тусклый зеленый свет озаряет неширокое пространство. Зеркало сразу выдает меня с потрохами: размазанная тушь, покрасневшие веки, губы дрожат.

— Отлично, — ядовито шепчу под нос, — Прекрасно выглядишь. Разревелась. Идиотка.

Открываю кран, холодная вода обжигает кожу. Прижимаю ладони к лицу, задерживаюсь так на пару секунд дольше, чем следует, будто могу этим смыть не косметику, а себя. И желательно навечно.

«— Давай сверху, потом поменяемся».

Запись крутится в ушах заевшей пластинкой. Он говорил настолько... чуждо. Ничего схожего с тем, что между нами. Блеклый тон, прикрытый поддельным смехом. Со мной у Флойда слова покрыты теплом и вниманием, слоги чувственны до мельчайшего отзвука, любовь ломится из щелей. С той девушкой — холодный, ровный приказ, лишенный заботы и сигнала на что-то личное. Парень не пытается понять, не пытается услышать — ему плевать, как она себя ощущает, что думает, волнуется ли. Он выглядит... механично. На видео Флойд повторяет роль, а в нашей близости дышит моментом.

Теперь я лучше разбираюсь в тех фразах, брошенных в отеле, когда примирение оттянулось на сутки из-за внезапного интима.

«— Я только о тебе, то, какой я с тобой — так было только с тобой! То, что мы делали сегодня, что я делал — этого у меня не было ни с кем, клянусь! Я доводил женщин во время интима, да, но не так, и просто потому, что это взаимный акт, а с тобой это потому, что мне важно твое удовольствие, важнее, чем мое, намного, гораздо больше, мне не важно мое, абсолютно, исключительно твое, с ними я почти ничего не чувствовал, с тобой дрожу, с тобой все мгновения уникальны, пробирают всецело, я обещаю, обещаю! Прости, пожалуйста, за все меня прости, я не знаю, что сказать, я совсем не знаю...»

Он не лгал и не преувеличивал. Проблема в том, что я бы не хотела утверждаться в истине данным методом.

Никому не понравится наблюдать, как парень сердца трахает пальцами чужую женщину. И у меня дурная реакция — я хочу не отвернуться от Флойда, а прибиться вплотную. Чтобы он укутал меня объятиями, прижал к груди, погладил по голове и заверил, что других девушек не любит, мы вместе, и так будет всегда.

Чтобы те картины заменились ощущением его надежного присутствия. Чтобы те слова исчезли, так как на ухо льются нежные утешения.

Вытаскиваю бумажные полотенца и вытираюсь ими, стыдливо прячу взгляд от нескольких гогочущих незнакомцев, а после даю себе еще одну маленькую отсрочку — иду в кабинку. Занимаюсь личными делами. Восстанавливаю дыхание. И это очень комично — репетировать улыбку, пока присаживаешься на унитаз, пытаясь не коснуться сидушки. Клубы — действительно весело... да.

«Забавнее» становится, когда я поправляю юбку и собираюсь выходить. За дверкой слышится... противоестественная возня. Сродни... лихорадке. Я хватаюсь за ручку, но почему-то торможу, прислушиваясь к звукам тщательнее. Обрывистые пыхтения... скрежет, суета... смех?...

Смех.

Жуткое хихиканье, тонкое, глухое, безумное.

Я переступаю с ноги на ногу и обувь издает скрип по плитке, после чего... звуки снаружи затихают. Мгновенно. Это пускает по позвоночнику холодный пот и учащает пульс... а потом сердце отключается полностью, потому что хаотичный смех набирает обороты, мелкие шаги ударяют в страх, а ручка двери внезапно дергается, как припадочная, пока дверка начинает трястись от того, с какой силой ее пытаются открыть.

Блять.

Я... что?! Что, блять, происходит?!

Зажимаю рот рукой, выкатываю глаза в ужасе, окунаюсь в тряску и кое-как удерживаю дверь, косясь на шпингалет, который, кажется, оторвется.

— Что вам... что вам нужно?! — заикаюсь в агонии, — Прекратите!

— Френсис... — истошно бормочет безумный юный голос, как неадекватную песенку, дверь неустанно сносят с петель, — Френсис, Френсис, Френсис-Френсис-Френсис...

Откуда оно знает мое имя?!

Кто это вообще?!

Что этому надо?!

Я не могу терпеть, мне нужно что-то сделать, нужно отсюда выйти, открыть дверь... или наоборот не открывать. Флойд меня потеряет и придет. Правильно?!

— Девочка Френсис... — издевается хихикающая тварь, параноидально желая сломать кабинку... она бьется башкой, блять, она точно бьется и башкой тоже!

— Отстань от меня, хватит! — приказываю ором или скулю, не определишь, но ему ничего не истолкуешь, оно не воспринимает, такого не умеет.

Свет моргает. Свет над потолком моргает.

Как отсюда выбираться?!

Если дверь не выдержит, оно нападет первым. У меня есть шанс побороться, если выйду сама. Толкну и убегу. Да? Правильно? Так себя ведут?!

— Френсис... — удары лбом учащаются до треска дерева.

Мне страшно!

Я выпускаю надрывный выдох паники и дергаю шпингалет, прежде чем распахнуть дверь, но не учитываю, что она открывается в мою сторону, хотя это и неважно, потому что на секунду сознание заполонят безумное подростковое лицо мальчика, искаженное извращенной улыбкой, а затем зрение застилается какой-то жидкостью, меня сильно бьют то-ли по лбу, то-ли по глазам, прежде чем посмеяться в последний раз и убежать прочь.

Губы неистово трясутся, вровень рукам, которые бросаются вытирать веки, колени подкашиваются, пульс долбит по всему туловищу, горло сокращается от всхлипов, ступни кое-как переваливаются к зеркалу, наощупь, я включаю воду вслепую и умываюсь с заливистым хныканьем, ничегошеньки не смекая, а потом, когда решаюсь распахнуть ресницы, почти падаю, ведь вижу кровь, уйму крови, я в крови, пол в крови, поверхности в крови, кровь, кровь, кровь, кровь, кровь...

И кровавая надпись на входной двери. Кривая. Стекающая. Нескладное стихотворение.

Девочка Френсис
Сбежала из дома.
Плакала, выла —
Тупая корова!
Скоро умрет,
Крайней сурово.
Флойд не спасет,
Теперь все готово!

Я отшатываюсь со звоном в перепонках, прекращая дышать, а затем спотыкаюсь и падаю, как только главная дверь грубо открывается. Боюсь вновь встретиться с той нелюдью...

Но это, к счастью, заходит Флойд.

Конец первой книги.

________________________
От Автора

Мои нежные, поздравляю нас с концом первой части истории про Френсис и Флойда. Не верится, что мы с вами сделали это, но, да, данный этап завершен, и впереди ждет вторая книга (а может, вероятнее всего, и третья) . Я очень рада дарить вам эмоции и благодарю за то, что вы испытываете весь спектр чувств при чтении моих глав. Спасибо!

Важно сказать, что после «Границы и Грезы» эта книга стала моей личной отдушиной. Меньше стекла, больше тепла — я наслаждалась каждым абзацем и стремилась вложить в буквы всю душу. Надеюсь, у меня получилось.

Первая глава второй части выйдет через неделю. Книга «Живи во мне грехом» откроет все тайны секты, подарит шквал страха и тонну непредсказуемых поворотов. Но, при этом, обнимет неиссякаемой любовью героев, которая лишь усилится и наберет интенсивность (темные постельные сцены еще даже не начали набирать оборот).

Перед чтением второй части я настоятельно прошу изучить метки в слове от автора, понять, какие триггерные темы будут затронуты, и сделать осознанный выбор — браться за книгу или нет

Продажа печатной версии «Спаси меня грехом» произойдет в начале мая 2026 года, то есть через месяц. Я отредактирую текст и буду готова принять ваши заказы. Следите за обновлениями в тгк «Рина Честная»!

Еще раз выражаю вам благодарность и отдаю всю имеющуюся любовь. С нетерпением жду вас на новых страницах моих текстов.

С уважением,
Ваша Рина Честная.